День, когда ты...

Родственная душа... Чуя верит, что она у него есть. Её просто не может не быть. И каждый день он с ожиданием смотрит на свои руки, надеясь на знак от своей родственной души. Но его нет. Раз за разом Чуя берет в руки ручку, думая о том, чтобы самому послать весточку, но потом откладывает её, боясь, что напишет в пустоту. А потом снова берет ручку, но, не решаясь на одно маленькое слово, ломает её, выпуская чувства из-под контроля. И лишь однажды, отчаянно хлебнув впервые из горла какого-то дрянного пойла, неловко, всё ещё сомневаясь в самом себе, Чуя выводит одно слово. И всего через несколько мгновений прямо под его надписью появляется ещё одна. Написанная не им. Его родственная душа - иностранец. Разделённые расстоянием и языковым барьером, они отчаянно пытаются это преодолеть. И каждый вечер Чуя сидит на своём диване в обнимку со словарём, отчаянно пытаясь понять свою родственную душу. А потом в радостном мандраже трепетно выводит "Привет" на таком далёком, но несомненно уже любимом им русском языке. Однако его родственная душа видимо гениальна, потому как уже после месяца корявых переписок Чуя получает ряд ровных кандзи, написанных с другой стороны. Он даже невольно завидует такому быстрому освоению языка, но потом долго благодарит свою родственную душу за сэкономленные нервы и время, разумеется ни разу не написав об этом прямо. - Фё-дор, - медленно проговаривает Чуя постоянно, стараясь избавить от акцента хотя бы любимое им имя. По негласному закону, уставновленому только между ними двоими, никто из них не раскрывает своего полного имени. Так им обоим... Спокойнее? Зато Чуя знает множество разных интересных подробностей. "Я снимаю квартиру в Санкт-Петербурге. Думаю забрать тебя туда, как разберусь с делами." Чуя не сдерживается, улыбается, обнажая ровный ряд зубов. "Мило. Но меня никто не отпустит. А если отпустит, то вряд ли я буду живым дольше месяца." Пишет он в ответ, а потом сам же пугается этой фразы и стирает её почти полностью к тому времени, когда ему отвечают. "Значит я буду защищать тебя изо всех сил. И никому не позволю тебя тронуть." Чуя смеётся, но его родственная душа вряд ли слышит его и всю ту горечь, что просачивается наружу. Потому что Чуя знает, у них не получится. Когда на поле портовой мафии появляется новая фигура, у Чуи сердце не на месте. Он успокаивает себя, твердя, что Фёдоров в России много и Достоевский совсем не его родственная душа. Но изнутри его грызёт червячок беспокойства. "Знаешь, один человек мне сказал, что пятница 28 января будет очень важный для меня день. Завтра как раз подходит по этим параметрам. Как думаешь, мы встретимся завтра?" Это послание приходит Чуе накануне важной операции по устранению Крыс из Мёртвого Дома. У него перехватывает дыхание и требуется некоторое время, чтобы успокоиться. "Надеюсь, что нет. Там, где я завтра буду, я хочу увидеть тебя в последнюю очередь." Но беспокойство снедает его, поэтому Чуя не отрывает взгляд от руки, пока не приходит ответ. "Тогда завтра я умру." Чуя судорожно сглатывает и твёрдой рукой выводит: "Ты погибнешь не раньше нашей встречи. И если ты когда-нибудь умрешь, то или от неизлечимой болезни, или от старости." Чуя хочет ещё дописать, но его окликают. Он нужен для разработки дальнейшего плана, являясь одной из ключевых фигур. А поскольку работают они совместно с ВДА, Чуя знает, что силы ему потребуются непременно. Всё глубже проникая в логово врага, распутывая ловушки, прорываясь сквозь баррикады, Чуя может лишь молиться о том, чтобы судьба не была так жестока с ним. Он никогда не был верующим, но сейчас умоляет всех возможных Богов об этой милости. И стоя пред последним врагом, Чуя уже совершенно спокоен. Уж какой-нибудь Божок должен был его услышать. Но снимая перчатки, чтобы активировать Порчу, он замечает надпись на ладони: "Или ты сам убьёшь меня, да, Чуя?" - Так ведь, Чуя? - говорит ни разу не слышимый им раньше, но так горячо любимый голос. Накахара поднимает голову и смотрит мокрыми от слёз глазами на свою родственную душу. Тянется к нему и кончиками пальцев гладит по щеке, тут же падая в его объятья, предавая всех. В Санкт-Петербурге намного холоднее, чем Чуя себе представляет. Он кутается в шубу, подаренную Фёдором, пытаясь хоть как-то согреться. Тот стоит рядом, тихонько посмеиваясь над его попытками и отбирает любимую шляпу Чуи, чтобы нахлобучить на рыжую макушку свою любимую ушанку. - Я не понимаю! Что за вечный сумрак?! - возмущается Чуя. - Полдень, а ощущение будто часов девять вечера! Даже солнца нет! Как вообще можно жить без солнца?! - Никак, Воробушек, - соглашается Фёдор, поправляя на нём шарф. - Именно поэтому я привез тебя сюда. Теперь у меня есть персональное Солнце. И эти слова согревают намного лучше всего, что только возможно. Как и нежное прозвище, звучащее так странно на русском. Теплее разве что его поцелуи или тёплые руки, ложащиеся Чуе на спину. Каждый раз, когда Чуя тянется за обжигающим поцелуем, ему приходится приподниматься на носочки, а Фёдору чуть наклоняться. Но им обоим это нравится. Приходя домой, они заваривают чай. Фёдор любит крепкий-крепкий черный чай. И предпочитает делать его сам. Чуе же намного больше нравится традиционный зелёный, с добавлением коньяка. И каждый раз, когда Чуя отстаивает своё право на любимый чай, Достоевский вздыхает и сетует: - Ах, как я несчастен! - но пьёт с наслаждением чай, заваренный любимым. А потом садится и зарисовывает Чую на каком-нибудь клочке бумаги. Или в своей записной книжке. Где только Чуя не находит себя. Всего за пару месяцев Фёдор успевает нарисовать около тысячи маленьких портретиков. Выходит у него отлично. А вечером они закутываются в один плед и сидят на диване, обнимаясь и негромко разговаривая, а иногда молча. И это настоящее счастье. Когда Чуя засыпает, Фёдор относит его на кровать, а сам идёт работать. Часов в шесть утра Чуя просыпается от того, что весь дом заволокло дымом. - Дышать нечем! Форточку хоть бы открыл! - яростно возмущается он, распахивая все окна в доме. - Я не хочу, чтобы ты учился русскому по местным выражениям! - откликается из кабинета Фёдор. И Чуя в ответ специально, чтобы позлить его, ругается всем, чем только можно на всех языках, ругательства на которых доводилось ему слышать. А потом замирает, чувствуя, как его обнимает сзади за талию и утыкаются в волосы. - Такие нежные губки не должны говорить такие грязные вещи, - ласково шепчет на ухо Фёдор, заставляя его заливаться краской. Днём, пока Фёдор отсыпается, Чуя занимается делами по дому или смотрит всевозможные путеводители, в поисках мест, где он ещё хочет побывать. Кажется, что они были уже везде, но он снова и снова отыскивает те уголки Петербурга, о которых даже сами его жители знают маловато. Почему-то Чуя никогда не заходит в кабинет Фёдора. Он сам себе удивляется, но всё же старательно его избегает, будто там есть что-то такое, что может всё изменить. Доказывая себе, что все эти опасения глупость, однажды он заходит внутрь. На секунду он закрывает глаза, вдыхая запах, но отчего-то в кабинете не пахнет ничем. Чуя хмурится и оглядывается. Взгляд падает на стол, а на столе стоят... Часы с выставленной датой. 28 января. Чуя тревожно рассматривает их, пытаясь понять почему стоит именно это число? Это память об их встрече? - Федор, почему? - тихо спрашивает он. - А ты не помнишь? - удивляется Достоевский. Он подходит к Чуе и приобнимает за талию, укладывая свою голову на его плече. Глаза смотрят грустно. - Как ты мог забыть, Чуя? Это ведь тот самый день, когда ты убил меня.