22hrs

I don't need nobody else.

I get fucked up by myself.

             Пламя зажигалки послушно вспыхивает, поджигая сигарету, зажатую между пальцами Юнги. Через секунду он затягивается и выпускает в темноту тонкую струю дыма.       Мин выкуривает по две пачки в день. Не потому что хочет — просто так легче заглушить то, что давит где-то под рёбрами.       Раньше Сокджин постоянно отбирал у него сигареты. Теперь никто не отбирает.       Иногда ему кажется, что всё происходящее должно было случиться в какой-нибудь другой вселенной. Но реальность каждый раз возвращает его на место.       Мин Юнги не нуждается ни в помощи, ни в сочувствии. По крайней мере, он всегда говорит именно так.              — Засуньте свою жалость себе в зад и продолжайте радоваться жизни.              А потом возвращается в привычно пустую квартиру под утро, садится на подоконник и машинально вытаскивает из новой — кажется, уже третьей — пачки сигарету.       Несколько недель подряд всё происходит одинаково. Юнги курит. И давится слезами.       Горячие капли оставляют на коже солёные дорожки, но он даже не пытается их вытереть. Сдерживаться больше нет сил.       Он просто больше не может справляться со всем этим дерьмом один.              — Хён, приедешь?              Пальцы сами набирают давно выученный номер в надежде на спасение.              —Юнги? На часы смотрел? Ты опять там нажрался? — говорит Ким, совсем не злясь, что его разбудили в 4:37. Юнги даже кажется, что тот смеётся.              Потому что Сокджин всегда смеётся. Всегда улыбается. Иногда наигранно — но всё равно улыбается. Даже когда самому хреново.       Этот голос звучит слишком по-домашнему тепло, и Юнги неожиданно находит в себе силы усмехнуться.              — Джин?              — Да?              — У меня открыто.       

Saturday, Sunday through the week,

Faded every time we speak.

      Сокджин открывает дверь квартиры Юнги и тихо проходит внутрь, оставляя кроссовки и джинсовку в коридоре.              — Ты сдохнешь от рака лёгких, Юнги.              Ким забирается на подоконник с ногами и откидывает голову назад.       Юнги стоит, опираясь спиной о стену. Выпускает дым в открытую форточку, а потом протягивает в сторону Джина почти пустую пачку сигарет.              — Будешь?              Сокджин ничего не отвечает. Просто берёт одну.              — Зажигалка? — выгибает он бровь.              Юнги пожимает плечами, а потом вдруг оказывается слишком близко — так, как всегда делал раньше, ещё до того, как между ними всё стало слишком сложным.       Поднимает пальцами подбородок Джина и наклоняется к нему. Кошачьи глаза младшего внимательно следят, как маленький огонёк перебирается с его сигареты на чужую, когда Джин делает короткую затяжку.       Зажатая между губ сигарета на секунду гипнотизирует. Юнги сам не замечает, как задерживается взглядом на мелких трещинках на губах своего хёна.              — Ты неисправим, — вздыхает Ким и спрыгивает с подоконника. — Давно был у врача?              — А смысл? — Юнги пожимает плечами. — Я его уже ни в чём не вижу.              — С сердцем не шутят, Юнги.              Юнги и не шутит. Он просто ненавидит врачей. Они лгут. Ненавидит продавцов в супермаркетах. Они улыбаются слишком фальшиво. Иногда ему кажется, что он просто ненавидит людей.       Общество давит на него своей серой, одинаковой массой — каждый день всё сильнее.       

I can't hurt if I can't feel,

Let my demons take the wheel.

      — Ты перетрахал половину Сеула, мелкий.              Юнги только хмыкает.              — Я просто давал людям то, чего они так страстно хотели.              Пока рядом нет Сокджина, всё кажется простым и понятным.              — Тогда беру слова назад, — спокойно говорит Джин. — Ты сдохнешь от СПИДа или чего-нибудь такого гораздо раньше, чем от курения.              Ни укора. Ни насмешки. Просто констатация.              — Ты знаешь моё мнение на этот счёт, Сокджин-хён.              Юнги выбрасывает окурок в окно и наблюдает, как Джин недовольно морщится. Он никогда не любил, когда мусорят.              — А ещё я знаю, что с такой жизнью люди долго не задерживаются, — тихо добавляет Джин. Он сам тушит сигарету в пепельницу.              Сокджин отворачивается к окну. Через стекло уже пробивается утренний свет — солнце вот-вот покажется из-за линии горизонта.       На улице ранняя осень. Ночной холод просачивается через открытую форточку и холодит босые ноги.              — Брось. Я уже говорил. Это не важно.              Юнги подходит сзади и прижимается к спине Джина всем своим худым телом, пытаясь хоть немного согреться.              — Опять не ел весь день? — ведёт плечом Сокджин.              Он чувствует дрожь Юнги. Слишком сильную. Чувствует, как медленно теряет его, и понимает, что ничего не может с этим сделать. Юнги не позволит.              — Джин-а… давай постоим так, хорошо?              Сокджин даже не пытается ответить «нет». Он просто накрывает руки Юнги, обвившие его талию, своими. Через секунду чувствует, как острый подбородок младшего ложится ему на плечо.       Руки Юнги холодные. Почти ледяные. А дыхание — наоборот, горячее. Слишком горячее.       Мин уже почти не помнит, когда в последний раз просто обнимал человека. Не пытался кого-то трахнуть, не слушал фальшивые стоны — просто стоял рядом.       Но рядом с этим парнем этого оказывается достаточно.              — Твой телефон начинает меня нервировать. Ответь уже, хён.              После очередного сигнала Юнги берёт телефон Кима и идёт к нему на кухню. Джин как раз заливает кипятком найденный у него рамён.       Экран загорается снова. Намджун.       Юнги несколько секунд молча смотрит на имя, а потом гасит экран и кладёт телефон на стол.              — Он у тебя настойчивый, — фыркает Юнги, прислоняясь плечом к косяку.              — Он просто волнуется, — спокойно отвечает Джин, даже не оборачиваясь.              — Романтик, значит? — Юнги усмехается, но выходит у него как-то криво.              Только после этого поднимает взгляд на Сокджина — уже без привычной насмешки, серьёзно, с чем-то тяжёлым на самом дне зрачков.              — Как у вас с ним?              — Да всё как всегда, — легко отвечает Джин.              И рассказывать, в общем, нечего.       Намджун всегда был воплощением спокойствия и постоянства. С ним Джин был уверен в завтрашнем дне. Каждое утро начиналось одинаково: завтрак в постель, ленивые поцелуи в лифте, привычные разговоры.       Юнги был его полной противоположностью.       С ним никогда нельзя было знать, что будет дальше. С таким, как Юнги, не ходят в кафе и не смотрят романтические фильмы. С Юнги — только вниз, с обрыва, в самую бездну неправильных, но почему-то таких нужных чувств.       И только рядом с ним Джин по-настоящему чувствует, что живёт.              — Чёрт, совсем забыл, — вдруг говорит Сокджин и исчезает в коридоре.              Возвращается он через несколько секунд, держа в вытянутой руке чупа-чупс.              — Вот, Шуга-я. Со вкусом колы. Твой любимый.              И уже тише добавляет:              — Был, по крайней мере.              Когда-то Джин покупал их ему после пар. На большее тогда всё равно не хватало денег.              — Шуга? Серьёзно, хён? — Юнги вскидывает брови. — Это вообще-то детское прозвище.              — Ну и что? — Джин улыбается так, будто ничего не изменилось. Будто бы то, что происходит между ними всё ещё можно уместить в дешёвый чупа-чупс и старое прозвище.              И Юнги неожиданно ловит себя на том, что улыбается в ответ.       По-настоящему. Открыто. Наверное, впервые за очень долгое время — той самой широкой десневой улыбкой, в которую Джин когда-то влюбился ещё при их первой встрече.              

I don't need to love myself,

I get love from kissing pills.

      — Знаешь… я всё ещё люблю тебя, хён.              Юнги сам не понимает, как эти слова срываются с губ. Он хотел сказать совсем другое — что-нибудь резкое, привычное, чтобы снова всё спрятать за насмешкой.       Но слова уже сказаны.       Он осторожно поворачивает голову к Джину и сильнее вжимается в подушку, будто заранее ожидает удара.              — Знаю, — тихо отвечает Сокджин.              И одним движением переворачивается, оказываясь над ним.       Тёмные кошачьи глаза Юнги смотрят прямо в его — и в них плещется что-то слишком большое: страх, усталость, печаль, которую он уже давно не пытается скрывать.       Первым взгляд отводит Юнги. Он закрывает глаза, приподнимается на локтях и тянется к губам Джина.       Поцелуй выходит сначала почти невинный, осторожный. Но Сокджина ведёт от одной только мысли о близости.       Он отвечает сразу — жадно, с той самой страстью, которую давно пытается в себе заглушить. Прихватывает зубами нижнюю губу Юнги, слегка оттягивая её. Юнги тихо выдыхает в поцелуй и почти кусается в ответ, когда чувствует, как язык Джина проникает в его рот.       Все чувства, которые он так старательно убивал последние месяцы, возвращаются разом.       Джина невозможно выбросить из головы. Невозможно забыть или разлюбить. Его имя давно выжжено где-то под рёбрами — лучшими ночами в жизни Юнги.       И как тут разлюбишь, если своё сердце он когда-то сам вложил в руки Сокджина, без всякой возможности вернуть его обратно.       Юнги всё так же ненавидит людей. Мир. И себя — больше всего. Но впервые за долгое время он может честно сказать: в минуты, когда старший рядом, он чувствует себя счастливым.       Сокджин продолжает целовать его, уже спускаясь к шее и отдаваясь своим чувствам без остатка. И где-то глубоко в душе Мин мечтает, чтобы этот момент не заканчивался.              

I come down for two

Think about you.

Roll it up and do it again.

      Мин Юнги никогда не умел расставлять приоритеты. Но он никогда не жалел о своих поступках. И ещё Юнги никогда не считал себя достойным Джина. Он не хочет даже пытаться представить, какой была бы его жизнь, если бы в ней однажды не появился Ким Сокджин. Такой мир кажется ему слишком пустым.       Каждый раз, закуривая сигарету, Юнги по кусочкам собирает воспоминания о том, что произошло несколько часов назад. Иногда ему кажется, что всё это было просто сном. Или пьяным бредом.       Но следов на его шее достаточно, чтобы убедиться — всё произошло на самом деле.       Сокджин уходит так же тихо, как и приходит. Осторожно возвращает всё на свои места, будто его здесь и вовсе не было. Исчезает. Как мираж.       Юнги бы, наверное, с облегчением выдохнул, будь это так. Но на прикроватной тумбочке лежит чупа-чупс со вкусом колы.       

Мин Юнги никогда не умел выбирать не Сокджина.