Till the End (of Our Lifetime)

Тридцать градусов. Наконец-то. Киллиан улыбнулся украдкой, словно кто-то мог увидеть и укорить в наступлении холодов. Он любил осень, когда температуры ползли вниз, и даже самые упрямо цепляющиеся за лето жители Бостона натягивали куртки и пальто. Зима, конечно, была еще более надежным «союзником», ведь тогда в горожане кутались в шапки, перчатки и теплые шарфы, но пока Киллиан был рад и малому. Любовь Киллиана к холодным временам года не имела ничего общего разбавляющими пейзаж охровыми и огненными красками, романтикой дождей, созданием снежных ангелов и ароматным глинтвейном (ром — отличный напиток в любую пору, спасибо большое). Его радость от наступления прохлады имела совсем другую причину: теперь большинство таймеров будет закрыто, и, к его же счастью, он не сможет считать с запястий число лет, дней или секунд, оставшихся человеку до смерти. Разумеется, останутся те, чье время будет тикать на скуле или лбу, но такие попадались гораздо реже, и короткая передышка от заполоняющих взгляд цифр была как нельзя кстати. Да, черт возьми, наконец-то. Натянув шапку, Киллиан набросил кожанку и привычно взглянул на собственный таймер: двадцать девять лет и столько же дней. Он давно высчитал, к какому моменту нужно завершить дела. Он даже знал, реставрацию скольких картин он успеет завершить. И эта мысль была странно успокаивающей. Киллиан вообще был на удивление спокойным человеком. Выдержанным. Терпеливым. После смерти брата — а он знал в точности, когда это произойдет — Киллиан смирился с тем, что он не может ничего поделать, как бы ни пытался, не сможет ничего изменить. Как любой человек, желающий драться за то, чего хочет, когда-то давно Киллиан отчаянно искал способы заставить таймер замедлить свой неумолимый отчет. С Лиамом — пытался. Но сколько Киллиан ни настаивал на обследованиях, сколько ни умолял брата следить за здоровьем, всё было без толку. Тщетно. И чертов тромб… За горестными воспоминаниями, Киллиан не заметил, как вышел из квартиры и проделал добрую половину своего обычного маршрута до работы. Он передвигался на автомате до того самого момента, как совсем рядом, на узкой улице, не столкнулись грузовик и малолитражка. Признаться, Киллиан не слышал ничего, будто оглох, а происходящее было словно фильм, включенный на замедленное воспроизведение. Он не помнил, как звонил девять-один-один или как бежал в сторону машины и вытаскивал оттуда людей. Для него навсегда останется загадкой, сколько адреналина было в крови, что он смог освободить пассажира и водителя из металлической ловушки еще до приезда скорой и спасателей. Но он отлично помнил, как убегали последние минуты жизни водителя крохотного «форда». В памяти отчетливо отложилось написанное на щеке водителя «восемь минут и пятнадцать секунд». Потом же его с силой оттолкнули в сторону, а шипящее «Дайте мне делать свою работу» вынудило его опуститься на асфальт и безучастно наблюдать, как врач скорой — та самая, что оттолкнула его секундой раньше, выверенными движениями ощупывает ранения и пульс. Киллиану стало почти её жаль. Он знал, что врач — теперь он видел, что это светловолосая женщина с зелёными глазами и сложенными в упрямую линию губами — ничего не сможет поделать. Однако стоило коснуться дефрибрилятору груди мужчины, как цифры, означавшие, как мало ему осталось жить, изменились: к ним прибавилось тринадцать лет и двадцать один день. От шока Киллиан не сразу понял, что пострадавшего мужчину уложили на носилки и уже погрузили в карету скорой. — Эй, вы в порядке? — с улыбкой спросила доктор, и Киллиан с легкостью считал ее гордость. Она явно была довольна тем, что смогла спасти водителя. — Да, — откашлявшись, кивнул Киллиан, — просто впервые своими глазами увидел чудо. — Чудо? — непонимающе переспросила доктор, и Киллиан отчаянно заскользил взглядом по ее одежде и с огромным облегчением обнаружил под накинутым пуховиком бейдж с фамилией. — Чудо-чудо, Свон, — повторил он, с удовлетворением отметив легкое замешательство в глазах женщины. Спустя миг она, видимо, осознала, откуда он узнал ее фамилию и улыбнулась: — Дефибриллятор и не такие чудеса творит. К тому же я сегодня уже потеряла одного пациента. Будь я проклята, если придется объявлять вторую такую же новость чьим-то близким. — Поздравляю, — искренне произнес Киллиан и улыбнулся. Уголки губ доктора дрогнули в ответной полуулыбке: — Если вам не нужна помощь, то я пойду. И спасибо за всё, что вы для них сделали. Но Киллиану не хотелось ее отпускать. Как, черт возьми, ей удалось изменить таймер? Как назло на его обычно остроумном языке не было ни одной подходящей шутки и чего-то хоть отдаленно напоминающего причину задержать доктора Свон. — Во сколько заканчивается твоя смена, Свон? — напрямую спросил он, и глаза врача распахнулись в удивлении. Она явно не ожидала такой прямолинейности. Но у Киллиана всё равно не было другой, более мягкой тактики, поэтому он нацепил самую из обольстительную из своих улыбок и подмигнул. Рот Свон образовал удивленную «О», секундой позже видоизменившись в упрямую тонкую линию. Киллиан уже и не ожидал, что она ответит, когда Свон склонила голову набок и чуть насмешливым голосом она произнесла: — В три. И до того, как Киллиан успел спросить еще что-либо, она поднялась и поспешила к машине скорой помощи.

***

Сосредоточиться на работе Киллиан так и не смог. Сначала он всерьёз пытался, но кисти то и дело выпрыгивали из рук, а после третьей попытки, чуть не отправившей к чертям месяц работы, Киллиан отложил материалы, оттёр краску с пальцев и вытащил телефон. Десять часов утра. До окончания смены загадочной Свон еще пропасть времени. Пропасть, которую Киллиану пришлось заполнить размышлениями. Сегодня он не впервые наблюдал за работой врачей или спасателей, не единожды он смотрел, как они безрезультатно пытались вырвать их лап смерти тех, чей таймер отсчитывал последние секунды. Поначалу Киллиан просто пытался выяснить, можно ли повлиять, отсрочить, замедлить скорость таяния этих секунд. Позже он целенаправленно ходил на спиритические сеансы, лекции и прочие, как оказалось, абсолютно не нужные мероприятия. Киллиан пытался найти способ продлить жизнь брату, но оказался бессилен. Он давно был убежден, что перед лицом близкой смерти бессильны все. Но доктор Свон оказалась исключением из правил.

***

Киллиану было холодно, и его любовь к осенним денькам покидала душу и тело с каждым облачком пара, выдохнутым в прозрачный октябрьский воздух. Каждая секунда, проведенная на лавочке у входа в Бостонский медицинский центр, наполняла Киллиана нетерпением и предвкушением. Около четырех часов, наконец, двери больницы разъехались, и доктор Свон зашагала в сторону Коламбус-парка. — Доктор Свон! — окликнул Киллиан, спеша настигнуть фигуру в красном пальто. Для человека, отработавшего непростую смену в скорой, Свон передвигалась на удивление быстро. — Вы? — ошеломленно спросила она, когда Киллиан оказался совсем рядом. — Я, — подтвердил Киллиан. — Киллиан Джонс, к вашим услугам. — Как ты нашел меня? — прищурившись и сложив руки на груди, полюбопытствовала Свон. — В Бостоне не так много больниц с отделением скорой помощи, а в этом районе вообще одна, лапочка. — Ладно, Шерлок, что тебе от меня нужно? — Угостить обедом? — Я не голодна. Я устала и хочу отдохнуть, Джонс. Спасибо за приглашение, но оставь меня в покое. Какие чудеса бы тебе не померещились, я точно не имею к ним никакого отношения. Помедлив, она добавила: — Еще мне кажется, что тебе пора завязывать с ромом. А то галлюцинации сыграют с тобой злую шутку. — С ромом? — Брось, Джонс. У тебя из кармана торчит фляжка, и я уловила запах алкоголя. Киллиан и правда сделал глотка три, но это не повод называть его алкоголиком с ранней стадией белой горячки. Но до того, как он успел сказать что-либо в свое оправдание, доктор Свон развернулась и зашагала дальше. И вновь его привычная находчивость изменила Киллиану. Он пытался наскрести хоть какую-нибудь идею, хоть что-нибудь, но вместо этого царапал стенки пустого сосуда, попутно вызывая зубовный скрежет и злость. Киллиан смотрел в след доктору Свон, и ее походка, чуть ссутулившиеся плечи и опущенная голова, наконец, натолкнули его на мысль. Преодолев разделявшее его со Свон расстояние, Киллиан схватил ее за рукав — только ради того, чтобы тремя секундами позже взвыть от боли. Доктор Свон заломила его руку за спину и гневно прошипела: — Еще раз позволишь себе подобное, я раздобуду судебный запрет. Усёк? Проигнорировав боль в суставе, Киллиан с вызовом взглянул на Свон, то произнес мягко, успокаивающе: — Ты сегодня впервые потеряла пациента. Поэтому реагируешь слишком остро, Свон. Но я в этом не виноват. Ты в этом не виновата. Нельзя спасти всех. Свон ослабила хватку, но руку не отпустила: — Что ты об этом знаешь, Джонс? — Ничего, — пожал плечом он, не предпринимая попыток вырваться, — я весьма проницателен. И мне показалось, что раньше тебе не приходилось наблюдать за смертью пациентов. Киллиан говорил правду: он действительно догадался. Словно почувствовав это, Свон рвано выдохнула и отпустила его руку. Оценивающе взглянув на него, она отвернулась, а затем совершенно неожиданно для Киллиана всхлипнула. У него было стойкое ощущение, что доктор Свон не относится к числу тех, кого просто сломать и заставить плакать. Особенно перед незнакомым человеком. Тем сильнее захотелось ее обнять и утешить. Что Киллиан и сделал, притянув ее к себе и уткнувшись подбородком ей в макушку. Пока доктор Свон беззвучно плакала, Киллиан сканировал окрестности. Заметив киоск, продающий хот-доги, гамбургеры и кофе, он негромко проговорил: — Идём, Свон. — Я не… — После кофе и сэндвича тебе точно станет лучше, обещаю. Высвободившись из объятия, Свон вытерла слёзы тыльной стороной ладони и кивнула.

***

Киллиана совершенно не удивила любовь доктора Свон к фаст-фуду. Он, конечно, весьма смутно представлял, каково учиться в медицинской школе, но догадывался, что на домашние блюда и приготовление нормальной еды у нее просто не было времени. Проглотив сэндвич с жареным сыром и выпив пол стаканчика кофе (отвратительного, кстати), доктор Свон действительно успокоилась. — Я работаю в скорой уже шесть лет. И в медшколе у нас были практические занятия… Но за все эти годы я ни разу не теряла пациента. Сегодня… у меня на руках умерла женщина лет сорока. Ингрид. Я не смогла ее спасти. Киллиан был в шоке. Не только из-за обескураживающей догадки, но и оттого, что она оказалась истиной. Возможно, доктор Свон не видела в своей практике ничего особенного, но не потерять за шесть лет ни одного пациента? Работая в скорой? Это точно было из области фантастики. — Бостон — мой восьмой город, но я нигде не задерживалась больше года, и ни разу мне не приходилось сталкиваться со смертью пациента. Меня за глаза зовут Спасительницей, — нервно усмехнулась она. — Здесь я спорить не буду, Свон. Сегодня ты была великолепна. — Кстати, почему ты сказал, будто стал свидетелем чуда? — Боюсь, это слишком длинная история, которую я приберегу для другого раза. Фыркнув, Свон улыбнулась. Еще через минуту она поблагодарила Киллиана за поддержку и, сославшись на усталость, поднялась со скамейки. Киллиан не считал себя чрезмерно проницательным человеком, но прочесть эмоции доктора Свон для него не составляло труда. Сейчас в ее глазах отражалась просьба не давить, не пытаться проникнуть в ее внутренний мир, за ее броню. С огорчением Киллиан осознал, что стал для нее лишь незнакомцем, которому можно было единожды излить душу, ведь больше ей открыться некому. Поэтому Киллиан не остановил ее, не попытался догнать и не спросил, когда будет ее следующая смена. В докторе Свон было что-то особенное — ведь она не просто так со стопроцентным успехом спасала жизни людей. В ней была загадка, которую Киллиан намеревался разгадать. И лишь комкая бумажный стаканчик из-под кофе, он сообразил, что не видел таймера Свон. Увидеть — стало первым пунктом в списке.

***

К концу первой недели дежурства у Бостонского медицинского центра олимпийское спокойствие и ангельское терпение Киллиана начали таять. Он перебрал все варианты, когда Свон может заканчивать смену и, вооружившись кофе для них обоих, ждал. Врачи, пациенты, их близкие — люди приходили и уходили, но нужного человека Киллиан среди них не видел. Он назначил себе срок: до конца ноября. Если до этого момента он не встретит доктора Свон, то прибегнет к не очень джентельменским методам, вроде флирта с медрегистратором и выпытывания у той графика работы нужного врача. Удача улыбнулась раньше: утром «черной» пятницы, когда многочисленные охотники за скидками выстроились у входов в магазины, Киллиан заметил Свон выбегающей из здания медцентра. Ухмыльнувшись, он последовал за ней. — Свон! Женщина резко остановилась, но заметив Киллиана, возобновила свой скорый шаг. — Свон, не заставляй мужчину еще неделями обивать порог медцентра. — Я не в настроении, Джонс, — бросила через плечо она и добавила ходу. Киллиан не отставал. — Свон, пожалуйста! Да постой ты, черт возьми. В этот раз, когда она остановилась, Киллиан врезался ей в спину, чем чуть не сбил Свон с ног. — Кажется, всё-таки придется обратиться за запретом, — поправив шапку и скрестив руки на груди, объявила Свон. — Ты чёртов сталкер. — Я всего лишь хотел поговорить с тобой. По-дружески. И угостить кофе, — протягивая стаканчик, содержимого которого никто бы в здравом уме пить не отважился, объяснил Киллиан. — Мне показалось, что тебе не помешает друг, готовый выслушать и поддержать. — Друг, значит, — покосившись на стаканчик, осведомилась Свон. Киллиан кивнул и ухмыльнулся. Ему действительно большего не было нужно. Общение и парочка ответов на мучавшие его вопросы. — Ладно, — согласилась Свон, принимая стаканчик и тут же забрасывая его в урну. — Тебе повезло, что я не чувствую в твоих словах лжи, Джонс. И ты платишь за кофе, — безапелляционно объявила она и направилась к хорошо знакомому Киллиану киоску.

***

Раз в неделю — во вторник или среду, тут уж как выпадало Эмме дежурить — Киллиан встречал ее после ночной смены. И если поначалу Эмма неохотно рассказывала о своих пациентах, едва обмолвилась информацией о себе, то со временем она стала открываться, а по утрам встречать Киллиана улыбкой и, если повезет, остроумной шуткой. Теперь Киллиан знал, что причиной скверного настроения в то утро после Дня Благодарения, было чьё-то грубое замечание о том, что она, Эмма, понятия не имеет, как нужно отмечать семейные праздники или как правильно готовить индейку. (Самым неприятным было то, что эти слова были правдой, что зацепило ее до слез.) Если бы Киллиан знал об этом, то непременно скрасил бы Эмме не только День Благодарения, но и рождественское утро, канун Нового года или любой другой праздник. Но подобные маленькие и большие правды об Эмме Свон открылись ему лишь ближе к середине весны. Киллиан знал, что Эмма мечтала стать хирургом, но не смогла позволить себе хорошую интернатуру. Он знал, что она сирота и что Эмма привыкла рассчитывать только на себя. Он знал, что она невероятно сильна и настойчива, а еще добра, отзывчива и остроумна. Чего Киллиан по-прежнему не знал, так это сколько судьба отвела ей времени на этой земле. И Киллиан по-прежнему понятия не имел, как ей удается перезагружать таймеры своих пациентов. Он даже не знал, делает она это осознанно или нет.

***

Впервые Киллиан увидел таймер Эммы в середине мая. К этому времени их дружба уже переросла стадию редких встреч после работы (для Эммы) и до ухода в мастерскую (для Киллиана). Время от времени они ходили в кино или в любимую закусочную «У бабушки». И Киллиан даже позабыл, что его изначальной целью было узнать, сколько времени ей отведено. Взглянуть на таймер. Найти ответы. Он вообще позабыл о том, что привело его к погоне за недоступной Эммой Свон. Она стала хорошим другом, способным вынести и его похабные шутки, и часовую лекцию о приготовлении красок для реставрации, и двухчасовую документалку. Разумеется, потом могли последовать саркастичные замечания, но даже несмотря на них, рядом с Эммой он чувствовал себя самим собой, живым, нужным и интересным. А еще обещание Киллиана, его изначальное заверение о том, что ему нужна только дружба, давно рассыпалось. Он был влюблен. В усталые зеленые глаза, в ее одиночество и пассивно-агрессивное ехидство, в ее улыбку, в созвездия веснушек на скулах. — Почему ты так смотришь на моё запястье, Киллиан? — с беспокойством спросила Эмма после минутной паузы в их беседе, когда Киллиан таращился на таймер, утверждавший, что его любимой осталось жить меньше шести лет. — Да просто вспомнил, как ты меня отшвырнула в день нашего знакомства. Интересно, откуда в таких изящных руках столько силы? — О, Джонс, спортзал, тренировки. Тебе тоже стоит попробовать вместо сидения в своих мрачных хранилищах, — рассмеялась Эмма и шутливо ударила Киллиана в бицепс. — Оу, больно, — наигранно возмутился Киллиан и начал растирать предплечье. — Тебе придется поцеловать, чтобы мне полегчало. Откуда ему было знать, что Эмма Свон воспримет его шутку всерьёз? Откуда ему было знать, что ощущение от этого поцелуя будет лучшим в жизни? Он давно перестал относиться к Эмме как к другу, но он и понятия не имел, что даже в его душе, которой давно был присвоен статус «не подлежит реставрации», можно вновь различить краски? — Лучше? — приподняв бровь, полюбопытствовала Эмма, на что Киллиан с энтузиазмом закивал, лелея надежду, что это был не последний их поцелуй. Но откуда ему было знать, что позволив проводить себя домой и чмокнув в щеку на прощание, на следующий день Эмма Свон сбежит из Бостона, даже не попрощавшись?

***

Вечер накануне выставок — время самое отвратительное. Потому что нервничают все: кураторы, оценщики и аукционеры, представители музеев и страховых компаний и, разумеется, реставраторы. Киллиана постоянно дергали то к одному полотну, то к другому, будто сговорились свести его с ума. Не выдержав сотого по счету вопроса о соответствии красок оригиналу и достоверности состаривания полотна, он выскользнул из галереи и направился в подвал. Довольный собой, Киллиан переступал через коробки и огибал занавешенные экспонаты, с легкостью ориентируясь в подземном музейном лабиринте. Он уже почти добрел до дальней комнаты, где хранилось несколько невыставленных полотен Айвазовского, когда налетел на фигуру рыцаря в средневековых доспехах, а через секунду его прижало к земле тяжестью лат и оружия. — Черт возьми, — прошипел Киллиан, силясь пошевелить руками. Левая отказалась слушаться, ее вытащить из-под груды металла он не смог. К счастью, правую руку ему удалось протиснуть в карман и, чертыхаясь сквозь зубы, вынуть телефон. Каким чудом, аппарат остался невредим, только Богу было известно, но спустя секунду в трубке, включенной на громкую связь, послышался голос Эльзы: — Киллиан, где тебя носит? Реджина скоро нам головы поотрывает! Выслушав объяснения, Эльза фыркнула, и через полчаса, в течение которых Робин и Уилл высвободили Киллиана из-под доспехов и довезли до ближайшей больницы, он уже сидел в отделении скорой помощи и дожидался результатов рентгена. Когда с этими самыми результатами к его койке, отгороженной от соседней лишь тонкой занавеской, подошла Эмма Свон, Киллиан второй раз в жизни лишился дара речи. — Киллиан? В ее вопросе было удивление, даже шок, капля радости и почти столько же надежды; если бы Киллиан не провел истекший год, задаваясь вопросом, почему она сбежала, то наверное тоже был бы рад ее видеть. — Собственной персоной, — подтвердил он. — Что с моей рукой, доктор Свон? Я могу идти? — Не так быстро, мистер Джонс, — перенимая его манеру обращения, отозвалась она и подошла ближе. Эмма достала крошечный фонарик и направила луч в глаз Киллиану. — С вашей рукой всё в порядке. Косплеить капитана Крюка не получится, — саркатично заметила она. — Если нет признаков сотрясения, то будете свободны, — пояснила Эмма. — Тошнота? Головокружение? Киллиан помотал головой, и на миг Эмма замерла с фонариком в руках. Этой короткой секунды хватило, чтобы взглянуть на ее запястье. Но вместо четырех лет, которые Киллиан ожидал увидеть там, таймер показывал сто шестьдесят семь дней. — Шум в ушах? Слабость? — продолжала задавать вопросы Эмма, но Киллиан лишь изучающе взглянул на нее, холодея от ужасающей догадки. Очередной догадки насчет удивительной способности доктора Свон всегда спасать пациентов. — Со мной всё в порядке, Эмма. Теперь со мной всё в порядке. — Киллиан, я… — Запаниковала? Сбежала? Бросила меня? Да, Свон. Ты не хотела чувствовать и не хотела знать, что я чувствовал к тебе. Что до сих пор чувствую. Не утруждайся объяснениями. — Мне жаль. Возможно, если бы в глазах Эммы он не прочел искреннего сожаления или намека на взаимность, то заглушил бы беспокойство и желание поговорить с ней о ее же жизни, которая на год сократилась вчетверо. Но он увидел их, словно бы прочел в книге. — Выпьешь со мной кофе? — предложил он. — Моя смена заканчивается через час. — Я подожду.

***

— Почему Нью-Йорк? — Здесь мне быстрее всего предложили место, — пожала плечами Эмма. — Ты хоть раз… хотела вернуться? — Не один раз. Почти каждый день, — смахивая слезинку, призналась она. Ее голос был тихим, мягким, приглашающим, искренним. И теперь Киллиан знал, что так Эмма Свон говорит «Я люблю тебя» не произнося слов вслух. Киллиан сплел их пальцы и притянул Эмму ближе к себе, борясь со стойким ощущением дежавю. Он уже один раз утешал ее от потери, от смерти, и то, что сейчас Эмма Свон не ревела, а плакала без слёз означало лишь то, что потерять его, Киллиана, было еще больнее, чем любого другого человека в мире. — Ты мне веришь, Свон? Эмма подняла на него глаза, наполненные непролитыми слезами: — Конечно.

***

Киллиан выбрал два десятка людей, которым оставалось жить меньше недели. Он записал их и отдал Эмме в запечатанном конверте. — Как? — сверив даты, указанные Киллианом, с базой данных морга, спросила Эмма — Я просто вижу, Свон. Сколько кому осталось жить. — И ты всю эту неделю смотришь на меня с жалостью, потому что…? — Я смотрю на тебя не с жалостью, Свон, а с любовью. Но… да, ты права. Год назад на твоём таймере было пять лет. Теперь… — Киллиан развернул к себе руку Эммы, на которой числилось всего 110 дней. — Чуть больше трех месяцев. Каждый раз, спасая чью-то жизнь, ты отнимаешь несколько десятков дней своей. — Что? Это бред. — Я понимаю, звучит странно. Но ты должна мне поверить. И оставить… эти дни для себя. Для нас. Киллиан почувствовал, как по щекам покатились слёзы. Говорить об этом с Эммой было горько, больно, но она заслуживала правду, заслуживала немного времени для себя. Нет, она заслуживала гораздо больше пары десятков дней. Вечность? Тысячелетие? Если бы Киллиан мог их ей подарить, то непременно сделал бы это. — Я не могу, Киллиан. Это моя работа. Я не могу всё бросить из-за того, что ты угадал дату смерти десятка людей и якобы видишь, сколько кому осталось жить. — Эмма… Его слова утонули в поцелуе, требовательном, напористом, с ноткой гнева и хорошо знакомого Киллиану упрямства.

***

— Свон? Ты ведь не спишь? — поправляя сползшую с их плеч простыню, спросил Киллиан. — Нет, слишком много мыслей для того, чтобы уснуть, — поглаживая Киллиана по груди, проговорила Эмма. — Хочешь сказать, что я недостаточно тебя измотал? — Не напрашивайся на комплименты, Джонс. — И всё-таки? — Ты был великолепен, хотя твоему эго комплимент точно не на пользу, — закатила глаза Эмма. — И в чем проблема? — Я думаю над твоими словами. — И? — вмиг посерьёзнев, переспросил Киллиан. — Я могу попробовать… перевестись ассистентом в лабораторию. Они недавно получили грант, вряд ли рассмотрели все кандидатуры на участие в проекте. — Ты всё-таки веришь мне? — Я не знаю, Джонс. Но по твоим словам… если я останусь в скорой, мне останется неделя. Киллиан улыбнулся маленькой победе, кивнул и заправил прядь Эммы за ухо.

***

Дни летели незаметно, плавились под знойным нью-йорским солнцем, испарялись и исчезали. Таймер Эммы безжалостно съедал дни, и Киллиан мечтал лишь об одном: чтобы у них было больше времени. Он не жалел себя, нет. Он даже думать боялся, как будет жить без Эммы. Но он хотел запомнить ее своей любимой, своей женой. Церемония была тихой, для узкого круга — для парочки коллег Эммы и Киллиана и самих молодоженов. Киллиан цеплялся за каждую секунду этого дня, за каждый поцелуй, за каждое фото и танец. — Я люблю тебя, Эмма. — И я тебя, Киллиан. Их поцелуй был нежным, трепетным, одним из первых прощальных поцелуев, которые Киллиан хотел подарить Эмме. Хотя еще больше он хотел подарить ей свою жизнь, свое время. Отдать, поменять. Умереть вместо нее, хоть и знал, что это невозможно. Сердце закололо, словно кто-то вонзил в него миллион иголок, а затем по телу прошлась волна тепла и удивительной легкости. — Киллиан? — хрипло позвала его Эмма. Готовясь к самому худшему, Киллиан взглянул сначала на свое запястье, на котором вместо двадцати восьми лет теперь значилось четырнадцать, а затем на руку Эммы. — Всё хорошо, любовь моя, — успокоил он. — Кажется, чудеса продолжаются. Как и всегда с тобой. — Ты вновь перебрал рома? Или поверил в сказки? — Второе, Свон. И наша с тобой заканчивается «Жили они долго и счастливо и умерли в один день». Ответив на вопросительно вскинутую бровь Эммы многозначительным: «Потом» Киллиан увлек жену в очередной поцелуй.