Люблю - не люблю

Задержи дыханье, повторяя Фонограмму: люблю — не люблю.

Он легко переходит с русского на испанский. И с испанского на русский тоже легко. Лишь иногда, в минуты липкого волнения зависает на пару секунд, выстраивая слова в нужные конструкции. Но это бывает редко. Рычажок переключения работает исправно во всем, что касается языков. Жаль, что он то и дело сбоит, когда касается нечто такого, что и сформулировать-то сложно, не то что объяснить. Дом был в Испании. И в России он тоже был, вот только давно. Одно и то же слово на деле обозначало совершенно разные понятия, которые невозможно было растолковать в паре предложений без долгих пространных рассуждений. Да и слушать их никто бы не захотел. Всем ведь нужен однозначный ответ. И он его давал. Но на самом деле все, что когда-то накрепко связывало его с Россией, давно подернулось рябью воспоминаний, перемешалось множеством других детских впечатлений и осталось реальностью лишь на пленках домашнего видеоархива. Испания стала тем самым настоящим домом, где ты засыпаешь и просыпаешься, где окружающие тебя вещи настолько родные, что ты перестаешь их замечать. Россия все чаще мелькала перед глазами пейзажами, словно из окон туристического автобуса. Она, как радушная хозяйка, водила гостей теми путями, которые не позволяли увидеть неприглядные стороны быта. И Денис метался между ролью гостя и хозяина. А между тем стремительно подступающий чемпионат мира вовсе не приветствовал подобные колебания. Он старался топить их на глубине подсознания, но частички сомнений, похожие на неуловимые пузырьки воздуха, всплывали на поверхность. И все чаще казалось, что все вокруг и он сам лишь зеркальное отражение действительности. Там, дома, в окружении испанцев, мысли очень часто рождались на испанском, потому что испанский доносился отовсюду, а русский только от родителей. Здесь все наоборот. Но каждая мелочь новым пузырьком бродила внутри, и шипела, как газировка, угрожая взорваться. Денис знал, что все это вряд ли скажется на игре, но хотелось оставаться честным с самим собой. В попытке разобраться, он даже пристал с расспросами к Фернандесу. Марио ощутимо напрягся, и, похоже, ожидал то ли развода в стиле Дзюбы (который жутко любил «разговоры за жизнь»), то ли проверку на вшивость (в том же авторстве). И после множества наводящих вопросов и распахивания своей испано-русской души, Денису удалось все же вытянуть из Марио его личную формулу успеха. Она была проста и понятна: абсолютно не важно, привык ты просыпаться под шум пальм или берез, но раз уж встал под флаг определенной страны, то изволь отдать ей все, что имеешь. И для Черышева подобная мудрость отнюдь не стала открытием. Открытием стал матч-открытие. Вот там-то без труда и обнажилось все, к чему он продирался много месяцев. Как только он вложил в результат матча свои голы, так сразу и открылась простая, как три копейки, истина. Он отдал команде себя, вплел мастерство, которому предшествовали годы тренировок, интуицию и рефлексы в один общий узел. Оба гола четко остались в памяти, но вызвали двойственные ощущения. Словно бы и не с ним все происходило, словно бы увиденное и прочувствованное было лишь иллюзией, чужие впечатления через призму экрана телевизора. Но нет. Вот уж нет. Он не сразу подхватил сумасшедший забег Саши, но секунду-другую спустя рванул туда же, в штрафную саудитов. Газон под ногами почему-то пружинил, как беговой трек, и придавал легкость каждому новому отталкиванию. Он видел Сашу, отдающего мяч Роме, а мгновение спустя остались только мяч и чужие ворота. Защитники со сводящими язык именами и вратарь остались какими-то неодушевленными препятствиями, вот только мяч поначалу отскакивал и артачился, не давался так просто. Но и ему пришлось подчиниться в конечном итоге и приземлиться в сетке. А Денис, едва взглянув на ворота, рванул прочь, вдохнул, что было мочи, да так и захлебнулся этим вдохом. Своего выкрика он уже не услышал, тот вырвался на свободу и плавно уплыл на трибуны, чтобы смешаться с ревом болельщиков. И потом, упираясь лбом в газон, он повторил про себя четко выверенные слова, которые, наконец-то, родились через сомнения, ожидания и чистопробную эйфорию: моя игра, моя сборная, моя страна. Вторым же открытием оказался Головин со своим финальным голом. Он умудрился не только поставить решительную точку в матче, но и распахнуть дверь в груди Черышева. И тут же захлопнуть ее за собою. Немного одурев от чудес матча, Денис почти сразу смирился с, пожалуй, самым парадоксальным откровением в своей жизни: можно смотреть на человека годы, а увидеть в одну секунду. К трем словам, которые Денис не колеблясь присвоил себе, очень плавно и естественно прибавилось четвертое. Мой Головин.

***

Вечер накануне матча с Хорватией проходил в тишине. Говорить о футболе не хотелось, а о чем-то другом не получалось, поэтому команда разбрелась по этажу, и каждый искал свои собственные занятия. Денис, например, обнаружил Игнашевича и Дзюбу за шахматной доской. Артем ерзал, хватался попеременно то одной, то другой рукой за голову, но продолжал сидеть. Сергей выжидающе смотрел на него. Денис постоял над ними секунд пять, прежде чем решился открыть рот: — Помогает? — Тренирует выдержку, — пояснил Сергей. — И умение сосредотачиваться. — Угу, — буркнул мрачный Артем, — отвлекает, — и уставился на доску. Самедов же предпочитал гордое одиночество в обнимку с книгой. Денис наклонился, пытаясь разглядеть название на обложке, и уважительно поиграл бровями, — «Доктор Живаго». Саша в ответ ухмыльнулся: — Жена всучила. Как снотворное. Хочешь одолжу? Гарантированно вырубает через полчаса. Черышев покачал головой, улыбаясь, и отправился дальше бродить по коридорам. Как и большинство сборников, он крутил в руках телефон, время от времени пролистывая новостные ленты, но информация не оседала в голове, а лишь отправлялась в хаотичное путешествие по глубинам подсознания. Он знал, что где-то рядом точно так же слоняется Головин. Их пути-дорожки, у каждого свои, уже приводили к общим перекресткам, и отправляли дальше. И по всем законам очень скоро они должны будут пересечься вновь уже в тупике. И Денис не понимал до конца, хочет ли он этого или нет. То самое второе открытие на первом матче все никак не хотело закрываться, а наоборот обрастало подробностями, причинами-следствиями, выводами… Он видел Головина уже добрую тысячу раз и столько же раз болтал с ним, но только теперь все эти встречи обрели совершенно новый глубинный смысл. В один момент что-то щелкнуло, переключилось в голове, и вот уже никак нельзя было отлипнуть от Саши, оторваться по-настоящему, отвлечься, забыть. Потому что постоянно тянуло туда, где он, тянуло так, что становилось страшно. Страшно от собственных желаний, от причин этих самых желаний. За Сашей интересно было наблюдать всегда: особенно за неуловимым переходом от полного раздолбайства до предельной собранности. И это ему удавалось особенно легко. Глядя, как перед матчем Саша наводит красоту на модном полуирокезе, Денис не секунды не колеблясь, ныряет рукой в шевелюру, разрушает укладку и смеется: — Эй, футболистов не за прически любят! — Да ты что? — нисколько не обижаясь, подхватывает Головин, притворно цокает языком на всю раздевалку и качает головой. — Придется теперь отписываться от Неймара в инстаграме. А спустя несколько минут на поле выходит совершенно другой человек, который словно охотничья гончая обостряет все чувства до предела, замирает и выжидает, когда следует, чтобы молниеносно взорваться в нужный момент. И самое главное, что подкупает Дениса, что, как ему кажется, роднит их, — Головин не зависит от настроения, не дает ему контроля над собой. Испания тяжело далась им всем. Черышев по обрывкам фраз, которые выдыхал Саша, вытирая потное лицо, и по его гримасам понимал, насколько тот измотан и взвинчен. Взвинчен импотенцией в атаках команды, тем, как от усталости и от нервов, которые не всегда получалось загнать поглубже, мяч не держится в ногах, и тем, что один за другим рывки к чужим воротам, которые выжимают остатки сил, заканчиваются ничем. Головин вышел на точку и пробил, похоже не задумываясь, быстро, сильно и четко. Черышеву оставалось только повторить, попутно мысленно обматеря Рамоса, который влез со своим мнением прямо перед ударом. По-испански обматеря. И после матча, они каким-то непостижимым образом шли параллельными путями, обходя друг друга стороной. А когда, наконец-то, столкнулись взглядами, измученный разум Дениса затопили миллионы мыслей вперемешку с эмоциями. Он внезапно подумал о том, что пока сам мучился решением конфликта о своем национальном самоопределении, Саша находился под тяжелейшим давлением. И все это в двадцать два года — сборная, чемпионат в родной стране, взбесившиеся СМИ, и робкая надежда на успех, готовая рассыпаться в любой момент. Он смотрел, как Саша пытается улыбнуться, как улыбка эта борется со спазмом в горле, как слезы выступают на глазах, и тонул в душной усталости, необъяснимой тоске и смущенной нежности. Они тогда так и не подошли друг к другу, но сцепились немыми взглядами сквозь размытую пелену слез. Именно после Испании Денису показалось, что Саша чуть закрылся от него. Обычные для них болталки-смешочки либо исчезли, либо приобрели вымученный характер, и Денис молился, чтобы это объяснялось всего лишь эмоциональным напряжением перед матчем с Хорватией. И в глубине души знал, что это не так. Томимый вынужденным бездельем, Черышев в итоге добрел до открытой террасы, где и остался продавливать диван и бездумно копаться в собственном инстаграме. Где его и нашел Саша. — О, — прокомментировал он, бесцеремонно, в стиле Дзюбы, заглядывая Денису в телефон, — запятые у тебя по ходу платные? — Что? — нахмурился Денис, наблюдая, как Саша опускается на противоположную сторону дивана. — Запятые, говорю, почему игнорируешь? — кивнул он на телефон в его руках. — А, понимаю… — скривился в нахальной улыбке, — полуиспанцу простительно теряться в великом и могучем. — Иди ты! — беззлобно огрызнулся Черышев, вновь пролистывая свои посты. Запятые там и правда были в дефиците. — Чего это ты такой веселый? — Дергаюсь, — признался Головин и вздохнул, отворачиваясь и стирая улыбку с лица. Денис молча уставился на худой, угловатый мальчишеский профиль. Он пытался подобрать слова поддержки, зная, что они не помогут. Он и сам чувствовал то же самое: желание, чтобы четвертьфинал прошел побыстрее, и чтобы он не наступал никогда. Волнение и потаенный страх излечивался только свершением того, что пугает, и в то же время, сделать этот шаг было сложнее всего. Поэтому он брякнул первое, что пришло в голову. — Полуиспанец, — передразнил он, встречая удивленный взгляд Головина. — Этот полуиспанец, между прочим, отлично помнит, какая классная рыбалка была под Нижним. Любишь рыбалку? — Люблю, — кивнул Саша и снова улыбнулся, переключился, как будто и не грызли его сомнения минуту назад. — Уху тоже люблю. — А еще люблю море. И песок. — А я гальку люблю. Вот как здесь, — кивнул Головин в сторону города и поинтересовался, пересаживаясь поудобнее, — У нас что, сеанс успокоительной терапии? — Да нет! — рассмеялся Денис, наблюдая, как Саша откидывает голову на подлокотник и складывает руки на груди, имитируя пациента на приеме. — Просто надо же как-то отвлечься. Игнашевич вон Артема к шахматам приобщает. — Уже не приобщает, — сообщил Головин. — Артем сбежал в номер и притворился мертвым. Пол-этажа теперь слушает храп этого мертвеца. — О, о мертвецах… Я триллеры люблю. — Я тоже, — кивнул Головин. — Прикольная такая ромашка получается — любит- не-любит. — Вот ромашку не люблю, — скривился Денис. — Знаешь, в Испании черный чай почти не пьют, только кофе. Зато среди сторонников здорового образа жизни популярен ромашковый чай. По мне так просто сено! — Не, сено я люблю, — довольно протянул Саша и тут же уточнил, — в смысле лежать на нем, а не вилами ворочать… Реки, рэп и картошка. Подушки, машины и духи. Школьные предметы, обувь и времена года. Денис ловил себя на мысли, что они даже не особо слушали друг друга, просто говорили первое, что придет в голову и блуждали где-то внутри себя. Каким-то непостижимым образом они нащупали ниточку той легкости, которая раньше всегда присутствовала в их разговорах, и Денис больше всего на свете боялся сейчас, что она выскользнет из рук опять. Он улыбался, глядя в смеющееся лицо Саши, которое неизменно приобретало плутовское выражение. Возможно, нахальства этой самой улыбке придавали чуть кривоватые верхние зубы Головина, и Черышев уже даже не гнал от себя странное желание провести языком по этим острым резцам. И порезаться. И смешать кровь со слюной… — Пенальти не люблю, — выдохнул Саша и снова сник. — Опять футбол, — укоризненно покачал головой Денис и вдруг заявил с вызовом, — А я вот вишню люблю! — Я тоже люблю вишню, — через паузу подтвердил Головин. — И апельсины. — И апельсины. — Все в Испании любят апельсины, — Саша произнес это неожиданно серьезно, разом сводя на нет полушуточную беседу. Денис подхватил его тон. — В России я люблю их сильнее… Со стороны они явно напоминали полоумных шпионов, которые несут полную ересь и которая, тем не менее, является вполне понятным шифром. Не двигаясь и не отводя взглядов, они продолжали сидеть молча, ища что-то на дне зрачков. Во всяком случае, Денис точно искал — ответа, знака, предупреждения. Время бежало вперед, и тишина уже никак не могла сойти за обычную паузу в разговоре. Наоборот, атмосфера нагнеталась сильнее с каждой секундой, а зрительный контакт становился все опаснее. Ужаснее всего было то, что Денис совершенно не понимал, чего от него хочет Головин, да и хочет ли? Он терзал и парализовывал его своим взглядом, привычно светлые глаза клубились темно-серыми тонами и не выражали ничего, кроме выжидающего интереса. Рука Черышева нервно дернулась, он и сам не знал, что собирался сделать. В этот момент Саша опустил голову и пробормотал тихо: — Такой бред… — Да, бред, — глухо произнес Денис, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, и как что-то оборвалось там внутри. Ниточка выскользнула. А они с Сашей вернулись на свои дорожки. — Что мы интересно завтра будет говорить? — совершенно обычным тоном продолжил Головин, поднимаясь на ноги и направляясь к выходу с террасы.

***

После Хорватии говорить не хотелось. Слова повисли на поле, в раздевалке, они отложились в микросхемах диктофонов, фото и видео-камер. Несколько самых тяжелых слов пробежали по телефонным проводам. И все застыло. Далеко за полночь мысли с кисловатым привкусом «недо» продолжали крутиться в голове. Недожали, не дотерпели, не дотянулись, не смогли. Теперь, когда полуфинал помаячил прямо перед носом и исчез, стало совсем обидно. Денису даже казалось, что зря они вообще оказались в плей-офф, ведь, чем дальше проходишь, тем сложнее возвращаться назад. Он бы уже сидел в Испании, а не лежал неподвижно, как труп, на кровати и не рассматривал белеющий в темноте потолок. И не сопротивлялся бы мыслям о Головине, мыслей бы не было. Нет ничего хуже наблюдать за серией пенальти со скамейки. Лучше бить мимо ворот или прямо в руки вратарю, чем сидеть и смотреть. В этом Черышев был уверен, потому что до сих пор помнил ощущение полнейшего бессилия. Оно висело свинцовых грузом на руках, оно опутывало ноги цепями. Лучше отбегать еще сто двадцать минут, чем дохнуть под этой тяжестью. Во время пенальти Головин был рядом. Денис своим плечом чувствовал его плечо. Казалось, они в одной электрической цепи, не оторваться. И от каждого нового удара потряхивало обоих. Прошедший матч все же сделал свое дело, он отпустил тормоза. Кулак, в котором крепко сжимались воедино тело и разум, разжался. И пока мышцы продолжало чуть сводить, Денис окончательно впустил Головина в голову. Он прослеживал весь свой путь на чемпионате, и мог теперь нанизывать, как бусинки на четки, каждый взгляд и прикосновение. Но был ли в этом толк? К чему анализировать, если хотелось тихо подвывать при одном лишь воспоминании о забитом хорватам мяче несколько часов назад? Он, если честно, и сам не до конца понял, как забил, наверное, просто сработал инстинкт, натренированность, талант, нога Бога… Да и не помнил он толком ничего из тех минут, одни обрывки сменялись другими. Но когда он распластался на газоне и не замечал ничего, видя только кусочек неба сквозь пелену чистого счастья, он четко знал, чьи руки коснулись его первыми. И кто склонился над ним, крича какую-то бессмыслицу. И чье дыхание охлаждало залитую потом шею. Но это происходило на поле и словно в другой жизни. Сойдя с газона, они вновь побрели разными дорожками, и теперь Денис знал, куда именно они ведут, и не видел в обозримом будущем перекрестка. В кромешной тьме он потянулся к телефону на тумбочке. Вспыхнувший слишком ярким светом экран возвестил о том, что ночь достигла своего пика. Терпение и силы Дениса тоже. Поэтому наплевав на все условности, он быстро набрал несколько слов — «Выходи в коридор». Саша не спал, это точно. Да никто, черт возьми, в эту ночь не спал! Босиком он ступил за порог, и почти сразу дверь отдаленного номера отворилась и выпустила Головина. Денис застыл, наблюдая, как Саша тихо и осторожно ступает в мягком свете тусклых светильников, и как ежится, вряд ли от холода, скорее от нервов. — Чего? — почти не разжимая губ, спросил он и резанул Дениса пустым, равнодушным взглядом. Тот помотал головой. — Пойдем. В молчании они дошли до знакомой террасы. Она почти целиком тонула во мраке, свет пробивался только из коридора, а дальний угол виднелся в белесой полоске света от фонаря. Едва открыв дверь, Денис обогнул ее и прислонился спиной к стене рядом, словно бы спрятался. Протянул руки и на ощупь привлек Сашу к себе. Головин не сопротивлялся, когда Денис устраивал руки на его плечах и склонял голову. Он застыл, как манекен. А Черышеву уже было все равно, как это выглядит со стороны, он бы ни за что не отпустил его просто так. Да он и не представлял, как сможет пережить эту ночь иначе! Цепляться руками, чтобы устоять, и дышать урывками, чтобы надышаться, — вот что стало главным теперь. А еще прекратить это выматывающее хождение по разным дорожкам. И если нужно было переплести их вот так самому, то он это сделал. — Чего ты? — едва слышный шепот Саши пробежал мурашками по шее. Денис открыл глаза. Они продолжали стоять в темноте, укрытые ночью, окутанные тяжелым просоленным воздухом, от которого кровь бежала быстрее по венам. От него ли.? — Ничего. Просто устал. Тяжело очень. Что услышал Головин в его словах тогда, Денис не узнает никогда, вот только он тут же навалился, теснее прижимая его к стене, и практически повис, утыкаясь лбом в плечо. Черышев лишь покрепче перехватил руками его спину, цепко впиваясь пальцами в ребра. Ему казалось, что он слышит отдаленный шум моря, что робкий ночной ветер приносит горьковатый аромат цитрусовых деревьев. А может просто в ушах грохотало, заходилось отчаянным стуком сердце Саши. И Денис цеплялся за стремительно растущую надежду. Что если и Саша бродил вокруг да около, лишь для того, чтобы стала возможной эта ночь на террасе, когда сопротивление и трезвые размышления проигрывают острой необходимости чужого тепла? Он летел вслед за этой надеждой, поднимался все выше, отрешаясь от всего земного. И не чувствовал больше тяжести чужого тела и дрожи собственных ног. Реальным осталось только прерывистое дыхание через раз. А вот тело постепенно наливалось пульсирующей кровью и накатывало волнами вполне земного возбуждения. Почему-то стало невыносимо тесно, и когда он ощутил влажность губ на своей шее, тело прострелило мучительной судорогой. Он заерзал, хаотично заскользил ладонями по спине Саши, шумно и жадно задышал, подчиняясь инстинктам, впился зубами в край футболки. И в этот момент Саша чуть отстранился. Вот тогда стало холодно по-настоящему. Терраса гостеприимно приняла ночной ветер с моря, который оседал влагой на коже и которому, похоже удалось остудить то, что секунду назад горело. Саша все равно стоял слишком близко. Они сверлили друг друга взглядами, и Денис боялся представить, что же можно прочитать в его глазах. Потому что очень четко видел, как спадает пелена безумия у Саши, как возвращается его знакомое, серьезное, но такое холодное выражение лица. Он не пытался уйти и больше не приближался. Стоял и смотрел на Дениса, иногда прикрывая глаза в такт глубоким вдохам. А у Черышева безвольно повисли руки, он понимал, что момент безвозвратно упущен и злился на всех и каждого. Смотрел на Головина с наглым, презрительным вызовом и молчал. Он никак не хотел замечать то, что плескалось в глазах Саши: растерянность и почти детский испуг. Зато мгновенно ощутил бронированное стекло, возникшее между ними — не пробить ничем. Он смотрел на Головина сквозь это стекло и бесился с каждой секундой все больше. Уже знакомое бессилие опустилось на спину, вот только теперь рядом не было крепко прижатого чужого плеча. От бесконечной усталости подгибались колени, ему хотелось сползти по стене и распластаться на деревянном полу. Смешаться с утренней росой. В коридоре послышались чужие шаги. Саша дернулся и повернул голову, теряя зрительный контакт. Потом сделал шаг, другой, оглянулся на Дениса. Тот театрально взмахнул рукой: вали, мол! Все. Денис закрыл глаза и откинул голову, ударяясь ею о стену. Невозможно, невыносимо было длить эту муку! Какого черта, он должен стоять перед ним с эрекцией в штанах и не знать, куда деть руки. Перед тем, кто казалось, разобрал душу Дениса на ниточки, намотал на кулак и держал на расстоянии вытянутой руки — нет-нет, вот так, не дальше и не ближе! Но теперь все. Конец. Конец чемпионату. Всему конец. Только что ему теперь остается? Вернуться в Испанию и жрать апельсины прямо с кожурой? Чтобы кислота и горечь выжигали нутро? Что? Он не услышал, как Саша осторожно взялся за ручку и медленно прикрыл дверь. И как лязгнул металл защелки тоже не услышал. Когда теплая ладонь чуть сжала обнаженную кожу предплечья, он распахнул глаза. Головин вновь подошел слишком близко, и вновь подрагивал не от холода. Измученные, измочаленные мысли понеслись галопом, наскакивая друг на друга, обгоняя. Раздражение еще кипело внутри, и первым порывом Дениса было оттолкнуть Сашу, если бы не глаза… На матовом лице лежали ночные тени, а вот глаза светились влечением, шальным мальчишеским безумием. Он сам потянулся к Денису. Саша целовался жадно и немного неуклюже, а Денис, как и хотел, задевал языком острые кончики зубов. Южная темная ночь стремительно отступала. В предрассветных сумерках влажно блестели вспухшие губы. — А если бы мы выиграли? — А мы и выиграли.