will you stay with me, my love

Will you stay with me my love? For another day… Cause I don't want to be alone, When I'm in this state.

Тони любил. Про него много лгут, когда говорят, что он просто бабник и бесчувственный эгоист. Про него в принципе много лгут, как и про всех людей, у кого на счету в банке хотя бы миллион долларов. Желтые газетенки и журналы переиначивают его слова, выкручивая их наизнанку, перевирая так, что даже Тони сомневается, где правда, а где ложь. Он был уверен лишь в одном. Тони любил. Многие говорят, что любви не существует. Но так только говорят — каждый хоть раз осознавал в своей жизни, что такое любовь, и Тони в этом не был исключением. Первой, кого он по-настоящему полюбил, была Энни — она училась с ним на одном курсе. У Энни были каштановые волосы, зеленые смешливые глаза, и она всегда улыбалась. Он не смел к ней даже подойти, только наблюдал, как она сидит в просторной библиотеке, перечитывает что-то, выписывает в пухлую потрепанную тетрадь в клеточку. Она была умной, очень умной, любила французскую литературу и совсем не смыслила в физике — по этому предмету у нее была единственная тройка. Однажды он увидел ее, всю в слезах, когда все уже разошлись, а она стояла на лестнице, прижавшись к перилам и закрывая лицо маленькими руками. Он тогда стоял, как истукан, пока что-то не подтолкнуло его подойти к ней и положить руку на плечо. Он знал, почему она плачет — преподаватель физики сказал, что и в этом семестре поставит ей тройку, а значит, эта оценка пойдет и в год. Тогда она подняла на него свои зеленые глаза, которые улыбались, даже когда она плакала, и посмотрела с благодарностью, хотя они разговаривали всего один раз. Она заставила себя улыбнуться — он видел, через силу — накрыла его руку своей ладошкой и убежала. Через неделю она уехала вместе с семьей. Она не оставила ничего после короткой встречи, и Тони корил, ненавидел себя за то, что не поговорил с ней и не пригласил на свидание. Второй раз он полюбил, когда родители взяли его с собой на отдых в Грецию. Целый месяц было холодно, и изредка шли дожди, и небо было серым и разбухшим, а ветер таким сильным, что волны вздымались выше человеческого роста. У нее была чуть загорелая кожа, светлые волосы, побелевшие под солнцем и серые глаза, одного цвета с этим хмурым небом Греции. Она была совсем небольшого роста, ходила почти всегда босиком. Оказывается, она работала на пляже спасателем. Родители не любили ходить на пляж — у отца была работа в Греции, и он постоянно пропадал на встречах с деловыми партнёрами, несколько раз звал Тони, но тот всегда отказывался. Мама любила читать в номере, изредка сидя на балконе. Она любила солнце и тянулась к нему, и этот дождливый месяц ей не нравился. Она тосковала по дому. Тони уходил на пляж в такие дни — сидел на песке, читал, слушал музыку, иногда купался. На берегу было холодно, но вода была теплая-теплая, будто молоко. Он любил чувствовать соль на языке и на губах, любил, как ветер холодил мокрое тело, когда он выходил из воды. Он смотрел на нее. Он не знал, как ее звали, но видел ее каждый день. Она собирала белые волосы в небрежный узел, и пряди, которые выбивались у висков, нещадно трепал ветер. Она собирала ракушки на пляже, искала в песке красивые раковины, побеленные солнцем рыбьи косточки или отшлифованные волнами теплые камушки. Иногда они разговаривали. Она спрашивала, что он читает, он давал ей слушать Metallica, Scorpions или AC/DC, а она в ответ смеялась звонко и давала ему читать потрёпанные тома Диккенса и Петрарки, иногда вставляла в его ухо старенький наушник, и он слушал ее песни вместе с ней — он не знал, кто поет, но знал, что песни на вкус солоноватые, будто море и отдают горечью неизбежного прощания. Последнюю ночь они провели вместе. Они сидели, расстелив ее рубашку на песке и говорили, говорили, говорили всю ночь, до рассвета. Он цитировал ей какие-то строчки из Петрарки, она шептала ему слова из песен AC/DC и обещала выучить их все. Когда небо горело рыжим рассветом, он ее поцеловал, и губы у нее были сухие и теплые, в контраст загорелым щекам — мокрым и прохладным от слез. На прощание она сунула в его руки какой-то сверток и ушла, не прощаясь и не оглядываясь. В свертке из грубой коричневой бумаги лежал старый, зачитанный до ветхости том Петрарки и маленький голубой камушек — круглый и гладкий. Он перечитывал эту книгу много месяцев, до тех пор, пока не выучил наизусть. Ему казалось, что так он будет ближе к ней. Так ему казалось, что она рядом. Потом была смерть родителей — внезапная и оглушающая. Он стоял в своей комнате, на коленях, чувствуя, как боль накатывает на него, будто волнами, погружая его на дно. На нем был костюм, испачканный землей, который выбирала мама — она думала, что на выпуске из университета он его наденет, а вместо этого он надел его на ее похороны. Их. Их похороны, конечно. Он не знал, чья смерть ему причинила больше боли. Мамы — доброй, нежной мамы, которая всегда была рядом, даже когда рядом не оставался никто. Мамы, которая до последнего в него верила, даже когда он разочаровывал отца. Отец. Отец строгий, угрюмый, всегда раздраженный, и Тони было больно знать, что отец не считал его достойным. Неважно, чего. Просто для отца он был неудачным экспериментом. Тони для него стал проектом, который так и не удалось воплотить. Тони так сильно ненавидел себя за то, что он не поехал с ними в то утро. Он ведь мог быть с ними. Мог умереть вместе с ними и не терзаться «синдромом выжившего». Алкоголь был верным другом многие годы, алкоголь помогал забыть всю боль и уснуть, не думая о том, как страшно оставаться в одиночестве. Именно тогда начались эти вереницы женщин и мужчин в его постели — но все они уходили на следующее утро. Женщины ластились к нему, были всегда покорны и услужливы, чего бы он не просил, а мужчины всегда покоряли своей силой и уверенностью, которая позволяла не думать и не тосковать. Потом была Пеппер. Сдержанная, но неизменно терпеливая Пеппер. Каждый чертов день, пропитанный ненавистью и болью, она превращала в что-то терпимое, своим светом она загоняла тьму в дальние уголки его разума и удерживала ее там сколько могла. Тони любил Пеппер. Любил ее всю — рыжие волосы, теплые глаза, любил ее маленькие руки, любил ее силу, которой она сполна делилась с ним, помогая жить дальше и открывать утром глаза, не испытывая желания умереть следующей ночью. Тони любил, он знал это точно. Но оказалось, что он ничего не знает о любви, вернее, не знал, пока не случилось то, чего он не ждал. Пока Тони не встретил Стива.

***

Первая секунда пропитана детским восторгом. Кумир его детства, человек, на которого он мечтал быть похожим стоит перед ним, такой сильный, совсем как в рассказах отца. Настоящий Капитан Америка, вот он, стоит, осматриваясь, и в его голубых глазах Тони видит удивление, растерянность и интерес. В следующее мгновение его затопляет неконтролируемая злость на Стива — на самом деле, ничем не обоснованная. Но ведь именно этот человек виноват в том, что отец Тони никогда не обращал на него внимание, никогда не считал достойным. Однажды, когда Тони был еще ребенком, он услышал, как мама ссорилась с отцом — говорила, мол, что отец слишком строг с Тони, отец живет прошлым, вечно вспоминая мертвого друга. «Как ты можешь, Говард, неужели дать сыну немного тепла так сложно?! Ты ведь не у Стива Роджерса его отбираешь, в конце-то концов! Ты ведь хотел назвать своего первенца в честь Капитана, а потом решил, что Тони недостоин?» Недостоин. Тони много чего недостоин, по мнению отца. Имени Стива Роджерса он тоже не заслужил. Они с Кэпом здороваются — жмут руки, приветствуют друг друга сухо и по-деловому. «Мистер Старк». «Капитан». Тони искренне старается быть дружелюбным. Но как это сделать, если годы ты вытравливал из себя привычку быть честным и добрым с людьми? Так он огрызается, шутит, пьет — в общем, ведет себя как Тони. Но увидеть в чужих голубых глазах неприязнь неожиданно больно. Стив всей душой невзлюбил Тони, кажется, с первой встречи. Смотрел на него с подозрением, обрывал саркастичные замечания — еще бы, Роджерс был полной противоположностью Старку, неудивительно, что они не поладили. Но все-таки Тони было больно. Человек, которым он восхищался всю жизнь, человек, на которого хотел быть похожим, испытывал к Тони сильнейшую неприязнь, и не в силах Старка было что-то изменить.  — Отчего не дать доктору выпустить пар? — ухмыляясь, поинтересовался Тони, вальяжно положив руку на плечо Роджерсу.  — Ты сам знаешь отчего! Вали к черту! — губы Стива искривились при взгляде на Тони, а в глазах зажглась ничем не прикрытая ненависть, когда он скидывал руку Тони.  — Любопытно, кто меня заставит, — процедил Тони, бесстрашно встречаясь взглядом со Стивом.  — Ах да, — презрительно произнес Роджерс. — Парень в бронированном костюме. А снять — кто ты без него? — он взглянул в глаза Тони, как бы стараясь выжечь эту мысль в его памяти.  — Гений, миллиардер, плейбой, филантроп, — незамедлительно ответил Тони, игриво вскинув верх бровь.  — Я знаю ребят, которые тебя в десять раз лучше, — Тони показалось, или на этих словах в глазах Роджерса промелькнуло нечто, похожее на тоску? — Ты не из тех, кто идет на жертвы… Кто ляжет на колючую проволоку и даст через себя пройти другу! С одной стороны, Тони был доволен. Наконец-то Роджерс перестал строить из себя принцессу и показал, что он в действительности представляет из себя. Но с другой… Тони не мог игнорировать свое сердце, которое билось, будто инфаркт уже близок, угрожая своим биением проломить нахрен всю грудную клетку Тони.  — А я эту проволоку вырежу, — быстро произнес Тони, внезапно испугавшись, что его замешательство заметит Роджерс. Тот недоуменно улыбнулся уголком рта, растерянно, не зная, что ответить.  — Умеет выкрутиться, — чуть прищурил глаза Стив. — Угрозой ты можешь и не быть, но брось прикидываться героем! Тони будто ударили по голове. Просто Стив не считает его героем, вот оно что. Стив уверен, что Тони сбежит при первой же возможности, поджав хвост, будто бы не зная, что Тони можно назвать кем угодно — но не трусом.  — Героем? Как ты? — медленно процедил Тони, давая чувствам волю, делая шаг к Стиву, и теперь их лица были невозможно близки друг к другу. — Ты лабораторный эксперимент, Роджерс, и вся твоя особенная удаль родом из пробирки! Он увидел глаза Стива близко-близко, а оттого смог заметить, как чернота затопляет синюю радужку глаза. Тони чувствовал дыхание Стива на своих губах. Тони дышал — впервые полной грудью.

***

Конечно, вражда со временем прошла. Сложно быть врагами, когда вы не даете друг другу умереть. Иногда даже они собирались в гостиной и пили, не пьянея — у Стива, по его словам, была слишком быстрая регенерация, отчего он вообще не пьянел, а Старка банально не брало ничего крепче пары литров виски. Так что оба садились на диване с бутылкой пива и разговаривали — сначала беседа не шла так гладко, как хотелось, а потом появлялись новые темы, и через несколько дней бывшие враги говорили взахлеб обо всем. Они были противоположностями, а никто лучше Старка не знал, что противоположности притягиваются. В тот самый день, когда все началось, в ту секунду, когда Тони полетел в портал с той бомбой, он был уверен, что не вернётся. И он не знал, но чувствовал, что Стив где-то внизу, смотрит на него, ждет, что Тони снова окажется рядом и отпустит одну из ненавистных Роджерсом шуток. Когда костюм отключался, Тони закрыл глаза. А когда их открыл, первым, что он увидел, было лицо Стива. Встревоженное, испуганное. А потом — облегченно улыбающееся. Тони понял, что Стиву не наплевать. И за такое понимание он был готов еще тысячу раз рискнуть своей жизнью. Стив был чем-то новым, тем, чего Старк ещё не ощущал. Иногда Тони ловил на себе острый и заинтересованный взгляд Стива, и тогда сердце, изношенное и усталое сердце, которое, казалось, уже не способно ничего ощущать, кроме тоски, пропускало удар. Из врагов они стали друзьями. А из друзей — чем-то большим. Тони не был тем, кто ходит вокруг да около, но потерять редкие разговоры со Стивом и потерять самого Стива как друга было слишком большой ценой признанию. Так что Тони смирился — смирился и, наконец, позволил себе довериться Роджерсу. Тони знал, что Стив из тех, кто однажды становится другом и больше не предает, знал, что не в характере Роджерса было сначала втереться в доверие, а потом предать. Тони знал Стива. Вернее, думал, что знал.

***

Секреты. Все началось с недомолвок и тайн, а вылилось все в противостояние, куда были втянуты не только Стив и Тони, но и другие члены команды, да и не только команды — были втянуты чужие люди, такие как Скотт, Сэм… Такие, как Питер. Он нашел этого мальчишку, бесцеремонно приехал к нему и втянул его в эти передряги двух идиотов, которые просто решили, что если они супергерои, то могут сражаться между собой, развязывая тем самым войну. Тони ведь пытался. Пытался вытащить Стива и Сэма, когда их повязали, но ярость и жгучая ревность уже давали о себе знать. Благодаря Мстителям у Тони появилась семья. Он изо всех сил пытался уберечь ее. Тони было чертовски сложно признавать это, но он полюбил Стива, полюбил сильнее, чем Пеппер, сильнее, чем вообще когда-либо. Ему нужен был Стив — здесь и сейчас, черт побери, рядом. И Тони думал, что будет легче. Может быть, они просто набили бы друг другу морды, а потом разошлись бы — в глубине души Тони наивно надеялся на такой исход событий, пока не увидел глаза Стива. Не рядом, как привык. Напротив.

***

Боль на вкус горькая, как полынь. А любовь к Стиву отдавала виски, кофе и сигаретами — всем тем, что питало тело Тони тогда, когда он мечтал забыться. Любовь не приносила ему радости или счастья — только боль. Иногда Тони в воспоминаниях возвращался к Сибири. Вспоминал, как холодно было, как было страшно, как ужас сковывал все внутри ледяной корочкой. Вспоминал, какими загнанными были глаза убийцы его родителей, и с горечью думал, что погорячился тогда. Ведь Баки не был виноват. Вспоминал слова Стива, которые заставили осколки сердца испытывать боль, невозможную, невыносимую боль, от которой хотелось закрыться руками и переждать, перетерпеть где-то в уголке эту боль. Он мой друг, Тони. Конечно. Друг. И все, что пришло в голову Тони тогда, это чуть наивный и еще теплющийся надеждой вопрос: А я больше нет? Им был и я. Ты выбрал не меня. Просто использовал, как замену, пока не было твоего настоящего. И теперь, когда он вернулся, я больше нет? Не осталось никого, кто бы мог ему ответить. Наташа была рядом, хоть и молчаливо. В такие моменты Тони казалось, что она старше их всех. Что она — мать, у которой просто подрались сыновья, а сейчас сидят в разных углах комнаты, дуются друг на друга, с фингалами под глазами. Тони знал, она хотела как лучше. Вот только доверять ей больше не мог. Не умел. Сердце изо всех сил продолжало биться, заставляя своего хозяина жить, несмотря на то, что жить он уже не хотел. Каждый вечер он ложился спать с мыслью о том, что этот день для него последний — и чувствуя лишь облегчение. Он не мог спрятаться от этого, потому что понимал, что больше никогда не сможет видеть Стива. Как он может снова общаться с ним, если еще вчера он видел его глаза во сне и просыпался, сжимая в кулаках простынь от невозможности кричать? Как можно смотреть Стиву в глаза, если ненавидеть до дрожи каждую минуту, проведенную без него, с мыслями о том, что Тони ему не нужен? Еще никто не мог так разбить Тони, как это сделал Стив. Тони было больно. Но, никому не показывая свою боль, он позволял, чтобы ее причиняли ему снова и снова. Тони бы хотелось снова оказаться в их гостиной, увидеть улыбку Стива и улыбнуться ему в ответ. Чтобы тьма в душе отступила, и Тони, наконец, почувствовал, что он не один, что он в порядке, что все будет хорошо. Вот только этого больше не будет. Никогда.

***

Маленький мальчик приходит каждый вечер. У мальчика трогательные рыжие кудряшки, карие доверчивые глаза и, кажется, восторг за ребрами. Мальчик приходит, чтобы… Что? Он просто сидит, болтает ногами, рассказывает полнейшую ерунду, смеется и не требует, чтобы Тони его слушал. А Тони работает, работает на износ, думает насчет протезов для Роуди, создает костюмы по щелчку пальцев, и ему это необходимо, единственное, что помогает ему забыться лучше, чем виски. Он почти не замечает Питера. И все-таки ему приходится. Когда в один из вечеров сердце Тони вдруг стало колотиться, угрожая поломать ребра, дыхание стало прерывистым, он задыхался, задыхался, его словно парализовало, а стук сердца уже был в ушах, словно грудная клетка переместилась в голову, и Тони потерял равновесие, свалившись пустым мешком прямо около стойки для моделирования, цепляясь пальцами за гладкий пол лаборатории. У Питера были теплые пальцы и мягкий, успокаивающий голос. Он говорил что-то о том, что на улице очень тепло, и вон тот человек продает самое вкусное мороженое, однажды Питер стащил этот рожок и убежал, а потом вернул деньги продавцу, и с тех пор они друзья. Он рассказывал, что черный котенок, которого он спас сегодня, был немного похож на мистера Старка, такой же задиристый, но ласковый, и что мистеру Старку нечего бояться, все же хорошо, он в безопасности, все хорошо, мистер Старк. Голос Стива в голове утихал, заглушенный словами Питера о том, что Тони будет в порядке. Что он, Питер, рядом. Когда Тони отпустило, он несколько секунд пялился в стену, а потом поднялся на ватных ногах и сделал то, чего не делал уже несколько дней. Он улыбнулся. Питеру.

***

Они не стали друзьями — боже мой, да какая дружба может быть между мальчиком и мужчиной около пятидесяти? — но они стали ближе. Теперь Тони слушал его идиотские рассказы о том, как мальчик спас от ограбления магазинчик на углу, и как продавщица за это угостила его яблочным пирогом, как он спас котенка с дерева, очередного котенка, господи, откуда их столько берется, и еще, и еще, и еще… Тони не хотел признавать, но эти разговоры его успокаивали. Он не замечает, как снисходительное внимание превращается в интерес, как интерес становится необходимостью, как необходимость закрадывается в осколки сердца любовью. От Питера исходил свет — тихий, не ослепительный, но теплый, и мрак Тони потихоньку отступал. Боль утихомиривалась. Жар уходил. Тони ощущает, что мысли о Стиве больше не приносят такой тоски, как раньше. И это пугает. Он привык жить с этой тоской. Он не привык быть счастливым. Питер снова рядом. Он теперь всегда рядом. Он рядом, даже когда Тони ведет себя, как мудак, что случается слишком часто. Питер запрещает Тони пить, Питер гонит Тони спать, Питер спасает Тони, когда панические атаки становятся невыносимыми. В какой-то моменты Питер решает, что Тони совсем плохо (и он даже не преувеличивает, хотя Тони крепится изо всех сил) и обнимает его.  — Ты же в курсе, что я ненавижу обниматься, пацан? — спрашивает Тони, чувствуя, как самообладание и стены, которые он так долго воздвигал вокруг себя, рушатся битым камнем.  — Ага, — отвечает Питер. И Тони, покорившись, устало обвивает гибкое тонкое тело трясущимися руками, кладет голову Питеру на плечо и закрывает глаза. Питер отстраняется, смотрит на Тони в упор, словно борется с чем-то, а потом кладет руки ему на плечи.  — Ты чего, карапуз? — поднимает бровь Тони, чувствуя, как внутри все опаляет жар.  — Я могу вас поцеловать? — спрашивает Питер тихо.  — С какой радости? — хмыкает Тони. А Питер не отвечает. Питер просто целует. Кожа у него мраморная. А губы — мягкие. А еще Питер ласковый и отзывчивый, и Тони, выцеловывая этой ночью плечи Питера, впервые не чувствовал на себе груза вины и тоски. Чужие смерти будто бы отступили. Голубые глаза больше не терзали своей холодностью. А отчаянный крик матери не являлся в кошмарах этой ночью. Питер прижимается ночью к Тони близко-близко, обвивая холодными конечностями разгоряченное тело Тони, и тот думает, что, может быть, в этот раз он сможет стать счастливым. Может, этот светлый мальчик вернет ему возможность жить. Тони любил. Про него много врут — как врут про всех, у кого в кармане есть хотя бы миллион долларов. Но Тони любил. И впервые его любили в ответ.