Узник

      Война закончилась победой Альянса, но нет ни облегчения, ни радости. Слишком многое поставили на карту, слишком многое утратили. Поле боя усеяно трупами, так и тянет отвести взгляд. Дать волю эмоциям. Полегчает… Непременно полегчает, но статус Каге — не положено. А сердце стонет, молит разрешить.       Мей раздражённо выдохнула, пальцами поддела чёлку. Ветер неприятно оцарапал веко. Как давно она не открывала правый глаз, не позволяла солнцу касаться его? Десять лет, пятнадцать?       — Мизукаге, ты как? — пробасил слева Райкаге.       Совсем расслабилась, забылась. Мей отдёрнула руку от лица, и чёлка послушно скрыла тайну.       — Сколько мужчин полегло на этой войне, а я всё ещё не замужем.       Так привычнее, и оправдания излишни.       — Боевой?       Мей кончиком языка провела по нёбу, и вопрос остриём сенбона воткнулся в глотку. Неужели годами формировавшаяся маска дала трещину? Перед лицом последствий войны или с возрастом сноровку теряет?       Мей повела плечом, спрятала обрывки воспоминаний за завесью смущения и стыда. Эй заметил, тактично отступил.       — Что с телами?       Райкаге сел на корточки, ладонью провёл по пропитанной кровью земле.       — Ничего, — Эй поднял голову, призывая оглядеться.       И только сейчас Мей заметила суету ирьёнинов, услышала шёпот и плач их чакры. Раненых много, медиков не хватает. Больше половины так и не дождавшись помощи, присоединятся к почившим товарищам.       — Я займусь.       — Рассчитываем на тебя, — поднявшись, вздохнул Райкаге, — Мадару заберут коноховцы, — громче кинул он напоследок, растворяясь в шуншине.       От этого имени Мей передёрнуло. Перед глазами всплыл образ не того, с кем сражались пятеро Каге и позорно проиграли, а ублюдка в маске на совете. Высокомерного узурпатора, чья чакра раскаляла воздух. В том помещении, под его пристальным взглядом Мей чувствовала себя странно, словно не первый раз она сталкивается с ним. Слышит этот голос.       — Нет!       Крик Наруто вывел из прострации.       — Учиха Обито — герой!       Слова резанули так, что лёгкие скрутило. Герой? Отступник, что развязал войну — герой? Мей обернулась. Наруто в окружении нескольких шиноби из разных селений, жестикулируя рукой и размахивая перебинтованным обрубком, рассказывает о несокрушимой воле друга сенсея и неистовом желании исправить ошибки прошлого. Стало быть, в глазах Конохи, которая смотрит через призму джинчуурики Кьюби и Какаши, Учиха Обито и правда — герой.       Мей отрешённо посмотрела в небо. Оно такое же, как в тот день, когда она провожала родителей на миссию, даже форма облаков совпадает — катана, кусаригама, а меж ними водоворот. Тогда ей подумалось, что это хороший знак, ведь оружие мамы смертоносная катана, отца — дьявольский кусаригама и техники их, по словам сокомандников, вихрем сметают врагов, что у противников нет и шанса. Казалось, небеса на её стороне. Ошиблась. Они провалили задание. Ни трупов, ни могил, а спустя время последнего представителя клана Теруми заклеймили выродком предателей. Вопрос — почему — мучил кошмарами, и вера в родителей постепенно начала угасать. Лавка традиционных для Киригакуре сладостей опустела. Детский фартук сменился тяжёлым нагрудником, а нежные руки, познавшие лишь мягкость теста, огрубели от постоянного контакта с рукоятью куная. Каналы чакры горели, самостоятельная практика с припрятанными от селения свитками, содержащими техники Кеккей Генкая, зачастую заканчивались ожогами. И не выплакаться, не помощи попросить. Старые тряпки заменяли бинты, пыльные доски давно перекошенной хижины — госпиталь. Голодно, холодно и одиноко.       Мей поднесла указательный палец к губам, предостерегающе останавливая плач той слабой, ищущей поддержки, девочки. Не время, не место.       — Печать Туманных Оков, — вполголоса произнесла Мей, активируя технику.       Пространство вокруг окутал туман, обволок собой окоченевшие трупы, и коконы спустя мгновение преобразовались в свитки. Запечатывающая техника, единственное чему она научилась, будучи в АНБУ Киригакуре.       Потребовалось четыре захода, чтобы очистить территории от последствий кровопролитных битв. Тело напомнило о себе на втором, но Мей упрямо игнорировала предупреждения. Упасть без сил — осознанное желание — и разум чист, и в груди не скребёт. Одно гложет — посторонняя помощь. Передвигаться самостоятельно ближайшие несколько дней она не сможет. Коконы опустошают её, как Цунадэ стопку саке. Не успеет отёко наполниться, как очередной застывший в неправильной для погребения позе труп выпивает чакру. Та проникает в систему циркуляции, разогревает мышцы, и тело, расслабившись, облегчённо выдыхает. К тому времени, как свитки доставят домой и техника её развеется, усопшие будут выглядеть так, словно заснули. Навечно.       Когда на поле боя прибыли бывшие телохранители Четвёртого Хокаге, чтобы с помощью телепортации перенести, как оказалось, одного из основателя Конохи, она в последний раз взглянула на Мадару. В голове проскользнула мысль, что он лучше того, кто притворялся им. Учиха Мадара, судя по тактике ведения боя, не прятался за чужими именами, не приписывал себе подвиги, которых не совершал. И уважение к нему, как к исключительному бойцу, шиноби и человеку не смыть водой и не выжечь лавой.       — Мизукаге, — отвлёк от размышлений немного встревоженный голос Эя, — тебе бы не помешал осмотр ирьёнина.       Мей на совет коротко кивнула, с подачи сильной руки Райкаге медленно поднялась с колена. В отличие от большинства она всего лишь истощена, так что в медиках нужды нет. Что ей действительно нужно — так это отдых.       Дорога в Киригакуре стала настоящим испытанием. Никогда ещё она не казалась такой долгой и выматывающей. Чем дальше оказывались свитки, тем больше чакры требовалось для поддержания запечатывающей техники. Оставаться в сознании — необходимое условие. Джинчуурики стали бы спасением, если бы регенерировали так же быстро, как чесали языками, но, увы. Би едва не умер — биджуу с трудом смог запустить сердце, а Наруто… Кого-кого, а его она видеть и слышать не хотела, и причин для подобного поведения не было, и разум понимал, но нутро упиралось. С трудом, скрипя зубами, но ей удалось доставить павших шиноби домой.

***

      Мей узнала о лишнем свитке по прибытии в Киригакуре от Чоджиро. Чей труп скрывался в коконе, стало известно только на вторые сутки, ближе к вечеру, после похоронной процессии. Мей не поверила, когда получила донесение от помощницы, потому решила проверить лично, запретив осведомлённым распространяться. Не хватало ещё после войны увязнуть в международном конфликте по собственной глупости и недальновидности. Что делать — отправлять весточку соседям или скрыть информацию за печатью, рискуя мирным договором — решится на месте.       Мей медленно спускается по узкой, витиеватой лестнице, ведущей к тёмному прошлому. Каждый шаг отскакивает от стен и эхом растворяется в едва освещаемом пространстве. В той комнате, что находится в конце подземного коридора под резиденцией Каге, заключён отступник, смерть которого для всего мира шиноби неоспоримый факт.       Она дрогнула, когда стальная дверь, щёлкнув, со скрипом отворилась. Смрад гнили и заплесневелых стен нещадно резанул по носу, сбрасывая с воспоминаний оковы. Именно здесь она сдавала экзамен и лишила жизни выпускников, погребла под лавой и выжгла в памяти имена всех погибших.       Ей часто снится это помещение, неподдельный страх в глазах подростков и обнажённые клинки. Снятся те, кто отказался принимать участие в смертельной схватке между товарищами и то, как легко экзаменаторы вспороли глотки смельчакам, бросившим вызов политике Мизукаге. Ей повезло родиться с улучшенным геном. Кровь пробудилась, когда град отравленных сенбонов едва не отправил к праотцам. Лава окутала тело и волной смыла всё живое, в том числе и экзаменаторов. Мей не забудет взгляда Ягуры, словно он наткнулся на клад, что позволит селению выйти из войны победителем. Должность главы АНБУ, статус, новый дом — за убийство двадцати семи человек, десять из которых не достигли и восьмилетнего возраста.       Мей выдохнула, переступила порог так, словно опасалась ловушек, хоть и знает, что их деактивировали задолго до её назначения на пост Каге. Первый приказ, который получила напрямую от старейшин после официального объявления о смерти Четвёртого. С предыдущем правителем Киригакуре до сих пор много неясностей. Никто не знает о его делах. Связях. Много вопросов, столько же сомнений, и доказательств причастности к ужасам в селении нет. Ни одного задокументированного приказа, ничего о миссиях выше ранга «B» и деятельности АНБУ. Больше половины шиноби с десятилетними пробелами в личном деле. Но что важнее — ни одного секретного свитка с запретными техниками первых трёх Каге. Каратачи Ягура унёс тайны в могилу и остаётся только надеется, что со временем утраченные знания вернутся в Киригакуре но Сато.       Мей прошла вглубь помещения. Единственный факел колыхнулся от потока воздуха, очертил стан неожиданного узника. Ирония. Узнай герой Конохи, что узурпатор выжил, позволил бы другу наставника коротать время в темнице Скрытого Тумана?       Взгляд внимательно прошёлся по заключённому. Из одежды — обглоданные штаны. Тело половинчатое, в кровоподтёках и трещинах, местами следы отмирания плоти. На подбородке сгусток крови. Неплох, несмотря на седину и увечья.       — Учихи просто красавцы, жаль с головой проблемы. Столько девичьих сердец без ласки и любви.       Мей мысленно усмехнулась от собственной реплики. Маска капризной девицы, жаждущей найти спутника жизни и выйти замуж, так срослась с ней, что порой смазываются границы уместного. Ей нравятся статные мужчины, нравится флиртовать. Оценивать. Размышлять, но не более.       — Теруми Мей, — протянул лже-Мадара, впиваясь колким взглядом, — не перестану удивляться твоей стойкости, — цепи лязгнули, и кусок плоти с предплечья противным звуком шмякнулся на каменный пол.       Мей молчит, наблюдает, как с подбородка стекает кровь, как морщится лицо, стягивая изуродованную шрамами правую половину, и набухают вены у висков. Как вздымается грудная клетка, и сжимаются кулаки. Живой. Вопреки всему живёт и дышит.       Она слышала, что сильная чакра способна поднять мертвеца, но никогда не верила в россказни старожил селения. Время показало — напрасно. Наруто всем поведал, что тело Учихи Обито рассыпалось в измерении Кагуи. Тогда, как он оказался в туманном коконе с символом Киригакуре? Мей пришла проверить, не ошиблись ли подчинённые. Нет, не ошиблись. Перед ней Учиха Обито. Тот, чей шаринган сверлил на совете Пяти Каге, чей голос и чакра казались знакомыми. И возникают вопросы — почему и откуда?       — Ты будешь посильнее Ягуры. Он свихнулся раньше, чем я предполагал, ты же при уме и Каге стала.       Его слова пропитаны ядом. В глазах презрение, даже ненависть. Кто бы мог подумать, обиженный на весь мир Учиха, как пацан выплёскивает неудачи на окружающих. Выжил — живи, попался — смирись, а если смерть пришла по твою душу — умри с честью, как подобает истинному шиноби. Вот только Учиха Обито — не шиноби, и мужчина так себе. Во всяком случае, не в её вкусе.       — А была подстилкой…       Незаконченная фраза током шарахнула по телу, проникая в самые отдалённые уголки сознания. Мей бегло окинула узника. Шрам на лице, тембр голоса, руки, даже запах — знакомо всё. Откуда ей знать, насколько сильны его пальцы и каков он в пылу ярости? Потребовалось немало усилий, чтобы выражение лица сохранить неизменным.       — … моей.       Стены содрогнулись от его смеха на грани истерики и безумия. Руки предательски задрожали. Мей завела их за спину, не сводя взгляда с узурпатора. Издёвка, насмешка. В его глазах смешалось всё. Он наслаждается её растерянностью, непониманием.       — Каково это, Мизукаге-сама, потерять десять лет жизни? Ни записей, ни воспоминаний. Личное дело — чёрное пятно.       Мей стиснула кулаки, ногтями впилась в ладони, и боль мгновенно привела в чувства. Его слова задевают, но не лишены смысла. Нет ничего, чтобы она смогла найти в залежах мудрости и библиотеке свитков с надписью «секретно». Мей уверена, он осведомлён о Киригакуре больше, чем советники и старейшины, знает о её жизни больше, чем она помнит. Ей нужны ответы и она получит их, во что бы то ни стало. Но… что это? Он ведёт себя иначе, чем на совете Каге, будто…       — Больно?       Чёрные глаза на миг сверкнули яростью. Он не просто готов к смерти — он жаждет её. Говорят, что по ту сторону Сандзу-но кавы усопших ждут родственники. Так ли это знает только тот, кто уже бывал там. Стоял на берегу, в ожидании чаши весов в виде ветки древа и дороги, по которой в зависимости от тяжести поступков, пройдётся душа, но, не дождавшись, вернулся назад — в мир живых. Однако, что-то Мей подсказывает, что не по своей воле он здесь — его вытащили из желанного забвения насильно, так и не позволив пройти испытание, и встретиться с любимыми.       — И снова, не перестаёшь удивлять. Ни гневного взгляда, ни яростного «ты лжёшь», либо выдержка что надо, либо мыслями не здесь, — он схаркнул кровь и, хмыкнув, плечом размазал засохший на подбородке багровый сгусток, — … пора освободить тебя от печати.       Как он?..       — Кай.       Мей не успела вовремя среагировать и ускорить поток чакры, чтобы защититься от воздействия узника, как эпизоды прошлого стали всплывать на поверхность и заполнять пробелы в воспоминаниях.       Холодные руки нагло шарят по спине. Мей чувствует напряжение, тяжёлое дыхание хозяина комнаты, насквозь пропахшей сырой землёй и древесиной. Не в первый раз она ощущает прикосновение мозолистых ладоней, хриплых стонов и надломленных рыков, но ни разу не довелось увидеть лицо персонального кошмара. От акта соития она не возбуждается, и сам процесс омерзителен. Между ног саднит, в мыслях гневное — остановись, а с губ срывается лишь жалкое мычание. Пальцы затыкают, стискивают челюсть до кровавых подтёков. Больно. И телу, и сердцу. Когда конец близок, движения сходят на нет, но осознание скорого продолжения почти физически выворачивает внутренности. Выблевать подступающую к горлу истерику, вырезать позорные отметины на теле и вытравить память бессонных ночей, проведённых в удушающих объятьях насильника. Почему она?       Мей сглатывает свою слабость, а он, словно упиваясь болью, слизывает со скул воплощение её ненависти. Ритм нарастает, и окровавленные стенки влагалища желаннее, чем сухость и трение. Он делает это намеренно, чтобы после её скручивало от зуда и унижения. Чтобы прикоснулась к клитору и на его глазах довела себя до состояния, когда плевать на партнёра, на грубость и сам факт изнасилования — он рычит ей это на ухо раз за разом, но она лучше умрёт под ним, чем удовлетворит наклонности выблядка.       Перед последним толчком он впивается в волосы и оттягивает их так, что Мей не в силах выдавить ни стона, ни сдавленного хрипа, и снова — тьма. Беспросветная, угнетающая. Он запирает её там каждый раз, как надобность в ней исчерпывается. Секунды невыносимо медленно перетекают в минуты, минуты в часы, а часы в дни. Тянет время, выжидает, и в момент, когда её разум готов отдаться во власть безумию и хаосу, болезненно возвращает в мир света.       — Снятие печати свело с ума Четвёртого. Посмотрим, как это повлияет на тебя.       Остриё куная у правого глаза. Надрез за надрезом, прокручивая, спускается ниже. Ведёт к виску, из стороны в сторону и, остановившись, царапает веко. Шрам — тот самый, историю которого она не знала, нет, не помнила.       Мей смахивает с себя ярость, как мечник капли крови с лезвия катаны. Широко открывает глаза и оказывается в том помещении, где впервые познала хрупкость человеческой жизни. Каменные стены в багровых разводах, местами проглядываются детские отпечатки. Пол неровный, в буграх — шевелится. Мей отпрянула. Запах горелой плоти с оттенками стали резанул по чувствительному как никогда обонянию, истошные крики полоснули по вискам. Шрам горит, пульсирует. Мей ногтями прошлась по правой стороне лица, и ошмёток плоти повис на пальцах. От болевого шока она потеряла ориентиры. Кто? Где? И почему ей продолжают видеться тела заживо погребённых под толщей застывшей лавы?       Крики режут, почти слепят, и нет сил вырваться, глотнуть свежего, пусть и влажного воздуха, увидеть небо, солнце, облака. Замолчите… Хватит!       — Тебе не справиться с бременем.       Кровавое месиво в маленьком поселении близ деревни, вымогательства, резня рождённых с Кеккей Генкаем, тьма, совокупление, снова тьма, новорожденные, старики и дети. Он убивал её руками, смотрел её глазами, и телом пользовался, как и когда хотел.       Мей едва держится, чтобы не взвыть. Учиха Обито — причина — смерть и слёзы. Уродство, кровь и запятнанная честь. Она — убийца, подстилка, марионетка. Её жизнь, её же крест. И Сандзу не пересечь ни мостом, ни вброд.       — … ты убьёшь меня раньше, чем опомнишься.       Мей давится болью не в силах заглушить голоса. Их много, кричат, обвиняют. В глазах укор. Кровь на руках и одежде, на лице и волосах. Тело дрожит, ноги не держат, и возможности нет, чтобы вымолить прощения. Истерика накатывает, толкает в пропасть отчаяния. Туда, где свет не коснётся шрама, где пламя сожжёт дотла, оставив лишь измученный разум. И снова — кость из пустоты, плоть на костях, кожа на плоти, боль, отчаяние. И так — виток за витком — бесконечно.       Смирись и живи — шепнул на ухо знакомый голос, и чья-то рука мягко коснулась макушки. Мей жадно вдохнула. От перенасыщенности кислородом в груди кольнуло. Взгляд зацепился за отражение на поверхности кровавой лужи под ногами. Всё то же небо, те же облака — катана, кусаригама, однако на сей раз меж ними не водоворот — она — вулкан. Мей сомкнула веки. Чакра ускорилась, и поток её ринулся к рукам.       — Говорил же…       — Простите меня, — резанув от ключицы до виска, произнесла Мей.       Ей нет прощения, и ждать его глупо, но не извиниться — значит забыть. Отвернуться и плюнуть.       Узурпатор зашипел, отпрянул, и цепи, высасывающие чакру, зазвенели. Сердце её жаждет мести, жертвы требуют расправы, но подарив ему быструю смерть, сделает только хуже… себе.       Мей выдохнула, замедлила чакру. Кисть вернулась в нормальное состояние. Вода — одна из её стихии, и преобразовать конечность в лезвие для шиноби не составит труда. Окинув новый шрам на лице почти героя, Мей направилась к выходу. Она осталась в темнице заключённого с одной лишь целью — получить ответы. Получила, даже больше — вернула воспоминания.       — И всё? — зло рыкнул узник ей вдогонку.       Мей остановилась, взглянула через плечо.       — А ты надеялся, что я убью тебя? У мести запах мёда и привкус женьшеня — терпимо, но окрас всегда один, так зачем?       Когда стальная дверь, усеянная печатями, закрылась, холодные стены коридора впитали последнюю фразу нынешнего Правителя Скрытого Тумана:       — Сгнить заживо — нет смерти хуже.       И как Киригакуре не знает, кто повинен в прегрешениях Каратачи Ягуры, советников и старейшин, развала селения и резне потомков Кеккей Генкая, так и Коноха не узнает о заключённом. Никогда.