Incense.

I

Шелест платьев, стук каблуков. Музыка надрывно радостная. Люди надрывно веселые. Скрипач безбожно фальшивит. Королеве скучно. Королева не танцует. — Позвольте пригласить Вас. — Нет, спасибо. — Позвольте Вашу руку. — Нет, спасибо. — Позвольте всего один танец. — Нет, спасибо. — Позвольте… — Нет. Королева смотрит на пышное зеленое платье Фрейлины. Тяжелый бархат на хрупких плечах. На шее поблескивают драгоценные камни. И сама она как драгоценность, которую показывают только самым уважаемым гостям. Королева натравила бы собак на каждого, кто гладит взглядом ее голые нежные плечи. Королеве скучно. Королеве жарко. Королеве хочется то ли начать кровопролитную и страшную войну, то ли утонуть в аромате лаванды от пышных каштановых волос. Королева позволяет себе слабость, и за это ее сожрут. Голодные волчьи пасти истекают вонючей слюной, скалятся в тошнотворно елейном оскале. Их зубы почти у самого горла. И от шепота «Мы Вас так любим, Королева» несет тухлятиной. Но она все равно встает со своего места. Музыка смолкает. Она все равно идет через весь зал к Фрейлине. И люди расступаются. Она все равно протягивает нелепо шероховатую для королевы ладонь и говорит: — Позвольте пригласить Вас. В широко распахнутых изумрудных глазах можно увидеть другие миры. А в выверенной робкой улыбке — лезвие гильотины. Толпа подрагивает шипением «Скажи ей «нет»!». Но девушка с хрупкими ключицами сильнее всей злости мира в своей нежности. Пальцы у Фрейлины ледяные, пускают по венам холод к самому сердцу. Хочется прижаться к ним губами и греть. Она невинно смеется в изгиб шеи. Ближе, чем стоит приближаться к Королеве. Она не чувствует, что большая часть зала хочет вырвать ей внутренности, разобрать на запчасти, понять, что же в ней такого особенного. Королева улыбается ей ласково и нежно, заправляет пряди обратно в прическу, но стоит изумрудному взгляду ускользнуть в сторону, она сама превращается в самого страшного зверя, от которого отползают с тихим скулежом. На бале монстров — Королева самое главное чудовище. И ей так ужасно страшно держать в руках хрупкую ладонь этого трепетного создания. — Это так странно, — робко шепчет Фрейлина, и от ее дыхания мурашки бегут по позвоночнику. — Я всегда думала, что полынью пахнут только ведьмы, а не королевы. Королева смеется, впервые за долгое время искренне, и гладит каштановые волосы. Запах полыни переплетается с запахом лаванды. Так неправильно. Мир меркнет, и никого в зале, на самом деле, нет. — Разве одно мешает другому? — щуря темные глаза, спрашивает Королева, улыбаясь одним уголком губ. — Запомните, прекрасная: не все ведьмы — королевы. Но все королевы — ведьмы. Фрейлина удивленно поднимает брови, а потом широко улыбается. Мир вспыхивает миллиардом красок. — Мне всегда нравились и ведьмы, и королевы. Они танцуют всю ночь до боли в стертых ногах и убегают подальше от оскалившихся пастей к озеру, когда солнце начинает робко гладить лучами крышу. Молчаливая вода принимает все их секреты. И душу Фрейлины, когда отверженный Королевой принц ее топит.

Королева хоронит свою любовь среди цветов лаванды и объявляет войну.

II

Летчица успела забыть, что с земли облака кажутся нарисованными. Будто над головами кто-то натянул купол и раскрасил его, чтобы не было так тоскливо. Хочется поднять руку и проткнуть его пальцем, размазать краски на красивых, но ненастоящих облаках. Потому что ей не нравится чувствовать себя запертой. Небо за стеклом самолета кажется бескрайним, родным. Летчице кажется, она родилась не в том теле. Ей бы раскинуть руки-крылья и прыгнуть в эту синеву. Утонуть в белизне. Дрейфовать в серости, уклоняясь от молний. Просто лететь. Быть живой. Воплощать в себе всю суть свободы. А так, даже поднимаясь в теле железной птицы, ей приходится следовать заранее нарисованному маршруту, делать то, что прикажут строгие дядьки в форме. Конечно. Будет сделано. Так точно. Приказ ясен. Могу выполнять? Какие там облака, нарисованные или настоящие, если идет война, и Летчице надо разбомбить вражеское укрытие. Какие там птицы… — Снова думаешь о небе? Летчица моргает и чуть поворачивает голову. Медсестра улыбается ей так ласково, гладит кудрявую грязную голову, лежащую на ее коленях. Ее накрахмаленных халат хрустит, когда Летчица ворочается. На белизне остаются грязные пятна. Медсестра в чем-то похожа на нарисованное облако. И Летчице хочется унести ее высоко в небо, чтобы показать, как правильно. — Всего каких-то пару часов на земле, а уже скучаешь? Осуждающе. Но все еще с улыбкой. Медсестра все понимает и никогда не злится. Только плачет от страха ночью в подушку, надеясь, что никто не видит, не слышит, не чувствует. Летчица резко садится и подтягивает к себе ноги, стряхивая травинки. — Судьба у меня такая, видимо, — скучать, — улыбается она, когда Медсестра пододвигается ближе и кладет каштановую голову ей на плечо. — На земле — по небу. В небе — по тебе. — Скучала бы — не мчалась бы в бой, как только зовут, — протягивает капризно Медсестра, проводя своими тонкими бледными пальцами по грубой грязной ладони Летчицы. — А была бы в безопасности. Со мной под одним одеялом. Дома. Летчица молчит и улыбается как перед казнью, потому что на войне ей больше ничего не остается. Ей нравится, как Медсестра дует свои губы, как трагично вздыхает, нравится, как хрустит ее халат, который теперь уже тоже вымазан в земле. Летчице не хочется рассказывать, что за неповиновение приказу — расстрел. За провал — расстрел. Потому что она бы, может, и не была против быть расстрелянной ради любви. Но небо… Его бросить страшно. Невозможно. Просто Медсестра никогда его не видела, настоящего. Только нарисованный купол. Когда война закончится, Летчица обязательно ей покажет. Она поймет. Они вместе будут летать, и вместе спокойно спать на земле, обнимаясь. Наступит гармония. Когда война закончится, купол не будет больше пугать. Потому что из-под него не будет хотеться сбежать в мир без крови и боли. Нужно просто немного подождать. А пока Летчица будет садиться каждый день в самолет, а Медсестра будет каждый день спасать жизни. Это не навсегда, но сейчас так важно… — Ты вся перемазалась уже в этой земле! — строго говорит Медсестра, но ее трепетные руки, перебирающие волосы, чтобы достать травинки, выдают всю цветущую в ней любовь. — Поросенок. Пропахла полынью. — Разве не за это ты меня полюбила? — нагло смеется Летчица и валит Медсестру на траву. — За то, что я пахну небом и полынью, в отличие от твоих стерильных сестер и вонючих солдат. — За это, — соглашается Медсестра, целуя свою Летчицу в смуглые щеки. Та щурится по-кошачьи и целует мягкие руки своей спасительницы. Кончики пальцев пахнут лавандой. Медсестра каждое утро собирает несколько веточек и ставит в госпитале, чтобы порадовать пациентов и не слышать запах гниения тех, кого уже нельзя спасти. — Когда ты улетаешь? — пугающе серьезно спрашивает Медсестра, и ее изумрудные глаза до краев наполнены страхом. Но так бывает каждый раз. И каждый раз Летчица возвращается, стряхивая с плеч облака. — Завтра утром. Все будет хорошо. К вечеру снова буду целовать тебя в этом поле. Летчица уходит в небо рано утром, целуя спящую Медсестру в лоб и делая вид, как обычно, что не слышала задавленного плача с кухни. Закрывает тихо за собой дверь, чтобы не разбудить.

И улыбается широко и искреннее, когда ее самолет взрывается в небе над лесом. Она всегда хотела умереть среди облаков.

Жаль только, что так рано. Она ведь так хотела показать Медсестре, как прекрасен этот мир с высоты птичьего полета.

III

В суете большого города не успеваешь жить. Торопишься, бежишь, цепляешь взглядами витрины, плечами — прохожих. Художнице страшно раствориться в этом хаосе, поэтому она считает плитки под ногами и старается не падать. В руках у нее наброски, кисти и вера в светлое будущее. Все это она трепетно прижимает к сердцу. И бежит. Юна, прекрасна и как будто бессмертна. От этой мысли она глупо хихикает, и строгие серые люди города смотрят на нее осуждающе. У них нет повода для улыбки, значит, ни у кого его не должно быть. Художница мажет красками стены, свое лицо и прохожих и бежит дальше. Дальше. Дальше. Художнице нравятся танцы, пышные платья и почему-то страшно смотреть на небо, если оно не нарисованное. Она хватает с полки магазина лавандовый спрей для тела по акции и чувствует себя такой счастливой, что едва не забывает заплатить за него. Хаос города подступает ближе, кусает за кончики пальцев. Художница считает плитки под ногами и роняет кисти на проезжую часть, когда они внезапно обрываются под цветными кедами. Машина стремительно несется навстречу, а в голове также несется глупая мысль: «Я ведь еще не успела встретить музу, так нельзя». Нельзя. Не… Чьи-то сильные руки хватают за локоть и тащат назад. Машина со свистом несется мимо. Под колесами хрустят кисти и нарисованное небо. Художница никогда и не думала, что огромный город может замереть хоть на секунду. Но вот проходит две, три, десять, и ничего вокруг все еще не движется. Только ноздри щекочет необычный запах полыни. Откуда в городе полынь?.. — Осторожнее нужно быть, — устало сообщает хриплый голос, запуская снова мироздание. Время вспоминает, что ему нужно бежать, и несется быстрее обычного. Художница оборачивается, но успевает ухватить только прямую спину и коротко стриженные кучерявые волосы. И ее Муза скрывается в толпе, оставляя за собой тонкий шлейф аромата полыни. В голове проносятся образы: средневековый бал, пышные платья, поцелуи у озера, самолеты, война, госпиталь, мягкая трава под спиной. И любовь до беспамятства сквозь века. Художница бросает свои вещи и мчится через толпу. Хаос поглощает ее все больше. Сердце желает сбежать из груди. Она видит кучерявые волосы своей Музы и делает последний рывок. Врезается в нее, хватает за локоть, задыхается запахом полыни. Муза смотрит удивленно. Настороженно. Равнодушно. — Чем-то могу помочь? Художнице хочется крикнуть, что она может не просто помочь, а спасти ее мир, но спотыкается о недовольный изгиб губ. Художнице кажется, что она знает Музу сотню лет. Музе кажется, что она опаздывает в офис из-за неуклюжей девчонки, испачканной в краске. — Разве мы… не знакомы? — робко спрашивает Художница. — Ты не узнаешь меня? Музы вглядывается в черты лица напротив и спустя целую вечность отрицательно качает головой: — Простите, нет. Кто вы? Художница отпускает рукав пиджака и делает шаг назад. Теперь лицо Музы тоже кажется чужим. Только от запаха полыни сладко ноет в груди. — Извините, — бормочет она, заправляя каштановые пряди за уши. — Я, кажется, ошиблась. Спасибо, что спасли. — Не за что, — слабо улыбается не-Муза. — Будьте осторожны. Кстати, отличный парфюм. Лаванда, верно? — Да, — кивает Художница. Муза выжидает секунды четыре, будто в мире что-то должно прямо сейчас измениться, а потом разворачивается и скрывается в городском хаосе, который ластится к ее строгим рукам, как домашний зверек, размышляя, что надо купить домой что-нибудь лавандовое. Запах ведь потрясающий. Даже захотелось обнять это недоразумение. Только нельзя же так с людьми, которых ты не знаешь. Или не помнишь. Странные мысли. Художница смотрит ей вслед, захлебываясь тоской, и возвращается к разбросанным осколкам неба. Полынь оседает на кончиках пальцев.

Но уже через пару часов Художница не может вспомнить лицо своей не-Музы.