Не/совместимые

Я падаю. Правда или ложь? Вокруг меня клубятся черные столбы дыма, отчасти из-за которых мои легкие не могут нормально работать. Я не могу перестать видеть это, я не могу закрыть глаза. Я боюсь. «Я не боюсь смерти, я боюсь боли». Эти слова засели в моей голове словно мантра, которую я повторяю всякий раз, каждый день когда мне страшно. Эти слова помогают мне не сорваться, не умереть раньше времени.

Five, four, three, two, one Five, four, three, two, one…

***

Раньше я никогда не видела Капитолий таким серым и мрачным. Конечно, ведь все церемонии, показываемые по телевизору, очень сильно отличаются от тюрьмы, в которой меня сейчас держат. Я же так похожа на человека, способного устроить революцию, как Китнисс. Я не знаю, сколько я там была. Наверное, около месяца. Каждый день ко мне приходили миротворцы и пытали. Пытались заставить меня рассказать им про план, о существовании которого я даже не догадывалась. Как и Пит, чьи крики я знаю наизусть. Они приходили каждый день как по расписанию. Я приходила в сознание от криков девушки в соседней камере — это была Джоанна Мейсон, участница Семьдесят пятых Голодных игр. Она кричала, проходил где-то час и шли ко мне. Сначала меня окончательно приводили в сознание — вкалывали что-то в вены, отчего ломило все тело. Потом меня кормили, чему я до сих пор удивлена. Обычно это был какой-то суп, вода и яблоко. А потом крики. Я кричала до срыва голоса, до глухоты. Пару раз я пыталась вырваться, но от этого мне становилось только больнее. Воспоминания приходили не сразу. Сначала самые незначительные — такие как детские прогулки с отцом по улицам Двенадцатого, или приятный лавандовый аромат маминых духов, тоже из детства. За ними — воспоминания о родителях. Когда приходили они, больно было только из-за шоковой терапии, тысячной иголки с каким-то лекарство, вколотой в вену и из-за осознания того, что они мертвы. Меня «эвакуировали» вместе с миротворцами. Сказали, что отца заберут позже. Не беспокоило бы меня это так сильно, если бы это было правдой. Конечно, никого потом не забрали. То, что я оказалась тут уже невообразимо, а у то, что выжила подобно чуду. Но отчего-то труднее всего было вспоминать о Пите и Китнисс. Наверное, потому, что именно эти воспоминания так нужны были Капитолию. Они думали, что я, дочь мэра и подруга Китнисс и Пита, могла что-то знать про план Тринадцатого дистрикта. Когда я первый раз услышала про него, я думала, что это просто галлюцинации. Потом же, когда миротворцы стали пытаться говорить со мной, я поняла, что это правда. Я приходила в сознание часа на три, максимум четыре в день. Крики Пита, Джоанны и Энни, невесты Финника, были мне как родные. Я уже не надеялась на спасение. В те смутные часы сознания я вспоминала и уже даже не думала, что кто-то придет, чтобы забрать меня. У Энни, у Пита, даже у Джоанны было куда больше шансов на спасение, чем у меня. У них оставались люди, которые помнили их, любили. У меня же не осталось ничего; только горькие воспоминания.

He holds the gun against my head, I close my eyes and bang I am dead.

***

Ярко-рыжие угольки играют со мной в игру. Я должна поймать их, что сделать очень непросто. Я все слышу. Каждый удар моего сердца, которые постепенно звучат все реже и реже, слышу каждый шорох. Слышу каждую букашку, каждого таракана. В ушах все еще слышится тонкий и протяжный, надоедливый писк от взрывной волны, которая красиво прибила меня к земле. Мой автомат отнесло на пару ярдов вправо, я не могу до него дотянуться, я вообще не чувствую свое тело. А что с остальными? Он же жив? Но сейчас это не должно меня волновать, однако волнует. Наш план пошел наперекосяк с того момента, как Коин решила разделить «звездный отряд». Проще сказать, с самого начала. У меня подрагивают веки, но я не хочу закрывать глаза, я хочу запомнить этот мир. Если я закрою глаза, то умру и это я знаю точно. Поэтому я пытаюсь не упасть и держусь за тонкую нить надежды. Сегодня, должно быть, красивое небо. Как же мне сейчас жаль, что я не успела рассмотреть его, когда еще была жива. Облака быстро летят куда-то на восток, и первая ассоциация, приходящая мне в голову, это (иронично) наша жизнь. Я могла часами рассуждать о жизни, но сейчас я не хочу тратить свои последние минуты на такую чепуху. За мной никто не придет — я осталась одна. Мы с Хоторном, с котором Коин решила оставить меня после входа в Капитолий нашего «звездного отряда», разделились сегодня утром, чтобы поискать запасов в соседних домах. Из штаба нам доложили, что все мины в этом и еще пяти близлежащих кварталах отключены. Либо, Коин очень хочет моей смерти, либо сама об этом не знала, во что мне почему-то слабо верится. - Мадж! — слышу где-то в далеке. К играм моего подсознания и надежде на спасение мне не привыкать.

I know he knows that he’s killing me for mercy. And here I go.

***

О своем «чудесном» спасении из капитолийской тюрьмы я догадалась не сразу, — знаете ли, немного трудно соображать после того, как тебя месяц пытали и били шокерами. Вообще, я осознала это только почувствовав чье-то прикосновение к своей коже. За тот месяц я привыкла к иглам под кожей и шоковой терапии и чьи-то мягкие пальцы на моей коже были для меня чем-то новым. И если бы не те самые прикосновения, я бы ни за что не поверила в реальность происходящего — сам Гейл Хоторн, объект моего обожания сколько себя помню, выносит мое чуть-ли не бездыханное тело, тем самым спасая. Ну не чудо ли? Я помню, как он произносил мое имя, когда только увидел меня. Так нежно, будто боясь спугнуть. Он что-то говорил, пока нес меня, а я из последних сил шептала что-то ему в ответ. Помню, что он положил меня куда-то и мне вкололи очередную «штучку в шприце». Когда я очнулась, — никогда этого не забуду, — я впервые за долгое время почувствовала себя живой. По-настоящему. У меня не было плохого предчувствия, я не слышала ничьи крики — это было уже хорошо. Через пару минут ко мне пришли врачи и, осмотрев меня и не забыв упомянуть, что я здорова, рассказали мне, что это за место. Но это не было для меня сколь важно: не Капитолий — уже отлично. В Тринадцатом все решили, что из меня выйдет отличный боец. Не знаю, насколько нужно быть слепым, чтобы увидеть в низкой хрупкой девчонке бойца. Я не похожа на Китнисс, и в этом они ошиблись. Единственное, в чем мы с ней были схожи — возраст. Меня готовили на операцию по захвату Президентского дворца. В Капитолий возвращаться не хотелось от слова «совсем», но выбора мне никто не давал, так что мне приходилось учиться. Больше всего мне по душе мне пришелся обычный автомат, и из него-то я и училась стрелять чуть ли не месяц. Вот так моя ежедневная игра дома на фортепьяно сменилась ежедневной стрельбой из автомата по ненастоящим людям. Я ни с кем не говорила по поводу Капитолия: ни с моей соседкой Делли, ни с Китнисс и ни с кем-либо еще. Все всё знали, но просто предпочитали не говорить об этом. Все знали, что приближается что-то неизбежное и катастрофически огромное, но предпочитали говорить о своих успехах или поражениях на сегодняшних тренировках. Группу, в которой я оказалась тренировал Хоторн, а единственный наш разговор за весь месяц состоял из моего «спасибо за спасение» и его «не за что». Но когда меня и еще нескольких людей из моей группы отправили в Капитолий вместе со «звездным отрядом» что-то изменилось.

He holds my body in his arms, He didn't mean to do no harm, And he holds me tight.

***

- Мадж! Я слышу, как кто-то зовет меня по имени, вероятно, ищет меня. Но это нереально, тут никого не должно быть. - Черт, Мадж! — вопит Хоторн. Не должно быть, но он тут. Сначала этот голос казался настолько нереальным, но, слыша знакомое «черт, Мадж», я понимаю, что Хоторн, как и топот его ног, вполне себе реальны. Я хочу крикнуть этому идиоту, чтобы он не шел сюда, ведь тут могут быть еще ловушки. Но максимум, что я могу — это вдыхать и выдыхать воздух. И то, из-за взрывной волны, которой меня отнесло на пару метров назад, я ударилась об асфальт, тем самым, вышиб весь оставшийся воздух в легких. Наконец, клубы дума окончательно растворяются и все, что я вижу — вечереющее небо Капитолия. Как я и думала, сегодня оно действительно очень красивое. Или это мне просто так кажется, потому что я умираю. Небо розовеет, и единственным, с чем у меня ассоциируется этот цвет — оказываются стены в моей комнате в Двенадцатом. Но сейчас я не хочу думать о доме. Я уже не ощущаю домом это место. - Мадж! — кричит Хоторн. Я отчетливо слышу топот его ног, из чего делаю вывод, что он вот-вот достигнет моего тела: — Черт, Мадж! Ты меня слышишь?! Мадж! Ну не могу же я умереть просто так… Собираю все свои силы и шепчу: - Да.

Oh, he did it all to spare me from the awful things in life that come, And he cries and cries

***

Еще в Штабе Койн приказала нам разделиться, ведь так мы быстрее достигнем Президентского дворца. Не знаю, как остальным, но мне эта идея не нравилась еще с самого начала. Но факт остается фактом, и сделать мы еще ничего не могли, поэтому по прибытию к Мосту, мы разделились. Лично мне больше всего симпатизировала компания сестер Лиг, но меня отправили на улицы Капитолия с Гейлом. По началу наше общение ограничивалось базовыми фразами, а-ля «тебе пора спать, сейчас моя очередь дежурить», «ничего, я не устал». Мы оба осознавали, что хотим мы, или нет, нам все равно придется разговаривать друг с другом, хотя бы для того, чтобы не слышать этой сводящей с ума тишины в голове. Сами того не замечая, ужины плавно перерастали в обсуждение наших жизней до революции. Гейл в основном рассказывал про прогулки за пределы Дистрикта с Китнисс, а я про игру на фортепьяно по вечерам. Но никто не говорил о самой жизни в Шлаке или Городе. Теперь нет ни того, ни другого. Теперь есть война и ей плевать, из богатого ты района или нет. Если ты не интересуешься войной, война интересуется тобой. А в один вечер общение переросло в поцелуи, а поцелуи во что-то большее. Я мечтала только о поцелуе с Хоторном лет с двенадцати. Оказывается, для этого нужно через многое пройти. Через смерти близких, капитолийские тюрьмы, тренировки в Тринадцатом, возвращение обратно в Капитолий… После этого я действительно осознала, что той дочери Мэра больше нет. Есть лишь боец, от жизни которому нужно только как можно дольше оставаться в живых. После того, как мы стали близки в первый раз, уже не было похоже на то, что мы просто терпим друг друга. Мы разговаривали и, не поверите, даже смеялись. Я даже не помню, когда я так искренне улыбалась в последний раз. Компания Хоторна уже не была похожа на сущий ад, и если бы не война, возможно, со стороны, мы бы даже сошли за близких друзей. Особенно учитывая тот факт, что в Дистрикте я общалась с Гейлом, только когда тот в компании Китнисс приносил клубнику моему отцу. Я помню, как я каждый раз бежала по лестницы, чтобы открыть дверь и увидеть его с клубникой в руках. Такое ощущение, будто это было сотни тысяч лет назад.

I know he knows that he’s killing me for mercy. And here I go

***

- Мадж, только не закрывай глаза, — говорит Гейл, в то время как кладет мою голову к себе на колени. - Я и не собиралась, — говорю я и улыбаюсь. «Если закроешь глаза — умрешь,» — как заведенная крутится у меня в голове. Розоватые облака плавно плывут в ту сторону, откуда мы пришли. Я не могу здраво рассуждать об этом, поэтому это просто моя догадка, что мы пришли именно оттуда. - Смотри на меня, Мадж, — судорожно повторяет Хоторн, будто умираю не я, а он. Чувствую, как по моим щекам скатываются слезы. То ли я плачу, то ли просто глаза слезятся — уже без разницы. - Все хорошо, все хорошо, все хорошо. Все в порядке, Гейл.- повторяю я, словно мантру. Эти слова так просто успокаивают. Я понимаю, что я вот-вот умру, и в этом нет ничьей вины, кроме моей. Мое дыхание полностью сбито, и я еле могу нормально произнести какие-то слова, но я все еще делаю это. Удивительно, но после Капитолия я думала, что умирать — это не так страшно. Страшно — боль, а смерть… Во всяком случае, ты больше не будешь чувствовать боль. - Нет, Мадж, нет, — чуть ли не шепчет Гейл.

Oh, he did it all to spare me from the awful things in life that come, And he cries and cries

***

Несколько дней назад мы решили разделиться. То есть днем пробираться к Дворцу поодиночке, а вечером встречаться в какой-то определенной точке. Это не был наш план, мы просто выживали как могли. Поодиночке. И, как оказалось, не зря. Еще у подхода к Капитолию Коин сказала, что все ловушки в городе отключены, ведь сейчас жители Капитолия собираются во Дворец. Скажите, что это я виновата, что попала в ловушку? Отчасти, это так и есть. В общем, за несколько чуть ли не часов до моей смерти, мы поссорились. Гейлу все же не нравилась эта идея и хождением по пустым улицам Капитолия. Разговор об этом заходил не дальше моего аргумента, что все ловушки тут все равно отключены. Я думаю, что и я, и Гейл не считали это правдой. Ну, я во всяком случае точно. Так, ходя по одиночке, у нас было больше шансов добраться до Капитолия. Или одному из нас. Но этого я никогда не говорила вслух, ведь тогда эта бомба подорвала не только меня. Так, до Капитолия доберется хотя бы Гейл… Не знаю, что меня дернуло пойти именно коротким путем до нашей следующей точки встречи. Наверное, я просто не хотела обходить за три тысячи кварталов. Сил и без того было немного, особенно учитывая тот факт, что вся еда, которую мы ели, была запасами умных жителей Капитолия, чьи дома оказались пусты. Так что, я думаю, можно сказать, что Капитолийцы в каком-то плане еще и спасли нас. Я не помню, как наткнулась на ту ловушку. Какой-то странный шум смутил меня, и я выстрелила из автомата в стену напротив. Потом я помню все отрывками — помню взрыв и грохот, от которого в ушах закладывает, помню сильный удар о землю, вышибший из моих легких весь воздух.

Five, four, three, two, one Five, four, three, two, one…

***

- Мадж, умоляю, мы что-нибудь придумаем, — шепчет Хоторн. Нет, нет, Гейл, тут даже ты уже ничего не придумаешь. До Дворца еще миль пять как минимум, да и там, не думаю, что нам кто-то будет рад. - Я… Я люблю тебя, — шепчу я, — И всегда любила. - Черт, Мадж, умоляю, не отключайся. Я смотрю на Гейла будто в первый раз. Пока я вижу его, я хочу запомнить все: его цвет глаз, волосы, скулы… У меня так чертовски мало времени, чтобы жить. Веки тяжелеют, но я все еще пытаюсь бороться. Я не хочу вот так просто умереть, ничего не сказав Гейлу. Он не должен винить себя в моей смерти — это исключительно моя вина. - Скажи… — начинаю шептать я, но понимаю, что больше не могу. Все, это конец. Мой организм устал бороться. Моя кожа уже ничего не чувствует. Я опустошена. Я устала. Я просто хочу спать. Но через боль и усталость я пытаюсь собрать что-то отчетливое и понятное: - Скажи Китнисс… Скажи ей… Она… Я лишь вижу очертания Гейла, кивающего в такт моим словам, которые постепенно темнеют под тяжестью моих век. - Прощай

The gun is gone, And so am I, And here I go.