В общем и в частности

Шинсо заходит в квартиру без шума. Его "хэй", которое он выдает, оповещая о своем прибытии, должно быть веселее и громче по всем законам приходящих домой. Хотя это же Хитоши. Это же их дом. И их правила. И тут нет никаких "хэй, дорогой, я дома!". Полуфлегматичное "хэй" кажется таким смешным и таким "для справки", что сколько бы Айзава ни слышал его, все равно тянет усмехнуться. Лучше бы молчал, ей-богу, будто бы Айзава не умеет различать каждый шорох, который производит Хитоши. – Угу, – почему-то отвечает ему Айзава, хоть и не уверен, что тот его из прихожей услышит. Хитоши заходит в маленькую гостиную. Мерзкое скребущее чувство начинает отпускать, и Айзава выдыхает. И его ужасно раздражает то, что Хитоши расценит это как вздох облегчения. Ещё больше его бесит, что это он и был. Шинсо пружинистый и легкий, несмотря на впечатление, которое производит в целом, и унылым "хэй" из прихожей – в частности. Ему уже давно не шестнадцать, и Айзаве кажется, что понимает он это лишь на рациональном уровне. Потому что Шинсо всё ещё горячий, трепещущий и живой. Живой. Хитоши слегка улыбается и присаживается сначала рядом на диван, а потом, когда Айзаву уже начинает вести от его "живости", перебрасывает колено через его ноги и седлает колени. Есть ещё то, что бесит Айзаву в частности. И в эту частность не входят его замеченные облегченные вздохи и замеченные поцелуи в виски – это всё в общем. Прямо сейчас Айзава устало смотрит на Шинсо и правда хочет ударить его. И правда хочет обнять его. Когда Шинсо кладёт свои пальцы ему на затылок, Айзава закрывает глаза и всё же кладёт руки ему на бёдра. А потом роняет лоб в его ключицы и хочет, чтобы всего этого не было. Несмотря на все общности, и частности, и производимые впечатления, Айзава знает Шинсо. И чем старше тот становится, тем светлее становится его тихий омут. И это вовсе не хорошие новости. Потому что он прекрасно понимает, кто водится в тихих омутах. Хорошие новости заключаются только в том, что Айзава не против Шинсовых чертей и светлеющих омутов. Он против только последствий. И того, что Шинсо сам не знает, что с этим делать. Он, в отличие от Айзавы, ещё не понимает, что быть живым с его работой – это очень крутой скилл. Всё ещё горячий, трепещущий и почему-то ещё живой Шинсо иногда не знает, где провести стоп-линию. За это ему и хочется втащить как следует, потому что, нет уж, слишком много замеченных вздохов и поцелуев у Айзавы уже есть в копилке, и сказать "не нарывайся, придурок" будет слишком. Айзава сжимает пальцами бёдра Шинсо, сильно и отчаянно. Шинсо, в противовес этому, мягко массирует его затылок. Айзава просто игнорирует тот факт, что Шинсо знает, как это его успокаивает. – Видел тебя по телеку, – всё-таки выговаривает Айзава, потому что скребущее чувство не дает покоя, даже когда Хитоши рядом. – Классно я, правда? – Ты чуть не сдох. – Скучал бы? – Неа. Айзава врет и знает, что случись бы что с Шинсо – сдох бы и сам. Шинсо тоже знает: это бесит Айзаву, но он понимает, что выбрал его когда-то именно потому, что Шинсо был слишком умён и догадлив. Когда случается подобное дерьмо, где Айзава пытается не сорваться, а Шинсо не понимает, что не бессмертен... противоречивость в воздухе можно потрогать. Шинсо стягивает с его волос резинку, наклоняется, трётся щекой о чужую щёку и прижимается губами к открытой коже под ухом. Айзава ослабляет хватку на бёдрах и кладёт руки на его пояс, ведёт одной выше и выше, и оставляет ладонь там, где бьётся сердце. Живой. От этого чувство злости почему-то набирает обороты. Вот, Хитоши в его руках, живой, а всё равно почему-то рискующий и безголовый, бесстрашный и наивный. Чему Айзава его учил? Чему же он его учил, если сейчас Шинсо так просто раскидывается своим пылающим ресурсом. Идиот. Айзава молчит, а Шинсо всё ещё целует. Противоречие в том, что Айзаве всё ещё страшно, а его долговязого пацана ведёт от адреналина в крови. Шинсо хочет хорошего траха – и на этом всё. Айзава хочет держать свою ладонь на его сердце – и на этом не всё. Только какой смысл будет в хорошей порке, когда Хитоши это нравится. Итак, Айзаве уже давно не двадцать, и у него не встаёт от поцелуев, как у Шинсо. И если сейчас того торкает от пережитого риска, Айзава вообще ничего не хочет иметь с этим общего. Но он не собирается отказываться от мысли, что губы Шинсо где угодно, в данном случае где-то на шее, – это приятно. И руки в волосах – тоже. И раз уж Хитоши сейчас – весь тлеющий огонь, Айзава готов перенести выволочку на чуть более поздний срок. Шинсо слишком... слишком многое начинает сходить с рук. Айзава отстраняет его от себя, быстро стягивает с него футболку и видит довольную улыбку, которую хочется размазать. Какая разница, руки там или губы. Айзава прижимается губами к груди Шинсо и слышит свистящий выдох. – Потом я тебя побью, – говорит Айзава и дергает молнию на его штанах. И в данный момент очень хорошо, что Шинсо знает, что Айзава всегда говорит что думает и делает что говорит. – Я буду защищаться. – Я тебя учил защищаться. У Шинсо стоит убедительно и твёрдо, и на миг Айзава замирает на мокром пятне на трусах, там, где они выделяют розовую головку. Он кусает губы, просто оттягивает резинку трусов и обхватывает ладонью его член у основания. Шинсо ёрзает под кулаком и сжимает пальцы на плечах. Говоря, что Шинсо горячий и трепещущий, теперь можно брать во внимание совершенно все смыслы. Самого Айзаву теперь не ведёт, но колотит, и от диссонанса его даже немного фрустрирует. Он поднимает взгляд на лицо Хитоши и смотрит в его мутные глаза под пеленой адреналина и возбуждения. Тот, видимо, тоже кусал губы, и они немного припухли и блестят, Айзава смотрит, и Шинсо сам наклоняется, чтобы поцеловать его. Чувство фрустрации отступает, и теперь только губы, только губы, только губы. Шинсо прижимается совсем близко, и Айзаве приходится убрать ладонь с его члена и переместить на задницу. Обе руки. Шинсо целуется так, как целуется только в таком состоянии, близком к приходу. Жадно и мокро. В любом другом состоянии Айзаве бы где-то в глубинах души польстило, что он вызывает у него такие чувства. Но сейчас весь Шинсо просто машина для выброса напряжения и секса. Он разрывает поцелуй первый, и Айзава не успевает сообразить, что происходит, а когда до него доходит, то понимает, что Шинсо торопливо стягивает с себя штаны. Айзава тянет его назад, на свои колени, когда Шинсо успевает справиться только с одной штаниной. Плевать. Трусы, правда, остались на месте, но тоже плевать. – Давай-давай-давай, – сбивчиво шепчет Шинсо. Айзава чувствует его руки в своих волосах. Он не видит, но знает, что делает Шинсо: наматывает на кулак и сжимает, оттягивает, и этому не хочется сопротивляться. Говнюк мелкий. Айзава больше не хочет медлить и растягивать. Он снова обхватывает ладонью член Шинсо и начинает водить кулаком по всей длине, не быстро пока, размеренно и старательно, сжимая кулак у самой головки, расслабляя у основания и снова там же сжимая. Шинсо сдавленно скулит, хочет быстрее, но не говорит ничего, потому что в таких ситуациях как правильно знает только сам Айзава. А он ныряет рукой под резинку трусов сзади, проскальзывает средним пальцем в ложбинку между ягодицами Шинсо и трогает его вход. Там влажно и мокро. Айзава перестаёт надрачивать его и снова смотрит в бесстыжие наглые глаза. Смотрит на лёгкую улыбку, и столь редкая мысль в его голове снова начинает искрить: "Блядский Шинсо". Блядский уже подготовленный Шинсо оказался на шаг впереди. Кулаки в волосах опять сжимаются, небольно, Айзава на мгновение прикрывает глаза, а потом вводит в Шинсо сразу два пальца до половины. Шинсо долго мычит, и хватка ослабевает. Айзава продолжает водить рукой по члену и трахать двумя пальцами всё ещё тесное, но податливое тело. Жарко. Айзаве жарко, и это приятно, потому что теперь Шинсо повсюду, не только сердцем под ладонью, а одной большой жизнью в руках. Горячей и трепещущей. Шинсо, который на шаг впереди, потому что знает, что надо им обоим. Делает так, что Айзава думает, что у него есть свой собственный осознанный выбор. Шинсо уже оставляет в покое его волосы и кладёт ладони ему на шею, большой палец касается уголка губ, и Айзава немного приоткрывает рот. Он слышит тяжелое дыхание прямо над своим ухом, потому что всё, что делает Шинсо, – это насаживается на его пальцы и трется щекой о его висок. Айзава делает всё технично и собранно. Рваная дрочка самого Шинсо, конечно, то кидает на самый край, то резко вырывает оттуда, но сейчас всё буквально в руках Айзавы. Внутри Шинсо просто потрясающий, снаружи, черт бы его побрал, тоже, и Айзава просто наслаждается его правильностью и тактильностью. Когда Шинсо начинает трясти слишком сильно, Айзава добавляет третий палец и замирает в нём так глубоко, как может. Вторая рука всё ещё работает, и Шинсо нужно ещё движения три вверх, чтобы кончить. Айзава слегка морщится от слишком громкого стона прямо на ухо. На пальцах его сперма, и он вытирает их прямо о его футболку. Всё равно Шинсо сейчас потопает в душ, как будто ничего и не было. Айзава моет руки на кухне, собирает волосы в хвост на затылке и уходит на балкон курить. Хитоши выходит из душа в одних трениках и шлепает босыми ногами до спальни. Айзава провожает его спину взглядом и понимает, что мерзкий страх отступил, а на его месте сидит тяжелое и тянущее предвкушение. Шинсо снова маячит перед глазами, но уже в футболке. – Идем, – говорит он и разминает кулаки так, что Айзава слышит, как хрустят его пальцы. – Куда? – На улицу выйдем. Тянущее предвкушение усиливается, и Айзава едва заметно улыбается, смакуя мысль о том, что будет сейчас, а потом позднее, ночью. – Я не буду поддаваться, – говорит он. – И я, – отвечает Шинсо. – И сдерживаться тоже. – Обещаете, сенсей? – Ага, – отвечает не сразу Айзава, засмотревшись на слишком лукавое лицо. Всё они оба врут.