К чему приводит ложь?

      Ужасно больно, когда дорогой, близкий твоему разуму, твоему сердцу, твоей душе человек говорит неправду. Ужасно больно, когда он лжет. Будто нож в спину, будто осколки разбитого сердца по венам и артериям вместе с током крови. Рассекают кожу похуже всякого лезвия и выпускают кровь, опустошая, разрушая тебя изнутри.       Что может быть хуже лжи? Наверное, только боль, которую она может причинить. И речь не о морали. Боль физическая, ощутимая.       Гермиона привыкла терпеть, ведь она проходит через этот ад почти каждый день. И ей хватает духу ничего не предъявлять своему соулмейту. Слишком уж она его любит. Скрывает все те отметины, что вырисовываются кистью лжи. Все чернеющие гематомы на коже прячет под рукавами длинных свитеров, заматывает бинтами порезы будто от лезвия, заклеивает ссадины пластырями и пользуется косметикой. Огромным количеством косметики.       А Драко даже не догадывается, что она всё знает, что она плачет, кричит и ревёт навзрыд каждый раз, когда он уходит. Он не видит, что Грейнджер жмурится и закусывает губы, лишь бы не дать ему повод волноваться, беспокоиться, отвлекаться от более важных дел, чем она и её самочувствие. Дурочка.       Миллионы раз она мысленно умоляла саму себя признаться ему в том, что ей больно. Жутко больно. Но как рассказать любимому человеку, что он причиняет ей боль? Тем более, что он и понятия не имеет о соулмейтах, о том, что она испытывает каждый чертов раз, когда Драко, её любимый, самый расчудеснейший человек, лжёт.       И ведь ложь может быть самой безобидной. Банальное «я чувствую себя прекрасно», когда устал или болен, «я подъезжаю», когда до дома добираться ещё час, «я не голоден», когда желудок, как сирена, рассказывает всем, что времени пообедать у Малфоя не было из-за загруженности на работе. Он лжёт ей, чтобы не волновать лишний раз, но и не подозревает, чем всё это оборачивается.       Только единожды ему «посчастливилось» увидеть сине-зеленую гематому у неё на спине, в остальное же время она мастерски скрывала всё, что было на её теле «лишним». Их сексуальная жизнь ограничивалась нащупыванием друг друга в темноте. На большее Гермиона не соглашалась, а Драко, уважая интересы и решения своей дамы, особо не давил на неё.       Он открыл дверь очень не вовремя: Грейнджер натягивала свитер после горячего душа на голову, а спина в этот момент была открыта.       — Что это? — громко спросил он, чем напугал свою девушку.       — Ничего такого, о чём тебе стоило бы волноваться, — пожала плечами она, надеясь, как бы ему не пришлось почувствовать то, что чувствовала она каждый чёртов раз.       Удар.       Малфой поморщился и схватился за живот.       Ей не повезло, система соулмейтов коснулась не только Гермионы. Она искренне верила, что это тот самый редкий случай, когда боль от лжи чувствует только одна из родственных душ.       Но нет. Нет! Нет, мантикора её раздери! Ему тоже было больно, он тоже это чувствовал.       Как можно жить, не солгав хотя бы раз? Да даже ложь во благо — запретный для них плод. Он лжёт — больно ей, она — ему. Что делать? Не скажешь же всё, как есть, так нельзя, жизнь от правды может как наладиться, так и разрушиться в один миг.       — Я не верю, Грейнджер. Откуда ты свалилась? — не понимая причину резкой тупой боли в районе живота, он решил отвлечься и снова глянуть на Гермиону, задав интересующий вопрос.       — С лестницы, Драко.       Вот, ему снова больно! Теперь нос. Удар какого-то невидимого существа и кровь, быстро капающая на белый ковер.       Грейнджер еле сдерживала слёзы, видя, что ему больно. Что Малфою, её любимому парню, больно, а он даже не понимает, почему!       В тот вечер расспросы кончились так же резко, как и начались. Всё отложили до «лучших времен», но они всё не наступали. Пока метки соулмейтов не заметила Джинни, пытаясь стащить в магазине с подруги слишком закрытую одежду и надеть на неё что-то более открытое.       Ступор лучшей подруги был вполне объясним: на теле Гермионы не было практически ни единого живого места. Везде «красовались» подживающие или совсем свежие ссадины, почти сошедшие и только-только образовавшиеся гематомы, царапины и порезы, которые пугали саму Грейнджер, когда та смотрела в зеркало, что уж говорить о подруге, которую тоже с рождения втянуло в систему. Только вот Гарри знает о соулмейтах и старается всегда говорить правду — пара маленьких синячков и всё, — а Драко обо всех этих запутанных волшебных историях ни сном ни духом, врёт любимой, чтобы та лишний раз не волновалась, а тут… такое…       — Гермиона, я… Я в шоке! — ещё-пока-Уизли провела пальцами по синеющей коже.       — Не смотри, пожалуйста, — шёпотом выдавила всегда такая храбрая ведьма, а потом шмыгнула носом. — Я не могу ему сказать, он не поймет…       — Он так часто тебе лжёт, а ты терпишь! Это невозможно! Ты обязана, Гермиона, обязана, слышишь? — Джинни схватила её за ладони и притянула к себе для объятий. — Я могу помочь тебе, хочешь? Расскажу о соулмейтах, о том, что происходит, когда связанный с тобой нитью судьбы человек лжёт. Хочешь?       — Нет, я должна сама. Сама, — убеждала саму себя Грейнджер. — Прямо сейчас! — ещё раз шмыгнув чуть покрасневшим носом, она взяла телефон (она убедила Драко в нужности этой штуки, когда они находятся в Лондоне) и набрала его номер. Послышались гудки.       — Гермиона? — удивлённый голос в трубке не заставил себя долго ждать. — Что-то случилось, что ты звонишь мне на работу?       — Ты сейчас занят? — стараясь не выдавать недавних слез, спросила она.       — Для тебя всегда свободен! — усмехнулся парень. — Да, я полностью свободен.       Удар.       — Не лги мне, прошу… — чуть осипшим от боли в груди голосом произнесла она. Слёзы сами собой скользнули по щекам, а тихий всхлип против воли вырвался наружу.       — Ты плачешь? Гермиона! Что, чёрт возьми, происходит? — почти кричал он в трубку. — Я сейчас приеду, где ты?       — В магазине с Джинни. Скоро буду дома, так что езжай туда, нам срочно нужно поговорить, — Грейнджер отключилась и выдавила из себя протяжный, но довольно тихий вой.       Уже через семь минут благодаря трансгрессии она была дома и готовилась к серьёзному разговору со своим молодым человеком. Девушка решила, что этот разговор должен быть наедине, ведь ей придётся показать всё, что ей приходилось терпеть и выдерживать.       Прошло, казалось, непозволительно много времени. Дверь со стуком открылась, и в комнату забежал запыхавшийся Малфой. Она видела его таким взволнованным, наверное, в первый раз за всё время их отношений.       — Почему ты ревёшь, скидываешь звонки, не отвечаешь на сообщения и толком ничего не объясняешь мне, своему парню? — он закипал со скоростью света, подошёл к ней и остановился: Гермиона сидела на диване и смотрела на него снизу вверх, держа руками подол длинного свитера.       В глазах блестели слёзы, хотя она совершенно не хотела плакать перед ним, ведь репутацию сильной и самостоятельной волшебницы не хотелось подмачивать солёными каплями.       — Садись, мне нужно тебе кое-что показать и рассказать, — с этими словами девушка быстро подняла края свитера и скинула его, оставаясь в джинсах и бюстгальтере.       Малфой раскрыл глаза настолько сильно, насколько это было возможно. Он видел самую страшную картину, которую только можно было представить: его любимая, самая дорогая для него женщина стояла перед ним, а всё, что не было скрыто под одеждой, вводило его в ужас. Синяки, гематомы, ссадины, заклеенные широкими полосами лейкопластыря.       Сказать что-либо сил не было. Он мог только открывать и закрывать рот, подобно рыбе, которую вытащили из воды на берег. Драко хотел разорвать того человека, который сделал это с его милой магглорожденной принцессой, но не мог задать вопрос о личности этого ублюдка. Что-то его настораживало.       — Ты хочешь знать, кто всё это сделал? — поняв его мысли, она опустилась перед ним на пол и уткнулась лицом в его колени.       Теперь он видел её спину. И легче от этого Малфою явно не становилось.       — Да, я хочу, — робко кивнул он. Внутри что-то протестовало. Как будто он боялся услышать её ответ.       — Только сиди смирно и даже не пытайся что-то сделать, хорошо? — попросила Грейнджер. — Обещай мне, Драко…       — Я, — он застопорился, — я обещаю! — громко произнёс он, убеждая скорее себя, чем Гермиону.       — Хорошо, — она слабо кивнула и взяла его ладони в свои, чтобы успокоить и заставить его дослушать. — Это всё прямо или косвенно связано с тобой. Мы две части одного целого, родственные души, соулмейты, люди, связанные красной нитью. Слышал что-нибудь об этом?       Малфой, как только до него дошёл смысл слов его девушки, попытался подняться с дивана, но хватка волшебницы оказалась на удивление сильной. Тогда он, переварив вторую часть её монолога, мотнул головой, не представляя, что можно сказать.       Как так вышло, что все эти следы — его рук дело? Он этого не помнил, не понимал и был уверен, что даже волосок с её головы не выдернет специально, ведь это причинит ей боль. А тут всё её тело, такое красивое и желанное, усыпано огромным количеством пугающих ран.       — Драко, ради Мерлина, успокойся и постарайся не лгать мне, чтобы всё не усугублять. Хорошо? — увидев кивок, она набрала воздуха в лёгкие и начала: — В нашем мире, в мире волшебников, существует система соулмейтов. Я удивлена, что ты, будучи чистокровным магом, не знаешь о ней. Возможно, твои родители предпочли скрыть от тебя правду до того момента, пока сам ты об этом не узнаешь. Либо они не являются соулмейтами, но… Это сейчас неважно. Так вот, с помощью этой системы люди с рождения прикрепляются к своей родственной душе, если та уже родилась, или ждут её рождения, пока не имея своего соулмейта. Но опять же, именно этот момент сейчас неважен. Важно то, что происходит между связанными нитью людьми, — она посмотрела, внимательно ли Малфой её слушает, и наткнулась на внимательный и жаждущий продолжения взгляд серых глаз её любимого парня. — Смотри, мы с тобой два предназначенных друг другу существа, я в этом уже не сомневаюсь. Есть одно огромное «но», которое не позволит нам жить спокойно. Это «но» — ложь. Если ты говоришь мне неправду — мне становится больно, меня как будто избивает что-то извне, отсюда появляется это, — она указала на синяк, — это, — на заклеенный порез, — это, — на ссадину, — и это, — на огромных размеров сине-зелёную гематому под левой грудью. — Ты говоришь мне неправду, лжёшь, а я получаю всё это. Я знаю, что ты лгал, когда говорил, что не устал на работе. Во-первых, это подкрепилось твоим внешним видом измученного человека, во-вторых, чудом не сломанным ребром, — Гермиона всё ещё говорила о той отметине под левой грудью.       — Прости, — он провёл ладонью по гематоме и опустил голову, стараясь спрятать глаза.       Ему легко было поверить в какую-то дурацкую систему соулмейтов, ведь они живут в волшебном мире, и тут есть всё от пикси, фей, русалок и единорогов до жутко глупых и действительно страшных проклятий. Соулмейты вполне себе могли существовать, да и всё это подтверждалось побоями на теле его любимой женщины. Ну не избивала же она сама себя.       — Я и не обижалась. Просто боялась сказать, думала, ты посчитаешь, что я уже совсем чокнулась, — Грейнджер поднялась и села на его колено, приподняв рукой его лицо за подбородок. — Да и потом, тебе тоже пришлось вытерпеть, разбитый нос — не шутки. Но ты тогда застал меня врасплох, я не была готова к тому, чтобы всё тебе рассказать.       — Гермиона, прости меня, слышишь? — он пропустил мимо ушей сказанные ей слова. — Я так виноват перед тобой, — Драко впервые на её памяти выглядел настолько напуганным и виноватым. — Я должен был догадаться, когда обнимал, а ты просила быть более осторожным, когда хватал за руку, а ты морщилась от боли. Мне стоило быть более внимательным к тебе, а я…       — Ты ведь не хотел этого, я знаю! — громко произнесла Гермиона, чтобы он её, наконец, услышал. — Я не обижаюсь, ни в коем разе не сержусь. Просто обещай, что постараешься больше мне не лгать. Чем меньше лжи, тем меньше отметин, меньше боли и больше любви.       — Ты правда не сердишься? — он аккуратно поднял на неё глаза.       — Совершенно, Драко. Как можно сердиться на человека, которого любишь? — рассмеялась Грейнджер, нацепив свитер.       — Я тоже тебя люблю…       Кожу девушки под одеждой защипало, она вся сжалась, не понимая, что происходит. Малфой испуганно дёрнулся и поднял подол её кофты, оголяя живот. Все синяки и гематомы на нём медленно и болезненно светлели, царапины и порезы затягивались, ссадины уменьшались в геометрической прогрессии.       — Это моё прощение? — поинтересовался он, взглянув на любимую женщину.       Она лишь пожала плечами, щёлкнув его по носу, а потом добавила:       — Видимо, эта та самая целительная и чудодейственная сила любви. И никакие заклинания не нужны.