Повторное поздравление.

Светало. Мрачная комната и отдельные кучи скомканной одежды разбросаны по полу. Большая кровать ещё выдерживает на себе три обнажённых тела, но уже иногда поскрипывает так, что невольно кажется, будто она просит о помощи, пережив несносную ночную бурю. Тишина становится чересчур громкой и надоедливой. Все за эту ночь привыкли к обусловленным пылкой пошлостью и ебанутой страстью звукам. Как это могло произойти с ним? Кацуки Бакугоу мог бы ответить на этот вопрос, если бы его здравомыслие знало, чем он руководствовался в тот момент. Сейчас уже нет смысла что-то копать в почве собственного стыда и неугомонной злобы, поэтому Кацуки просто сверлит взглядом свои голые ноги, которые были порознь больше половины прошлой ночи. Как это произошло? Изуку Мидория понятия не имеет. Изуку Мидория просто в немом ахуе. Давайте не будем пока трогать этого парня, иначе он точно расплачется. Он уже давно понял, что в его жизни реальность насыщеннее ожиданий. Как? Это всё-таки произошло? Тодороки Шото вне себя от счастья, хотя с виду он похож на расколовшийся кирпич. Никто не подозревает, что Тодороки активно прокручивает в голове все запомнившиеся кадры ушедшей ночи. Ставит на паузу самые яркие моменты и выискивает в них всё новые и новые детали, которые сделали бы всецелое воспоминание ещё более ахуительным. Шото изначально не был настроен на реализацию своей идеи. Он просто предложил раз, после этого получил отказ, затем предложил снова и снова, отказ за отказом, но всё-таки в какой-то момент Мидория сдался. Шото изначально не был настроен на реализацию своей идеи, но Мидорию за последнюю неделю он знатно подзаебал. У каждого в голове свой вопрос о случившемся, но ни один не спешит произнести его вслух. Напряжённое молчание первым добивает Тодороки, и тогда, слегка повернувшись к угрюмому Кацуки, он тихо произносит: — С днём рождения, Бакугоу. Изуку передёргивает ещё до того, как Кацуки открывает рот и огрызается в ответ: — Спасибо, двумордый ублюдок. Кацуки плотнее прижимает к голому телу мятую подушку и сильнее хмурится. Он не кидается словесными посылами и не гонит прочь этих придурков. Он смущён, достаточно сильно взвинчен, но чертовски доволен. Бакугоу может скрыть своё состояние от Мидории, которому сейчас самому не до себя, но от Тодороки… Кацуки чувствует его горячее плечо прислоняющееся к его собственному, и то как внимательный взгляд гетерохромных глаз косится в его сторону, а после скользит по всем открытым участкам обнажённого тела. Двумордый ублюдок? Несомненно. Но прошлой ночью Кацуки называл его по имени. Простанывая гласные. Без остановки. Бакугоу зарывается в подушку, не выдавая алеющих щёк, но он абсолютно уверен в том, что Тодороки помнит это. И всё остальное, конечно же. — Я лучше пойду. — Сидеть, чёртов Деку. И Мидория послушно кивает. Бесхребетный, но ночью Бакугоу принял эту черту в нём за чрезмерную податливость. Вообще все моменты, которые связаны с Мидорией, пролетают в мыслях общим алгоритмом из одного весьма краткого пункта, который называется «Деку, сосать». Да, Шото тоже помнит, что Изуку сделал отличный минет каждому по несколько раз, несмотря на то, что нужно было ублажать исключительно именинника. Тодороки ясно понял, что, если бы в эту ночь Мидория смог бы отсосать самому себе, то он бы это сделал, чёрт возьми. Тихие смешки Шото окончательно разрядили почти безмолвную обстановку. — Ты чего такой весёлый, блять? — Просто вспомнил твоё лицо в момент, когда ты кончаешь. — Вот сука! Изуку передёргивает ещё до того, как Кацуки решает наброситься на Шото и, сев на него сверху, проехаться кулаком по его кирпичному лицу. — О, кажется, вчера ты насаживался точно так же. Изуку испуганно зырит своими малахитовыми глазами, поджав ноги под себя, но даже не думает останавливать второй удар уже с другой стороны. Теперь алые щёки не только у Кацуки. Шото трёт ладонью место от удара и всем своим видом показывает, что ему нравится то, что он затеял. И ночью и сейчас. У него вообще встаёт от невъёбенной ярости Бакугоу, поэтому, не обращая внимания на достаточно осмелевшего Изуку и его попытки помешать Бакугоу замахнуться в третий раз, он любезно усугубляет ситуацию: — Рассказать, что ещё мы делали, или сам уже всё вспомнил? И после этого понеслось, что-то про мерзопакостную мудилу и мучительную отбивную со смертельным исходом, что-то про узкую задницу и её расширение, что-то про хуй и снова про хуй, а после ещё раз про хуй. У Изуку начались слуховые панические атаки и едкое желание свалить из этого места куда угодно лишь бы не слушать это всё. Изуку понял, что наслушался достаточно для себя новых слов на сегодня, и незаметно ретировался из комнаты, когда Бакугоу и Тодороки уже крепко вцепились друг другу в шеи. — У тебя здесь крутой засос. Знаешь, кто постарался? — Сволочь! Я тебя убью нахер! Тодороки не любит удушье, если это не во время секса, поэтому, со всей силой перехватив чужие руки, тут же кусает Бакугоу за указательный палец, выиграв немного времени для смены положения и многоэтажную брань в качестве личного бонуса. Кацуки избавляется от яркой болевой вспышки и ненадолго замирает, когда над ним повисает двухцветная чёлка и два гетерохромных глаза устремляются куда-то в область губ. «Только, блять, попробуй», — думает Кацуки. Думает, но не говорит вслух. И Тодороки пробует. Сначала слегка закусанную нижнюю губу, а после, завладев верхней, проникает языком внутрь. Сухо. Кацуки жмурится, рыпается под нажимом Тодороки. В общем, делает всё лишь бы не спалить собственное желание. А Шото понимает, что если сейчас остановится, то испортит не только то, что происходит на данный момент, но и то, что произошло ночью и что может произойти буквально спустя какое-то грёбаное мгновение. Кацуки уже десять лет называет его тормознутым ублюдком, но это же ещё не значит, что он таким является. Поцелуй длился недолго, но Шото добился того, чтобы язык Кацуки начал взаимодействовать. Сначала медленно, местами неуверенно и протяжно, а после момента, когда у обоих начался дефицит терпения и дыхания, Кацуки резко решил взять всю инициативу на себя: Шото перестал чувствовать шершавость губ Бакугоу, а его собственный затылок и плечи толкнули вниз с такой силой, что взгляд, который до этого был сосредоточен на ало-золотистых глазах, принялся осматривать рельефные мышцы пресса. — Ночью у тебя выходило ахуенно, повторишь? — Но твой день рождения уже прошёл. — Для одного твоего повторного отсоса я могу родиться и ещё раз. — Звучит как признание в любви. — Соси уже. Кацуки перехватил инициативу слишком резко, но и Шото тоже не промах. Прошлая ночь показала, что, когда Тодороки делает Бакугоу минет, то тот начинает называть его по имени. А когда Бакугоу кончает от этого минета, то он добавляет к имени Тодороки ласковое и протяжное «бляяяять». Романтика и синтезированный долбоебизм. Однако для Шото нет ничего сложного, в общем-то. Быстрая рука, да юркий язык — и вот Кацуки уже не лютый доберман, а безобидный пудель. — Ш…Шото. Прерывистое чужое дыхание, тихий стон и мимолётное приподнятое движение тонких бровей. Тодороки показывает безразличное старание и не показывает, как ему сейчас ахуенно вот так лежать лицом между ног Бакугоу и, надрачивая ему, видеть это на великую редкость расслабленное и довольное лицо. Ночью такого не увидишь. Шото ловит себя на мысли, будто у него самого отгремел день рождения. А ещё Тодороки понимает, что до «блять» доходить нельзя. Только не сейчас. Когда Бакугоу снова открывает рот, чтобы кое-как произнести имя Тодороки, Шото убирает руку от затвердевшего члена и, сжав его основание, приподнимается к покрасневшему чужому лицу: — Тебе как больше ночью понравилось? — Сука… Ты про что вообще? Хватка Тодороки усиливается — Бакугоу начинает терять последние нити самоконтроля. — Ты понял меня. — Вот же… Блять… Мне нравилось, когда сраный Деку вырубался, а ты… Ты трахал меня так, что он просыпался от моего пизданутого ора. У Тодороки больше нет терпения сдерживать своё удовольствие. Он скромно улыбается и тихо говорит, глядя Бакугоу в его растерянные глаза: — Очень хорошо. Как это могло произойти с ним? Кацуки Бакугоу мог бы ответить на этот вопрос, если бы его здравомыслие знало, чем он руководствовался в тот момент. Сейчас уже нет смысла что-то копать в почве собственного стыда и неугомонной злобы, поэтому Кацуки просто сверлит взглядом свои голые ноги, которые снова в раздвинутом положении опираются на колени, пока к его заднице пристраивается один двумордый ублюдок. Он никогда не считал его своим другом, поэтому всё нормально. Но ненормально то, что он чувствует на данный момент. Что-то действительно ёбнутое, по его мнению, но весьма тёплое и неугомонное. Оно не успело появиться, а уже заебало Кацуки. — Слушай, погоди, двумордый. — Что? — Я хочу смотреть на тебя. — Ну, так можешь повернуть голову назад. — Чувствовать тебя хочу больше, говорю, блять. Кацуки продолжает смотреть на свои ноги, не понимая, зачем он это всё вообще говорит. Потрахались бы, как это было до этого, и разошлись бы по домам. Какого же хрена происходит? Сначала он чувствует чужую горячую руку на своём плече, которая требовательно разворачивает весь его корпус, а чуть позже уже видит перед собой удивлённую гетерохромию. Кацуки начинает молиться, чтобы Шото не начал переспрашивать или забывать про то, чем они хотели заняться изначально. Кацуки продолжает молиться, а Шото снова повторно улыбается, оказавшись так близко к Бакугоу, как только могла позволить его гибкость: теперь Шото снова между ног Бакугоу, но их глаза на одном уровне. Это действие кардинально изменило восприятие обоих. Слова Бакугоу кардинально изменили абсолютно всё. Как? Это всё-таки произошло? Тодороки Шото вне себя от счастья. Он очень старается вести себя так, чтобы Бакугоу, находясь под ним, ахуевал только лишь от оргазма и от самого себя. — Ш...Ш...Шото. Тодороки ускоряет темп, сжав бледные ягодицы так, что Бакугоу уже не может самостоятельно двигаться. Слишком больно и слишком хорошо. Шото доминирует над его телом сам: то медленно насаживая, балансируя с обоюдными стонами, то снова размашисто доходя до простаты, добиваясь коротких выкриков. — Шото, бляяять! Тодороки хочет это слышать вечно. Серьёзно.

***

Уже темнело. Мрачная комната и отдельные кучи скомканной одежды всё ещё разбросаны по полу. Огромный матрас от кровати лежит там же, позволяя двум голым и чересчур мокрым телам просторно развалиться, хотя бы какое-то время не дотрагиваясь друг до друга. Едва появившуюся тишину спугнул приглушённый звук открывающейся двери. — Ребята, вы всё ещё здесь? — Да, сраный Деку, мы всё ещё здесь. — И мы всё ещё голые. — Просто как-то у вас тихо, вот я и подумал… — Да вот хер тебе! — Просто ты опоздал на повторное поздравление, Мидория. — Двумордый, блять!