Battlefield
23 июля 2018 г., 22:39
"...Мы прорываемся сквозь бурю, Бойцы, уставшие от этой войны. Помни, за что мы сражаемся..."
«Время лечит...»
Ульрих усмехается каждый раз, как слышит это, от малознакомых ему людей, от рыцарей — братьев, от Магистра. Пристально смотрит в глаза каждому, пытаясь найти напротив хоть каплю настоящего сострадания, нестоящего сожаления, качает головой, не находя, и только потом продолжает как ни в чём не бывало диалог. Горько хмыкает, когда тоже говорит Джун, принося ему в подвал последнюю плитку горького шоколада в особняке и заваренную впопыхах лапшу быстрого приготовления, чтобы от горя «не сдох». От горя нельзя сдохнуть, от обезвоживания — вполне вероятно.«Мне так жаль...»
Ему кажется это насмешкой, чем-то механически правильно — ложным, до приторности мерзким и неправильным, таким, что лучше бы говорящие оставили в покое, забыли о существовании и, проходя мимо, действительно проходили, опуская глаза под ноги, думали о деле, а не о вежливости. Знает, им не жаль, им вообще плевать, ведь миссия выполнена успешно. Потому что чёрта с два время лечит, оно притупляет, оно заставляет забыться в новых ощущениях, оно — как наркотик. Жизнь — как наркотик, на вечном адреналине забываешь о прошлом. Чтобы ночью набатом заброшенной часовни ударило осознание прошлых ошибок до дрожи в коленях, полубессознательного лихорадочного шёпота на грани сознания и желания забыться. А лучше - изобрести машину времени. И исправить. Ульрих касается ладонью стоящей у окна рамки. На фотографии - «Дельта» перед одной из миссий, вооружённые до зубов и ножей в трусах, улыбающиеся в объектив старого телефона, решившие опробовать модное тогда селфи. Его лицо на первом плане, смазано. Снова. Смотреть во фронтальную камеру он так и не научился.«...А ну сделали серьёзные лица, куски говна, а то напоминаете детский сад, а не самых лучших тамплиеров в истории человечества...»
Ульрих хмурится, вздыхает, тяжело и надрывно, проводит пальцами по лицам умерших, будто бы закрывая каждому глаза перед похоронами, в его воображении улыбки сменяются криками предсмертной агонии, искажаются в ужасе, в гневе и недоумении, и где-то внутри свербит так, что хочется вырвать из груди сердце и, чтобы заработало как следует, несколько раз ударить о стену, как забарахливший мотор идеально точной немецкой машины. Они не хотели такого конца. Они вообще не думали, что это — конец. Если бы он удержал тогда Вальтера от этой затеи. Если бы разведка доложила не о троих, а о трёх дюжинах ассасинов... Он открывает глаза, а они всё ещё улыбаются, всё ещё мечтают выпросить у Магистра миссию где-нибудь на Карибах, а потом - у босса новые именные пушки. И он им купит, обязательно, потому что старые не так эффективны, потому что у «Дельты» должно быть всё самое лучшее, потому что... … это ЕГО отряд. Его семья. Его мёртвая семья... Гарнитура вырывает его из скупого созерцания, звонок по ту сторону, непозволительно громкий, - и как раньше он не замечал этого, - для ушных перепонок, заставляет вздрогнуть, отложить в сторону рамку, коснуться ушной раковины, тяжело вздохнув, стиснуть кулаки до скрипа перчаток, выпрямиться, чтобы не выглядеть жалко, смотреть в окно, на разворачивающийся мрачно — рыдающий дождём пейзаж серого утреннего Берлина, - только чтобы не кому-то в глаза. - Да, Джун, - голос, тихий, Ульрих слышит, как отзывается звоном в ушах, кашляет, - что — то случилось? А в голове — только бы пронесло, только бы никто не зашёл. Никто, особенно, Магистр, с её лживыми соболезнованиями, с её улыбками, больше похожими на ужимки под дозой тяжёлых наркотиков, с её «в Нью — Йорке Вы будете полезнее». Будет, не в пример им всем будет. - Там... - Джун вздыхает, обеспокоенно, слишком обеспокоенно, как перед миссией, как перед их с отрядом миссией, - Ингрид. У неё... пистолет. - Пусть... - Ульрих вздыхает, надрывно, сцепляет руки за спиной, не оборачиваясь, поднимая голову лишь для того, чтобы видеть отражение в стекле, - … войдёт. Он видит, как Ингрид разъярённой валькирией влетает в его кабинет, как встаёт напротив, как поднимает пистолет целясь в спину, видит, как трясутся её руки, видит, как она кусает губы до сочащейся по подбородку струйки крови, видит, как огромные солёные капли застилают глаза. Видит... И боится повернуться. Потому что иначе не выдержит, потому что иначе железная маска спокойствия спадёт, хрусталём разбиваясь об пол, потому что вместо прощания с координатором ГСО выйдет сопливая мелодрама. Потому что боится смотреть в глаза той, у кого всё отнял. - Вы убили его... - её голос срывается, до хрипа, до боли в горле, поднимаясь в ультразвуке неловкого всхлипа, и даже смешной акцент не кажется смешным, - herr фон Отторен, того, что был для меня всем, что принял меня, что... Она срывается, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, она шепчет ругательства на латышском, через слово сбиваясь на русский, руки трясутся сильнее, Ульрих видит в отражении пуленепробиваемого стекла, щурится, будто через преграду смотря глаза в глаза, ухмыляется, кусая губы, только бы не засмеяться в голос, истерически, не предстать перед в безумии. Его зрачки расширены, полностью покрывают радужку, его мышцы напряжены до предела, подобно сжатой пружине, ногти вцепляются в кожу перчаток, не было бы их — до крови. - ...любил меня не за IQ в 190... Зубы трещат от напряжения. Любил? Он? А кто ещё? Ульрих знает, что зависть - грех. Знает, он должен скорбеть. И он скорбит, иначе, внутри себя, потому что никто не должен этого видеть. Знает, что Ингрид тоже больно, быть может, больнее. И он хочет утешить её, но не может, руки трясутся где-то внутри пиджака, покрываясь холодным потом. Он прикрывает глаза, выдыхая. Ноль эмоций, ноль чувств. Он — координатор. Он выполнил миссию. Долг. Предназначение. - Вы трус, Вы видите пушку и даже не поворачиваетесь к ней. - Ингрид собирается с силами, кричит на последнем выдохе, потому что не может иначе. - Вы трус, мудак и убийца, herr фон Отторен. И вы знаете это. Да, чёрт возьми, да, он трус, и где-то в глубине души он признаётся в этом. Но смерти он не боится. - Стреляйте. - маска с треском разбивается в осколки, голос понижается до хрипа, растворяясь в гнетущей атмосфере напряженного стука в висках, он разворачивается на каблуках, неожиданно даже для самого себя, кричит, разрывая связки: - Стреляйте, фрау Дитер. Стреляйте... Мне терять уже нечего. Ингрид роняет пистолет. Тишина давит столь сильно, что горло перехватывает от невидимых щупалец, что дышать становится невмоготу, говорить — ещё сложнее. И, быть может, уже незачем. - Я улетаю на Касабланку — сказанное для сказанного или... - Меня командируют в Нью-Йорк, - Ульрих хватается за информацию, как за соломинку, только бы разрушить тишину, разбить не только свою маску, но и эту невидимую железную стену ненависти, - скоро магистр назначит нового координатора и соберет новый отряд, если вы хотите остаться, фрау Дитер. - Я... я просто не хочу видеть эти стены, этого магистра. - Ингрид кашляет, прикрывает глаза, её тяготит этот разговор, их всех тяготит. - Я не хочу видеть Вас из каждого утюга. Ульрих опускает голову, прикусывая язык, в мозгу отчаянно, назойливыми мухами роются мысли, слова, жесты, хоть что — то, что, как он думает, может помочь. В другой бы ситуации обязательно помогло. Он разрывается, он понимает Ингрид как никто иной, но не не хочет терять её, то последнее, что осталось от его отряда, то последнее, что заставляло его чувствовать себя... … Живым... ...А не машиной для медленных и мучительных убийств. - Я не сменю рабочий номер, если что-то случиться... Он поднимает глаза вновь, пытается наладить зрительный контакт, но видит лишь удаляющуюся спину, слышит стук каблуков по мраморной плитке. Он — потерян, он чувствует себя тем самым маленьким глупым мальчиком, зажавшимся в углу, только бы не получить в челюсть от собственного брата. Только сейчас он не мальчик, а обстоятельства, увы, не имеют телесной оболочки. Они внутри. Они пожирают его изнутри. Это бездна, которой он когда-то отдался без остатка. Это ответственность не за четверых, не за четыре сотни. За весь мир. Артефакт не должен был попасть в руки к ассасинам... Он... он сделал правильно. ...Ведь так? Он видит именной пистолет на полу, взгляд цепляется за то единственное, что осталось от прошлого, несколько шагов, он подходит, опускается и берёт в руки, разглядывает несколько мгновений, держит тяжёлый для женской руки врача вес, смотрит на опустевший коридор... И бросается вперёд по нему. Вслед кричит Джун, но он не слышит. Только бы догнать до лифта, только бы... попрощаться по - человечески. - Ингрид... - видит спину у стеклянных дверей, догоняет, хватая за плечо, с силой разворачивает к себе, смотрит глаза в глаза, в изумрудные, наполненные слезами, полные недоумения и страха глаза, - я... просто... пообещай...те мне, что не захватите самолёт в заложники и не направите в Индийский океан. - Скорее, меня однажды всё же убьет один из координаторов. Он бы усмехнулся, рассмеялся бы в голос, потому что слышать язву от Дитер было впервые, потому что это было слишком... правдиво. Она не могла ужиться ни с одним координатором до. Он, в какой-то мере, был уникальным. В том — то и дело, что был. - Это всё, зачем вы неслись через весь этаж, herr фон Отторен? Она отводит взгляд, одновременно с этим приподнимая бровь, по-птичьи наклоняя голову. Неловко, ей неловко. Ему неловко. Ульрих смотрит на пистолет, что до сих пор тяжким грузом лежит в руке, молча протягивает, добавляя лишь спустя пару мгновений: - Вы пистолет забыли, он всё же Ваш. Толкает в руку в приказном жесте, расцепляя пальцы, только бы не касаться чужой, не прощается, разворачиваясь на каблуках, уходит широкими шагами, не оборачиваясь, не глядя на тонкую фигуру, что остаётся позади, не слыша тихого, растерянного «спасибо». Возвращается в тишину кабинета и вновь хватает ту самую рамку, со злостью, с отчаянием смотрит на застывшие во времени весёлые лица. Не в силах оторвать взгляд, Не в силах смотреть ещё хотя бы мгновение.***
- Вальтер, твою нацистскую матушку, куда ты прёшь! - Ульрих кричит, зло, почти с ненавистью, вложив всю свою ярость в это нелепо звучащее их его уст ругательство. Он с силой сжимает плечо напарника, второй рукой хванает его за острые скулы, поворачивая голову и глядя прямо в глаза, сверля его металлом, белобрысого и голубоглазого парня, одного из лучших бойцов отряда. Истинного немца. Каким ему самому никогда не стать. - Мы покажем ассасинам Яблоко. Выманим их, а потом прикончим. Я уже подговорил людей. Ульрих слушает, зло хмурится, сильнее сжимая руку и порываясь вырвать яблоко из цепкой хватки лукаво улыбающегося, будто он подбивает друга на совместную пьянку, а не перекраивает на коленке смертельно опасную миссию, напарника: - Не волнуйтесь Вы так, командир. Скольких вы хотели убить? Пару — тройку? Мы убьём всех. Свободной рукой касается переносицы, размышляя, опускает голову и тяжело вздыхает, но потом, подмигивая, хитро усмехается, стрельнув глазами в сторону отряда снайперов, засевших в ближайших полуразрушенных домах времён Великой Депрессии, в подвале одного из которых какой-то умник решил спрятать артефакт. - Хорошо, Вальтер, - по-дружески ударяет напарника по спине, сняв снайперскую винтовку и согласно кавая, - действуй, как пожелаешь. Gott mit uns. И так будет всегда. В этот день Господь отвернулся от них. Их было слишком много. Будто бы эти мерзкие крысы всей стаей вылезли из щели, в которой прятались, решив дать им отпор. Будто бы они знали об атаке. Через несколько секунд люди Вальтера лежат мёртвыми, в луже собственной крови, с простреленными головами, а Яблоко оказывается у ассасинов. Те, кто сидят со снайперскими винтовками, идут в ближний бой, пытаясь выбить его из рук врага. Идут и умирают. Будто падшая осенняя трава, распростёртая на пыльной земле. Взрыв. И там, внизу, больше нет ничего... Он идёт по залитой кровью земле, наступая на ошмётки тел, своих и чужих, не смея дышать. Он идёт, задыхаясь от сжимающей сердце боли и слёз, что текли из его глаз. Он идёт, и его тошнит от одного вида этого кровавого месива. И уже не было ассасинов и тамплиеров, проигравших и победителей. Были лишь те, кто пал в сражении за нечто большее, чем своя жизнь. Она пали за мир. Такой, каким представлял его себе каждый из них.«...Если всё пойдёт не по плану, если они начнут одерживать победу, если Оно будет в их руках, мне придётся взорвать всё к чертям...»
Ульрих наступает ногой на отбрасывающее золотые лучи Яблоко, что в последний момент кто-то выпустил их рук. Чёртов артефакт, он погубил столько людей, а сам остался невредим, дразня заключённой в нём вечностью. Заключённой в нём силой. Поднимает Яблоко, сжимает в руках, желая расколоть на множество частей. Уничтожить, чтобы больше никто не умер вот так, от банальной ошибки. Но оно лишь блестит в первых лучах рассвета, пустив отсветы в глаз, ослепляя. Ульрих прячет Частицу Эдема в сумку, поднимает глаза к с каждой минутой светлеющему небу, вдыхая свежий утренний воздух и шмыгая носом, утирая свободной рукой со щёк непрошеные капли влаги. - Ты знаешь... - тяжёлый вздох, он закусывает губу и шепчет одними губами. - Я не хотел этого...***
Замах. Рамка летит в стену, потом ещё и ещё раз, разбиваясь в осколки, стекая стеклянной крошкой по рукам на пол, в кровь разрывая пальцы, занозами застревая под кожей. Ульрих не чувствует, не желает, достаёт из кармана брюк зажигалку трясущими руками, смотрит на неровное пламя, медленно горящее меж пальцев, неотрывно, заворожённо, немигающим взглядом. Подносит фотографию у огню, тяжело вздыхая, продолжая смотреть на то, как бумагу пожирает злое пламя, стискивая зубы до скрипа от боли в пальцах, от жара внутри. Говорят, если долго не видеть, не будет больно. Говорят, память избирательна, не бесконечна, одно наложится на другое, говорят... Ульрих не верит, никогда не верил. Но об отряде никто не должен знать, ни до ни после. Это правило, строжайшая секретность. Об отряде никто не должен знать... … Никто, кроме него. И он сделает всё, чтобы подобное не повторилось вновь.
