Потерянный Рай.

      

Глава 10.

      Я начал суматошно оглядываться. Кругом царил мрак, только лунный серебряный свет проникал через окошко, но это мало освещало.       Мне опять было хреново. Лёгкие ужасно болели. Каждый вдох казался пыткой, словно я вдыхаю огонь. В голове тоже пульсировала боль, которая отзывалась даже в зубах.       Мне очень хотелось крэка, словно это противоядие от какого-то очень неприятного яда, который обязательно спасёт меня.       Я вскочил в постели. Резкое движение отозвалось обжигающей болью в груди, от которой у меня помутнело в глазах. Я едва не упал обратно, но сдержался от этого. Краем глаза я заметил, как с меня осыпался пепел, но мне казалось, что это просто глюк, а проверить времени не было. Каждая секунда без крэка была сущим адом. Не столько в физическом смысле, сколько в переносном.Мне правда казалось, что если я немедленно не добуду это чудесное средство, то сдохну. Будто это факел, который может спасти меня от надвигающейся тьмы; будто это препарат, который вылечит меня от самой страшной болезни, которая уже забирает меня; будто это лодка, которая должна спасти меня с тонущего корабля и ещё миллионы сравнений.       Я должен найти Кита! Но сначала нужны деньги…       Я пнул дверь и зашёл в зал. Алекс валялся на полу, около него валялись три бутылки «Джека Дениелса», две из них пусты, другая наполовину полная (я оптимист). Блин, он же выпил около пяти литров крепчайшего алкоголя… он вообще живой? Надеюсь, что нет. Я вытащил из его заднего кармана кошелёк. Но денег там не было. Вот чёрт! Где же достать денег?! Этот урод пропил их! Я швырнул пустой бумажник/кошелёк в него и, зайдя обратно в комнату, выпрыгнул из окна. Я почувствовал резкую боль в задних и передних лапах, но это не остановило меня. Я, ковыляя, пошёл в обиталище Кита. Хоть мне было и больно, я боялся остановиться. Мне казалось, что если остановлюсь — то умру. И так потратил кучу времени, осматривая кошелёк Алекса…       Я прекрасно осознавал, что Кит вряд ли отдаст мне этот «дешёвый снег», но стоит хотя бы попытаться. Или украсть. Да что угодно сделать, лишь бы он стал моим.       Я добрался до задних дворов этих двух зданий, впереди виднелись голые кусты и деревья, за которыми высилась разрушенная многоэтажка, теперь служившая наркопритоном. Кит должен быть там! А если не Кит — то кто-нибудь ещё. Хотя, им на меня насрать ещё больше, чем Киту. Так что если я не встречу Кита, у меня нет шансов.       Вдруг посыпался снег. В ярких лучах лунного света хлопья снега казались серебряными.       Вру. Я видел только белый цвет, но уверен, что выглядел он серебряным       Вдруг, неожиданно, я увидел лисёнка, идущего по тропинке. Кажется, он направлялся к какому-то из домов. Лисёнку, судя по росту, было лет двенадцать. Одет он был в самый обычный пуховик… блять, я даже не знаю, какой это цвет. Всё черно-белое!       Шапочка лежала между его ушек.       В стёклах его очков я видел отражение света его телефона.       Стоп. Да у него же могут быть ДЕНЬГИ!       Эта мысль прочно вгрызлась в мозг и я, без раздумий, с разбегу бросился на лиса.       Я побежал, а лисёнок заметил меня только тогда, когда я пробежал уже полпути. Он уставился на меня глазами, полными ужаса и крайнего удивления. Он прижал ушки к макушке и съёжился.       Я прыгнул на него, и мы упали. Я оказался на нём и услышал, как что-то хрустнуло. Вот только не знаю, у него или у меня?       Судя по визгу, который вырвался из несчастного лисёнка, всё-таки у него       Я обхватил лапой его пасть и крепко сжал, так, что были слышны только мычания.       Я силой приподнял его голову за пасть и ударил об асфальт, чтоб вырубить. Но лисёнок нихуя не хотел вырубаться. Тогда я схватил его пасть двумя лапами и ударил ещё сильнее. Результат тот же, только он начал мычать ещё сильнее, и под головой появилась лужица крови. Да что же он такой крепкий! Тогда я со всей силы врезал ему по носу. Но и это не помогло.       Я начал злиться на него. Злиться за то, что он никак не хочет вырубаться. Злиться за то, что он так противно мычал. Злиться за то, что я уже перепачкал лапы в крови, которая так активно шла из его носика. А как же меня бесили его слёзы, и эти глаза, в которых стоял ужас…       Я готов был ещё раз ударить этого лиса, но остановился. Нет времени, мне срочно нужны деньги!       Я сел на него, надавив со всей силы коленом на живот, и сквозь зубы, капая слюной, прорычал.       — Если ты хоть пикнешь, я тебе уебу так, что твоя смазливая мамочка не узнает тебя. Ты меня понял?       Он перестал мычать, только хлюпал носом, выплёскивая смесь соплей и крови и создавая кровавые пузыри.       Я отпустил его пасть и, сильно потянув за ухо, спросил голосом, дрожащим от ярости. Я был в ярости, сам не зная от чего.       — Отдавай деньги! Живо! Где они?! Всё до цента отдавай!       — Мне больно! Больно! — он заплакал ещё сильнее.       Я хотел снова ему въебать, но тут смекнул, что и впрямь сложновато доставать деньги, когда тебе давят коленом на живот.       Я слез с него и заметил, что задняя лапа у него повёрнута как-то неправильно…       Лис, всё ещё содрогаясь от плача, вытащил из кармана пару помятых купюр и протянул мне.       Я вырвал деньги из лап.       Что?! Пятнадцать долларов?! ПЯТНАДЦАТЬ, БЛЯТЬ, ДОЛЛАРОВ?! Это же мало! Очень мало!       — Сука, ты охуел?! — япнул его в колено. — Я сказал ВСЕ ДЕНЬГИ!       Бедный лисёнок заверещал так, что я начал беспокоиться, как бы нас не услышали.       — У меня больше нет!       Я хотел было ещё раз пнуть его, дабы он дал мне ещё денег, но всё же понимал: у него нет денег. Он слишком напуган и изранен, не стал бы он их от меня прятать.       Лисёнок завалился на бок и поджал лапы под себя. Он перестал плакать, только тихонько поскуливал.       Ну и чёрт с ним. Не он сейчас важен, я за Китом пошёл вообще-то.       Я, было, побежал в притон, но этого уже не требовалось. Я оглянулся и увидел, как ко мне бежал Кит. Бежал во всю прыть.       Я тоже пошёл навстречу к нему. Не хотелось оставаться рядом с этим скулящим комком шерсти.       — О, привет, Синклер. Зачем ты в три утра грабишь школьников? По полиции заскучал? — спросил он, протянув мне лапу, чтоб поздороваться, хотя он так обычно не делает.       — Дай мне дозу! Быстро! — я протянул ему пятнадцать долларов, отжатые у того лиса.       — Шутишь? Дозу за пятнадцать долларов? А не охуел ли ты часом? — он сразу определил сумму денег, даже не взяв в лапы. Вот умный, гад!       — Пожалуйста, ну что тебе стоит! — я решил окончательно усмирить свою гордость и начал уже откровенно канючить.       — Чего мне это будет стоить? Убыток! Я тебе крэк не из воздуха беру, я веду дела с сеьёзнымифуррями. Будь добр не вести себя как быдло и заплатить нормально! Мы тут деловые фурри, достойные капиталисты, знаешь ли! — он пошёл к притону.       — Ну, пожалуйста…       — Отъебись. — сказал он спокойным голосом. Он не был зол.       Тут я схватил его.       — Пожалуйста.       Он не сильно толкнул меня, но мне хватило этого, чтобы упасть.       — Я же сказал: отстань!       — Да и пошёл ты, гандон! — слова сами начали литься словесным поносом из моей пасти. В этот момент я не состоял в союзе с головой. — Убийца! Ты знал, что это рано или поздно убьёт меня! Ты всё это знал, и всё равно ты дал тогда мне эту дрянь! Ты думаешь, что лучше меня и всех тех бродяг, которых ты подсадил? Пошёл нахуй! Ты НИЧЕМ не лучше нас! Ты даже хуже, мы хотя бы никого не убиваем! Убийца! УБИЙЦА!       Кит остановился на секунду, и снова продолжил движение.       Мне хватило секунды, чтобы встать. Несмотря на холод, мне было чудовищно жарко. Живот скрутило от боли, но я всё же следовал за этим ублюдочнымгиеном.       — Задел за живое, да?! Я не отстану от тебя, пока получу свою дозу, убийца!       — Да подавись ты! — он достал откуда-то из-под кофты свёрток и швырнул мне. — Всё равно ты мне за прошлую дозу переплатил.       Я схватил свёрток в свои лапы, держа его нежно, как младенца.       — В смысле переплатил? — спросил я, развертывая свёрток.       — От дури совсем мозги разложились? Ты у меня недавно купил дозу за сто долларов. Ты ещё выбежал из подъезда. Боже, ну и глаза у тебя были! Ты даже говорить толком не мог из-за пены в пасти. Ну, удачного самоуничтожения тебе.       Блять! Я вспомнил! Эта паскудскаяпаскуда меня наебала на семьдесят долларов!       Но тогда было уже совершенно похуй. Я получил то, что хотел, а остальное значения не имело.       К счастью, в свёртке была трубка.       Я взял зажигалку из своего кармана и, напихав чистейшего белого крэка в трубку, закурил. Я решил не оставаться во дворе с подыхающим лисом-тинэйджером, поэтому курил, идя ближе к своему дому.        ***       Я сам не заметил, как оказался валяющимся около своего дома, опёршись об стену дома.       Слюни стекали по подбородку и капали на футболку. На футболку?!       Чёрт. Я даже куртку не надел. Но, как ни странно, совсем не замёрз.       Я не помню, как смог дойти досюда. Словно вдруг часть воспоминаний вырезали. Не очень приятное чувство…       Зато я всё же вспомнил, как начиналось позавчерашнее утро…       Да он же правда меня наебал! Он должен мне ещё дозу!       Ну почему я такой тупой даун?       Как бы то ни было, на улице уже проявлялись первые признаки утра: луна стала совсем тусклой, небо посветлело. На моей шерсти образовался утренний иней.       Наверное, было уже утра четыре.       Я хотел было встать, дабы пойти домой, но вспомнил: что я сделал с лисёнком?       О, Люцифер! Я поднял лапу на ребёнка!       От осознания этой мысли мне стало плохо, будто меня ударили в живот. Эта мысль, словно рак, охватила моё сознание. Мне стало так плохо от этого, что меня вдруг вырвало.       Я встал на колени и выблевал свой вчерашний ужин…       Во что же я превратился? Чем я теперь лучше Криса? Или даже того самого Алекса? А может я даже хуже? Я ведь помню, что у него что-то хрустнуло, что его задняя лапа была повёрнута как-то неправильно, да и в колено я пнул довольно сильно… Алекс всегда бил больно и сильно, но не на столько…       Я погружаюсь в пучину греха всё глубже и глубже. Достоин ли я теперь сострадания?       А вдруг он вообще мёртв?       Я продолжал сидеть на коленях и глядеть в лужу собственных нечистот и уже начал мёрзнуть, и тут вдруг пришёл Кит.       Я заметил его только тогда, когда его лапа в кожаной перчатке очутилась на моём плече.       — Как поживаешь, дружок? — спросил он так, словно мы и впрямь друзья.       Я ничего не ответил и продолжил дальше смотреть на замерзающую лужицу. Не хотел я с ним разговаривать.       — Ну, так и будешь дуться?       Я снова даже не глянул в его сторону.       Но он не собирался просто так сдаваться. Я услышал, как он сел на колени около меня, и увидел его морду краем глаза. Он был без маски…       — А ты силён, приятель. Я вызвал скорую тому лису. Ты знаешь, что сломал ему лапу и выбил коленную чашечку? Когда его поднимали, он так кричал от боли, так рыдал… боже, я думал он голос сорвёт.       — Где же тут сила? — не удержался я от ответа и повернул голову к Киту. Он и впрямь снял маску, так что теперь было видно его морду полностью, аж до самой шеи. Шерсть на лбу была светло коричневого цвета с темными пятнышками, как и на шее. А вот щёки полностью чёрные. Его усы как-то странно повисли. Наверное, из-за того что они долго теснились под маской. — Я покалечил невинное дитя, понимаешь? — спросил я, но всё же был рад, что лисёнок выжил       — С этим не поспоришь. — согласился Кит.       — Так зачем ты пришёл? — накинулся я на него. — Очередные нотации мне читать? Спасибо, не надо. Без тебя тошно.       — Да что с тобой не так? Чего обижаешься-то? Я разве виноват, что у тебя денег нет?       — А разве я сам подсадил себя на смертельно-опасный наркотик?       — Да, сам! Я не под дулом пистолета тебе предлагал!       — Я был ребёнком!       — Тебе было семнадцать!       Откуда он знает мой возраст?       Чёрт, а он прав. Он не заставлял меня пересаживаться на крэк, да и я был уже не ребёнком…       — Но ты же знал, чем грозит мне всё это. Мог бы хоть предупредить что ли! Я ведь доверял тебе! Думал, что ты — мой друг!       Мы оба замолчали, думая каждый о своём.       — А ты бы стал покупать, если бы узнал, чем это чревато?       Я хотел было упрекнуть его в том, что ему всё же было насрать на меня, но он сам прекрасно с этим справился.       — Да-да-да, ты можешь сказать, что я эгоист, которому плевать на всех, и которому только бабки и нужны. Но неужели ты думаешь, что я сам этого не понимаю? Ты думаешь, мне не снятся все те несчастные, у которых из-за меня сломалась целая жизнь? Ты знаешь, какого это наблюдать за тем, как кого-то очень медленно, но верно покидает жизнь? Как весёлые, задорные ребята, у которых могло бы быть хорошее светлое будущее, не родились бы они в Денвере, чахнут у тебя на глазах, разлагаются морально и физически?       — Но зачем тебе всё это? Что тебе мешает остановиться?       Кит отвернулся от меня, снова натянув свой шарф на морду.       Он встал и я подумал, что он сейчас уйдёт, но он начал свой рассказ.       — Когда я родился, мои родители ударились в какую-то секту и сдали меня в детдом. Но меня взял оттуда мой дедушка. Он воспитал и вырастил меня. Он кормил меня, когда ему самому нечего было есть.       — И тебе надоело быть бедным? — предположил я.       — И это тоже. Он устроил меня в институт, но со временем что-то с ним стало не так. Всё началось с того, что периодически у него начала подрагивать лапа. Со временем она стала трястись всегда, и с каждым днём всё сильнее и сильнее. Всё это сопровождалось скачками давления и мигренями. У него диагностировали болезнь Паркинсона. Ему срочно требуется операция.       — И ты стал продавать наркоту?       — Нет. Я начал искать работу, но в Денвере с этим делом и взрослым-то нелегко, что уж тут обо мне говорить… я бросил институт. Дедушка прошёл всю Вьетнамскую страну и имеет много наград и звание героя Америки. И за всё это ему платят копейки, понимаешь? Он воевал двадцать лет, чтобы в награду получать пятьсот долларов в месяц и жить в этом Подзалупинске?       Кит вздохнул и повернулся своим хвостом. Надо же, а я и не замечал, что у него такой пушистый хвост. Его хвост был и впрямь чрезвычайно пушистым. У основания он был чёрным, но с каждым сантиметром к кончику он становился на оттенок светлее, так что кончик его был белым-белым, ну совсем не гиенский хвост. Как такое возможно?       Кит напряженно помахивал им, и через минуту проговорил, совсем тихо.       — Мне пришлось устроиться дилером у одной из местных банд… они забирают половину выручки с каждой сделки. Не густо, но что мне ещё делать? Дедушке всё хуже. Он не может ходить и сам кушать, теперь он часто бредит. А ещё нужны деньги на лекарства для него, в основном на обезболивающее. Просто меня. Простите меня все.       На улице уж окончательно рассвело…       Он ушёл куда-то, даже не попрощавшись, а я остался тут обдумывать его слова.       Я понял, что Кит вовсе не злой и не плохой. Просто с ним обошлась несправедливо жизнь.       Как и с Алексом.       Как и со мной.       Мы все просто жертвы сложившихся обстоятельств.        ***       Мне всё же пришлось встать, так как с каждой секундой мне становилось всё холоднее. Но встав, я чуть снова не упал. Обе лапы заныли от боли.       Не надо было прыгать из окна со второго этажа…       Я, ковыляя, поднялся по лестнице, под которой я сидел, в свою комнатёнку. Из-за открытого окна там было так же холодно, как и на улице, поэтому я схватил валяющуюся где-то на полу куртку и надел её.       Вдруг мне на глаза бросилась какая-то пыль на постельном белье и полу.       Я потрогал её и поднёс поближе к глазам.       Стоп. Да это же пепел!       Но как? Это же был сон! Неудачный, страшный, кошмарный, но сон. Как же возможно всё это? Что, блять, за поебистика такая?!       Но даже это уходит на второй план по сравнению с другой проблемой: Что случилось с моими снами? Почему Город был разрушен? Куда все девались? Что это за драконы? Почему они сначала привиделись мне в образе Алекса и Ника? ЧТО, БЛЯДЬ, ВООБЩЕ ПРОИСХОДИТ?       При мысли о том, что моим снам конец, я почувствовал пустоту внутри своей души.       Если прошли сны, зачем я тогда вообще живу? Ведь от покидания этой жизни меня удерживали только сны, как трос над бездной.       Но теперь-то они исчезли. Что теперь меня удерживает?       Ник, которому, может быть, на меня плевать, а может и нет? Алекс, который пиздит меня просто за то, что я ещё не сдох? Наркота, из-за которой я хочу сдохнуть? Моё светлое будущее, которого нет?       ЧТО?       Я решил, что это всё потому, что у меня случилась ломка, когда я уже уснул, и это сильно повлияло на моё сознание.       Я надеялся, что это так. Если же нет… то я свихнусь. Об этом даже думать страшно.       Вот представьте, что у вас отняли смысл жизни.       Хреново, правда?       Когда тебе незачем жить — это уже страшно. Но представьте, что твоя жизнь — ежедневный ад, а единственный смысл жизни нежданно-негаданно пропал. Это уже Очень страшно.       Мне осталось только надеяться на то, что всё это был глюк из-за ломки… боже мой, я никогда в тебя не верил и презирал, но пожалуйста, не отбирай у меня мой Рай. Я больше ни о чём тебя не прошу.       Я лёг на кровать и тотчас вырубился.       Ну, как вырубился… просто закрыл глаза, и через пару секунд, как мне показалось, открыл их, так как прозвенел будильник. Мда. Давно я не просыпался по будильнику. Уж и забыл, какой мерзкий он издаёт звук, прямо как школьный звонок.       Кстати, о школе… я же не просто так проснулся. Мне надо в школу…       Я еле встал с кровати. Не смотря на недолгий, но всё же сон — я совсем не отдохнул. Скорее наоборот: у меня было чувство, будто я не спал дня два. Задние лапы изнывали от тупой ноющей боли, живот заболел ни с того ни с сего, но хуже всего было моим лёгким, которые при каждом вдохе будто протыкали миллионами иголочками. Терпимо, но довольно неприятно. Впрочем, как и вся моя жизнь.       Я подхватил свой рюкзак и вышел из комнаты.       Алекс сидел на диване перед за своим зомбоящиком, держась за башку. Наверное, мучается с похмелья, засранец. Надеюсь, ему сейчас очень плохо.       Едва я вышел, он сразу вскочил и сжал кулаки. По глазам было видно, что он очень, очень зол на меня. Неужели он помнит о вчерашнем инциденте? После пяти-то литров элитноговискаря?! Ебать он монстр…       Он пошёл на меня быстрым шагом, явно не чтобы обнять. Я не придумал ничего лучше, чем со скоростью флеша перебежать через всю комнату к двери в подъезд и закрыть её с той стороны. Я не решился проверять, выйдет ли этот вископриёмник за мной и выбежал на улицу. Только выйдя туда, я успокоился. Ну, зато слабость как лапой сняло.       Всё небо было затянуто тёмными тучами (вот чем хорошо виденье мира через серые очки: ты видишь все оттенки серого, от чёрного до белого). Шёл лёгкий снежок. Типичный зимний денёк короче. Ну, по крайней мере, для Денвера. Кита нигде не было видно. Наверное, сегодня он больше не появится, так как уже продал мне дозу и знал, что сегодня я уже ничего не куплю. Классно, не придётся слушать очередную порцию нытья.       Я хотел было глубоко вдохнуть, но в лёгких словно заплясали миллиарды острых стёклышек. Я закашлял от боли. Я зашёлся в кашле, при котором по моей голове словно молотком лупили.       Через несколько секунд, или минут, я посмотрел под лапы — на снегу остались следы от крови. Было её не много, пара капель, но всё же этого было достаточно, чтобы посеять в моей душе семя паники. А вдруг у меня туберкулёз? Или пневмония? А то и вообще рак лёгких? Сколько мне осталось?       С такими мыслями я и дошёл до школы.       Около входа меня уже ждал Ник. Я ещё издалека заметил, что вид у него был довольно хмурый. На его лбу появились складки, так как он нахмурился, а глаза глядели куда-то как-то отрешённо, будто он вообще не тут.       Я подошёл к нему и легонько толкнул в плечо.       — Эй, привет!       Он вздрогнул так, будто я его разбудил. Взгляд снова стал обычным, сосредоточенным, но хмуриться он так и не перестал.       — Гм… привет, Синк. — волк взглянул на меня, и тут же он переменился в морде. Его глаза расширились. — Чувак, что с тобой не так? Ты ранен?       Ну, если не считать того, что я крепко сижу на одном из самых смертельных наркотиков в мире после героина, я кашляю кровью, у меня болит практически каждый участок тела, а моя душа запятнана тем, что я покалечил ребёнка — то да, со мной всё в порядке. Вслух же я этого не сказал.       — Ну, конечно. А почему ты спрашиваешь?       Он аккуратно схватил меня лапой за челюсть, а в другую лапу взял платочек из кармана и, протерев мне губы и шерсть около неё, показал мне этот платочек. Он был весь в крови…       — У меня зуб выпал. — соврал я.       — Не врёшь? А вдруг ты всё ещё не вылечился от туберкулёза?       — Как это, не вылечился? — сначала не понял я, но потом вспомнил, какую отговорку придумал для меня Крис Старший. — Вылечился я. И вообще это был не туберкулёз, а просто простуда.       Ник недоверчиво прищурился и заглянул мне в глаза. Я не выдержал его взгляда и отвёл глаза куда-то в сторону.       Ник же просто вздохнул.       — Ну, ладно. А у меня плохая новость: папа запретил мне с тобой общаться. — сказал он обречённым тоном и окончательно насупился.       — Но почему? Чем я провинился? — я невольно удивился. Что отец Ника имеет против меня? А может он просто имеет что-то против моего отца?       — Я так ничего и не понял. Я просто рассказал ему о том, что произошло вчера, а он начал что-то кричать про то, чтоб я держался от вас как можно дальше, и что он запрещает мне к тебе подходить…       — Но почему? — я прервал его, так как слишком хотел докопаться до правды о том, что же происходит между Алексом и Обдусентеном.       — В общем, он сказал, что твой отец… гм… цитирую: «пидорас, который приставал ко мне и хотел изнасиловать», а ещё он сказал, что завёл тебя только для того, чтоб насиловать, и что ты такой же… гм, нетрадиционной ориентации, как и он.       — Оу…– я напрягся. Алекс гей? Но как же мама?..       Видимо, не всё в этом мире поддаётся разумным объяснениям.       — Синклер… — обратился ко мне Ник. — А ты гей? — он покосился на меня, навострив ушки.       — Нет, конечно. Я не пидор, как такое может в голову прийти! Да если б мне заднеприводный на глаза попался… — я начал тараторить. Не хотел я потерять новообретённого друга из-за своей болезни.       Да-да, болезни. Это не нормально, когда мужчина ни с того ни с сего начинает любить свой пол. Скорее всего, меня потрясла смерть мамы, разрушение личности Алекса, что-то у меня в голове не так сместилось, замкнуло, и моё психическое здоровье пошатнулось. Надеюсь, когда-нибудь эта пакость пройдёт, а пока придётся и дальше быть грёбаным педиком.       — Да понял я, понял.       Мы вместе двинулись в школу.       Ник молчал как партизан. У меня тоже слова из пасти не лезли.       А вдруг Ник послушается своего отца и прекратит общение со мной?       Ну, судя по тому, что он всё ещё идёт бок о бок со мной — не послушается. Но вдруг Обдусентен надавит на него?..       Надеюсь, этого не будет. Не хочу терять Ника…       Вдруг в коридоре к нам на встречу откуда-то выпрыгнул этот гепард Крис Младший.       Он вклинился между мной и Ником, приобняв обоих за плечи. Правда, его лапа едва могла обвить шею высокого и широкоплечего волка.       — Здаров, ребят. Ну чего, как жизнь? А?       — Крис… — решил успокоить товарища Ник.       Гепард вдруг выпрыгнул из пространства между мной и Ником и закричал:       — Ребят, я сочинил стишок, специально для нашего Синклера!       Все в коридоре замолкли и уставились на нас. Крис поднял лапы вверх и сразу же опустил их.       — Кхм-кхм! Сейчас… — он уставился на меня, поднял лапы и резко их отпустил, затем начал:       

— Небо синее

      

Трава зелёная.

      

А жизнь прекрасная

      

А ты — гандон.

      

      Мда… поэзия, которую мы заслуживаем. Из разряда              

«Раз, два, три, четыре, пять

      

Листья жёлтые и красные

      

С рифмой с детства я дружу».

      

      Все заржали. Со всех сторон доносились самые настоящие взрывы хохота. Каким же нужно быть дегенератом, чтоб смеяться над этим?!       Крис отвесил поклон во все стороны. — Внимание: спасибо за внимание! — Крис уже собрался удалиться под всеобщие аплодисменты, но Ник его остановил.       — Эй, Крис, у меня для тебя тоже есть стишок!       Гепард обернулся и вскинул свою бровь (которой нету.А вы думали у фуррей есть брови?) и уставился с таким видом, типа «ну давай, удиви меня».              

— Ты просто весь такой красивый

      

И местами даже милый.

      

Но забудь — ты пидор.

      

      Крис улыбнулся, но улыбка была вымучена. Он разозлился.       Все вокруг снова заржали.       Крис хотел что-то сказать, или зачитать один из своих очередных шедевров, но тут прозвенел звонок.       — Ну, неплохо, неплохо, Ник. — подвёл итоги Крис, словно учитель, который хвалил ученика, который превзошёл его. — Встретимся на уроках.       На уроках всё было как обычно. Крис пытался приставать к Нику, но мы не обращали на него внимания.       После уроков он опять вызвался меня проводить.       Но не тут-то было. Едва мы вышли со школьного двора, как вдруг к нам подъехал большой «Лэнд-Крузер» с затонированными окнами. Как из сна. Да это же машина…       Стекло переднего сидения опустилось, и я увидел за рулём мистера Обдусентена. Он был точь-в-точь как во сне, только на его морде не было ни малейшего намёка на улыбку. Он был в чёрных очках, а на шее висел огромный перевёрнутый крест из какого-то чёрного металла.       — Оделагт, садись в машину. Живо. — сказал он командным тоном. Его голос был совсем как не во сне. Не знаю, как описать такой голос. Сухой и…мрачный, будто этот парень и знать не знает, что такое смех.       — Но, пап, я же…       — Я не хочу ничего слышать, Оделагт! Сел в машину, быстро! — рявкнул он на всю улицу. — И отойди от этого содомита. Не хватало ещё, чтоб он тебя заразил.       Я краем глаза заметил, как Ник вздрогнул. Я посмотрел на него. Его глаза намокли. Да он же готов заплакать! Он… он боится? Никогда не видел, чтоб Ник чего-то боялся. Хотя, от крика Обдусентена даже мне стало не по себе, хоть они и были адресованы не мне.       Вам, наверное, интересно, что за Оделагт?*       Дело в том, что Ник — это его ненастоящее имя, а настоящее его имя как раз таки Оделагт.       Но оно ему жутко не нравилось. Он никогда на него не отзывался, а все тетради и прочее подписывает никак иначе, кроме как Ник.       — П-пока, Синк. — Совсем тихо пробубнил Ник и сел на заднее сиденье машины.       Мне ничего не осталось, кроме как проследить, как окно вновь поднялось, скрывая морду хозяина, а сама машина не скрылась за ближайшим поворотом.        ***       Я решил сразу пойти домой.       По дороге меня одолевали размышления. Что же было у моего отца с Обдусентеном? Судя по тому, как они реагировали друг на друга, это было что-то не очень приятное. Может, раньше Алекс приставал к нему? Но почему тогда он плакал, когда увидел Ника? Да и этот волчара, готов поспорить, в детстве по габаритам был примерно как Ник сейчас, к такому попробуй пристань…       А вдруг это Обдусентен лез к моему отцу и пытается скрыть это?       Можно построить миллионы догадок, мыслей, гипотез и предположений, но так никогда не докопаться до истины.       А ещё меня удивил Ник. А вдруг с ним тоже плохо в семье обращаются? Я же видел, как он еле сдерживал слёзы, а ведь Обдусентен только прикрикнул на него…       Хотя, чёрт его знает. Я не замечал на его теле ни следа от ран (а на его тело я очень часто обращаю внимание, уж поверьте. Особенно в душе. Хорошо, что у меня нет стояка, а то было бы неловко…).       Мда. Хотелось бы мне во всём разобраться, но это не представляется возможным. Разве что выпытать у Ника… но мы ведь не настолько близки.       Да что за ахинею я несу! Да я знаю о нём больше, чем он сам!       Я знаю его любимый цвет, его любимую еду, книги, фильмы (вы не поверите, но он обожает плакать над мелодрамами, но я вам этого не говорил), знаю его страхи, привычки, результаты всех его соревнований по плаванью, его чувствительные места…       Ну, как-никак, мы ведь восемь лет знакомы. Во сне. Но, как я успел заметить, Ник из сна мало чем отличается от себя в нашем мире. Разговоры одни и те же, практически.       Я пришёл вдомой и вошёл через подъезд, а не окно. Не хотел я лезть по этой грёбаной лестнице. Он же шатается! Надеюсь, Алекс уже отошёл от похмелья, или ушёл бухать со своими бомжами.       Войдя в дом, я с порога увидел Алекса, сидящего на своём диванчике. Но около него, спиной ко мне, на стульчике сидел какой-то конь в чёрном пальто. У него совсем не было гривы. Та часть головы, которую я видел, была под цвет пальто. Также мне запомнилось то, что половины одного уха у него не было, будто её просто срезали. Это значило то, что раньше он состоял в местной криминальной банде… или состоит в ней до сих пор. Это их своеобразная метка.       Как только я захлопнул дверь, этот конь вскочил и повернулся ко мне. Одна половина его морды была чёрной, а другая, от виска до шеи — белой. Ах, да. Этот странный конь имел бороду. Она была белой-белой. Ну, наверное, она была немного другого цвета, но давайте считать, что белой? Ну не вижу я цветов, кроме серого, что уж тут поделать?       Было заметно, что за бородой поняшка ухаживал, ибо была она заплетена в косичку, и на неё были насажены кольца.       Я сначала не понял, что это за тип и принял его за очередного Алексового собутыльника. Но, приглядевшись, я заметил, что под распахнутым пальто, на рубашке, висел полицейский жетон. Я хорошо запомнил, как выглядят эти жетоны. Не выветрились ещё из памяти эти воспоминания…       Я, замёрзший и голодный, сижу на этом самом стульчике. Я жил на улице, пока меня не нашли копы. Они быстренько привели меня домой, несмотря на мои слёзные просьбы не вести меня туда. Я рассказал им всё: про избиения, про унижения, про всё. Но они и слушать не хотели. Дома же мне пришлось выслушивать целый спектакль от Алекса. Он начал нести ахинею, как вкалывает в три горба, лишь бы мне было что покушать, как он любит меня, как волновался и не спал все те дни, когда меня не было. Актёришко, блядь. Немудрено, он ведь раньше в рекламном агентстве работал. Не актёром, но опыт у него есть. Потом мне пришлось выслушивать ту же лекцию от копов, будто я зажравшийся сынок, папа так любит меня, старается ради меня, а я не ценю его…       Это, безусловно, обидно. Но это ж, блядь, Денвер! Какие фурри, такие и копы.       Ну, и что я натворил на этот раз? Наш учитель раскусил, что не болел я никаким туберкулёзом и доложил в социальные службы?       Этот дерьмоед… ой, то есть полицейский (синонимы) вытащил из нагрудного кармана рубашки своё удостоверение и представился.       — Синклер Гудмун-д-с-д-оут-тир? — проговорил он мою фамилию чуть ли не по буквам. — Меня зовут Феликс Проспер. Я из местного полицейского департамента. — Он пристально посмотрел мне в глаза. — Догадываешься, зачем я пришёл?       Я вздохнул.       Вот черти! Других проблем в городе нет, кроме прогуливающих школьников!       — Ну да ладно вам, ну пропустил я один день. Не было у меня никакого туберкулёза, это да. Но мне правда было плохо! Давайте закроем на это глаза, обещаю, этого больше не повторится! — начал умолять я.       — Молодой фуррь, ты мне тут зубы-то не заговаривай! — он не отрывал цепкого взгляда от моих глаз. — Ты точно ничего не хочешь сказать?       Я вдруг вспотел, но не от жары. Неужто Кит проболтался или спалился?! Блэть, Кит!       — Чёрт, Кит! — выругался вслух я.       — Кит? Знаешь свидетеля?       — Свидетеля? — не понял я.       -Ты мне тут дурака не валяй! Сейчас… — но договорить наш поняшка-полицейский не успел (не, ну правда. Он был ростом с меня), так как ему позвонили. По комнате раскатилось пиликанье. Он выхватил телефон из второго нагрудного кармана. Удостоверение он так и держал в другой лапе.       — Да? Привезли? Хорошо, поднимайтесь, орёл залетел в гнездо. Орёл. В гнездо. Ну, то есть подозреваемый. Ничего ты не понимаешь в конспирации, не быть тебе шпионом! — Феликс сбросил трубку, и, распихав телефон с удостоверением по карманам, развернул стул спинкой к Алексу и сел на него, скрестив лапы на груди и продолжая сверлить меня взглядом. Его длинный хвост судорожно дёргался из стороны в сторону, вороша груды мусора.       Алекс же просто сидел на диванчике и, ничего не говоря, таращился на меня, не моргая и не двигаясь. Его морда не выражала никаких эмоций. Или я их просто не замечал. Я вам тут не доктор Лайтман, знаете ли.       Через пару минут в комнату вошла Барсиха. Она была ниже меня, но гораздо, гораздо шире. Когда она входила в дверь, я думал, что она не пролезет, но она пролезла, втянув живот. В отличие от коня, она носила фуражку. Правда, на ней не было никаких звёздочек или что-то вроде них.       Наверное, такой толстой она казалась из-за шубы, которая чуть ли не висела на ней. Но, когда она сняла эту шубу, я понял, что ошибся.       — Ох, Entschuldigung, задержалась в участке. Бюрократия отнимает столько времени, verrücktwerdenkönnen! — она говорила с каким-то странным акцентом, иногда вставляя какие-то непонятные слова. Наверное, она из Азии. Может, из Ирака, или Ирана, или ещё откуда-то? Но акцент, если я не путаю, восточный.       — Ты привезла их?       — Selbstverständlich! — она оглянулась, явно с намерением куда-нибудь закинуть свою шубу, но, не найди такого места, просто закинула её на плечо. — Они за дверью. Пригласить их?       — Заводи.       — Kommrein! — крикнула она, но никто не пришёл. Тогда она открыла дверь и махнула лапой, дескать, «идите сюда».       В комнату вошли трое.       Одним из вошедших был Кит, который был без маски. Его длиннющие усы опять смешно обвисли.       Следом за ним какой-то лис катил инвалидную коляску, в которой сидел лисёнок. Он сразу же заметил меня. Его взгляд на секундочку задержался на мне и тут же забегал по всей комнате, а сам он весь сжался и вжался в свою коляску, словно пытался сделаться меньше или исчезнуть вовсе. Нельзя его в этом винить. Он ведь ещё совсем маленький, боится меня, после того, что я с ним сделал. Так меня даже Алекс не бил.       Но тут он схватился за лапу лиса, который катил коляску, и немножко успокоился. Сейчас он стоял сбоку от него.       Стоящий лис это вообще экспонат. Почему? Да потому, что он чёрный! Чёрный лис…** с такими я сталкиваюсь впервые. Не, ну правда. Весь чёрный, словно ночь! Разве что подбородок и шея были белыми. Ростом фуррь примерно с Кита. И смотрел он на меня, пристально так смотрел.       Кит стоял в отдалении от них, словно его сюда случайно занесло. Ветерком задуло.       Наш пони медленным шагом подошёл к бедному ребёнку и присел на корточки так, чтоб их глаза были на одном уровне. Наверное, это такой психологический приём, типа «быть с ребёнком на одном уровне, тыры-пырыбла-бла-бла все дела», но лично меня ещё с щенячества раздражало, когда взрослые так делали. Я вам, блять, что? Аутист? Глухой? Или мне так необходимо смотреть на вашебласос, чтоб поговорить?! В общем, не понимаю я этого.       — Аластор, малыш, я, конечно, понимаю, что тебе неприятно говорить об этом, но мы всё же вынуждены спросить. Кхм… это он сегодня утром сделал с тобой это?       — Сомнений нет, это он. — сказала барсиха. — По ориентировкам больше никто не подходит, мы больше никого не нашли, а у всех, кого мы ещё нашли — было алиби. Зачем мучить бедное дитя? Ichversteheesnicht!       — Я понимаю, но ты же знаешь устав? Мы не можем задерживать фуррей по одним лишь ориентировкам, пострадавший должен опознать его. Тем более свидетелей-то толком нет.       — Ну, если до конца следовать уставу — то мы должны проводить всё в участке, фиксировать все показания, доставить ещё тех, кто хоть как-то подходит по ориентировкам, пригласить психологов…       — Ох, бюрократия! — сокрушился Фил. — Давай без неё обойдёмся.       — Du hast Recht! Ненавижубюрократию, damit Sie verreckt!       — Вот и я о том же. — он повернулся обратно к лису. — Ну, так что, дружок, расскажешь мне всё?       Лисёнок открыл пасть, но, посмотрев на меня, тут же замолк, словно слова в глотке застряли. Он только напряженно сглотнул.       Но тот чёрный лисяра положил свою вторую лапу Аластору на макушку и стал поглаживать по загривку.       — Ох, бедный kinder! — полицейская с арабским акцентом тоже подошла к лису. — Этот Teufel запугал его!       — Ну же, милый, просто скажи, да или нет. Тебя тут никто не обидит. Я не позволю. Обещаю тебе. — проурчал черныш… нет, ну блин! Я всё ещё в шоке от того, что существуют чёрные лисы. Что дальше? Рыжие волки? Розовые драконы? Ладно-ладно. Отвлеклись мы. В общем, этот лис продолжал поглаживать своего… а кто это вообще? Ладно. Этот лис продолжал поглаживать Аластора по шейке (Ник бы оценил) и держать за лапку.       — Д-да. Это он. — ответил лис шёпотом, словно боясь, что я услышу и тут же весь вжался в кресло, глядя на меня глазами, полными ужаса.       — Спасибо тебе большое, друг! — задорно сказал конь лису. — Можешь идти. Всего доброго, хорошего настроения и здоровья.       Довольно жестокая шутка, он ведь не может ходить.       — Ну, Vieh! — Обратилась ко мне женщина. — Вы арестованы по обвинению в грабеже и нанесении тяжких увечий. Вы имеете право хранить молчание, ведь…       — Можно мне слово? — резко прервал её Алекс, и я вспомнил, что он тоже в этой комнате. — Вообще-то вы не имеете право арестовать его без должных доказательств. У вас нет ни свидетелей, ни улик. Так что не получится. Презумпция невинности, знаете ли.       С каких это пор Алекс юристом заделался?       — Ну, кто, кто тебя за язык тянул? — вскочил Фил.       — Fluch! А ведь он прав! — пришлось согласиться женщине с Алексом.       — Чёрт, теперь надо делать анализы, отпечатки лап, экспертизы, бланки, отчёты…       — Кит, — вмешался чёрный лис. — Ты правда ничего не видел?       — Я же сказал: я просто шёл домой, увидел лисёнка и вызвал скорую. Я больше ничего не видел.       — А давай скажешь, что видел? — предложил конь.       — Но ведь дача ложных показаний — это статья. Так что нет. — отказался гиен. Он покрывает меня? Но зачем? Боится, что я расскажу об его тёмных делишках?       — Тогда мы тебя как соучастника пропишем! — пытался взять угрозами этот коп.       — У вас доказательств нет.       — А-а-а! — закричал конь. От безысходности, наверное. — Ну почему всё так сложно? Говорила мне мама — на менеджмент иди!       — Вот и чудненько. — подвёл итоги Алекс. — Возвращайтесь с доказательствами. И знайте: в ту ночь я закрыл его в комнате. Он не мог выйти.       — Так, всё, хватит! — подал, наконец, голос я. Всё это время я смотрел лишь на лисёнка, и с каждой секундой чувство стыда и вины прожигало мою душу, словно кислота. Я запугал маленького ребёнка и сделал его инвалидом, возможно, на всю жизнь. Я достоин самого сурового наказания. Нет оправдания мне. Да и в тюрьме будет в миллион раз лучше, чем тут. Там кормят хоть. — Это я сегодня вечером избил его. Да, я просто шёл, увидел его, и у меня снесло крышу. Я ограбил его, а потом сбежал. Всё.       — Ну, это всё меняет. — обрадовался Фил. — Браут, надевай наручники, мы отвезём его в участок.       Но тут вскочил Алекс.       — Как его законный представитель — я требую адвоката и заявляю, что его слова лишены смысла.       — А так можно? — оотупился коп.       — Ну, наверное. — ответила Браут. — В общем, приедем завтра. С юристом. Потом разберёмся. А вы никуда не убегайте, хорошо? Хорошо.       — Кит, спусти пока его вниз. — лис вручил инвалидную коляску с лисёнком гиену, и тот выкатил её за дверь. Следом вышла барсиха.       В общем, доблестные у нас стражи порядка. Даже не задержали потенциально опасного преступника, который в любой момент может попытаться сбежать или совершить ещё что-нибудь. Аж, блять, гордость берёт за Денверскую полицию. Будь у вас такая полиция — вы бы смогли крепко спать по ночам, зная, что вас охраняют такие доблестные полицаи?       Одним словом — пиздец.       — Ну, и зачем тебе это? — спросил меня чёрный лис, которого звали… никак. Даже не представился.       — Что «зачем»? — ответил я вопросом на вопрос.       — Ты меня прекрасно понял. Зачем ты сломал Аластору жизнь? Ты знаешь, что он теперь, возможно, никогда не сможет ходить? А если и сможет, то недолго и небыстро? Ну же, отвечай! — сис начал сокращать дистанцию между нами. А я что? А я ничего… я как стоял, опустив голову, так и стоял. Ну, а что я должен был ответить? Я покалечил твоего товарища/брата/парня из-за пятнадцати долларов? Или потому, что я грёбаный биомусор без капли силы воли? Или просто потому, что мне захотелось подоминировать?       — Ну же, не молчи, говори! — сорвался лис не просто на крик, а на визг. — Что, нельзя было просто забрать эти грёбаные деньги, надо было обязательно повыёбываться?!       — Эйдон, остынь. — встревожился Фил, так как дистанция между нами очень уж сократилась. Я даже слышал, как он сопел.       — Ну, а со мной тебе слабо такое сделать? Давай, попробуй! — лис, которого зовут Эйдон — толкнул меня. Я, не ожидая этого, упал. Хорошо, что за мной стоял диван и я завалился на него, чуть ли не к Алексу на колени.       — Остынь, я сказал! — Конь вклинился между мной и Эйдоном.       — Да ладно вам. Я просто хочу с ним… побеседовать.       — Слушай, я понимаю, что Аластор твой брат, но остынь, правда.       — Остыть?! Он покалечил моего брата, а ему за это дадут комнатку в сто раз лучше той, в которой он сейчас живет, и то, если всё докажут, а я должен остыть и простить? Я правильно понял?! — лис готов был наброситься на Фила.       — Парень, не беспокойся. Мы сделаем всё, что в наших силах, дабы засадить его. Уж поверь, Денверские тюрьмы почти такие же суровые, как у этих русских коммунистов, разве что у нас электрических стульев нет. Уж не сомневайся, там его посадят на бутылку.       Наверное, для Эйдона это и звучало утешительно, но не для меня. Хотя для меня это вполне справедливое наказание, я считаю.       Лис просто вздохнул, и, не смотря на меня, просто вышел из комнаты, оставив дверь открытой.       — Завтра мы вернёмся. Ты это…эм-м… не сбегай, короче! — наказал мне коп. Он, наверное, хотел, чтобы это звучало строго, но звучало это скорее как просьба, если не мольба.        Он вышел следом за всеми и захлопнул дверь.       Я хотел было встать с дивана, но не тут-то было.       Алекс схватил меня за шею, со всей силы прижимая к дивану.       Я и забыл, что он тут…блэть, Алэкс!       Я попытался завизжать, но он слишком сильно схватил меня. Я не мог издать ни звука, не мог сделать ни глотка воздуха. Я начал извиваться как змея, попавшая в западню, но не мог сдвинуться из-под его мощных лап. Тогда я попытался ободрать его лапу своими длинными когтями, но и это не помогло. Вдруг один из ногтей сломался, и мои пальцы пронзила боль, но лапы и не думали останавливаться.       К счастью (или к сожалению), он не задушил меня. Он просто сбросил меня с дивана, схватив за шею. Я вскочил на лапы и попытался убежать, но тут мне в спину врезался стул. Я, естественно, упал, расстелившись на полу, словно ковёр. Разъярённый пёс же, нисколько не медля, подбежал ко мне и ударил меня этим же стулом прямо по лопаткам. Я взвыл от боли и пытался приподняться, но он поставил заднюю лапу мне на спину и снова ударил меня этим стулом. Я услышал, как тот сломался и был отброшен в сторону. На этот раз удар пришёлся на голову. Я не почувствовал боли, но силы покинули меня. Я совсем не мог двигаться…       Но Алекс и не думал, что пора остановиться. Он развернул меня мордой кверху.       — Я тебя кормлю! — Прорычал он и, ударил меня по морде ремнём, который ещё пару секунд назад был на его штанах. Бил он им не как ремнём, а как хлыстом. Мощная бляха попала мне в глаз. В этот момент ко мне вернулась вся чувствительность. Голову словно сдавливали в тисках. Но хуже всего было глазу. Я мигом зажмурился и завизжал во всю мощь своего горло. Это была неописуемая, жгучая боль. Знаете… как-то раз, в щенячестве, я случайно потрогал одним пальчиком раскалённый утюг. На тот момент это была самая сильная боль в моей жизни. А теперь абсолютно такая же боль пронзила аж целый участок морды: от глаза до шеи. В мои конечности вернулась способность к движению и я зажал обеими лапами глаз. Они мигом намокли, и вряд ли это были слёзы…       — Я, блядь, содержу тебя! — снова рыкнул он и вновь ударил ремнём. На этот раз ремень попал по костяшкам пальцев.       Я перевернулся на живот, надеясь уползти, но этот ублюдок только разошёлся.       — А что я получаю взамен?! Полицию! Уже второй раз!       Алекс опять дёрнул меня за переднюю лапу и перевернул мордой кверху.       — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. –но я не мог смотреть на него. Я даже не мог открыть глаза, так как один из них терзала адская, нефуррёвая боль. А второй я просто боялся открыть.       Я плакал. Даже рыдал от такой боли, громко хныча и скуля, и не в силах я был хоть как-то контролировать себя.       — Посмотри на себя, кем ты стал! Да твоя мать, наверное, в гробу переворачивается уже! Ты не достоин называться её сыном, жалкий высер, кусок шакальего зловонного дерьма. Знал бы я, чем ты станешь, мы бы уже сделали аборт! Да я бы и сейчас тебя убил, но за тебя мне хоть деньги платят. Хоть зачем-то ты сгодился, выблядок.       А вот это уже было по-настоящему больно. Алекс словно ударил мою душу огненным хлыстом, расчленяя её, втаптывая в цемент.       — Папа! — вскричал я от отчаяния без какой-либо цели. Это был словно крик души, словно какая-то часть меня пыталась докричаться до настоящего папы. Не до этого озлобленного и обиженного на весь мир алкаша, а до Папы. Того самого папы, который бы никогда в жизни не поднял на меня лапу и не сказал бы такие слова. Никогда.       Он ответил не сразу.       — Не отец я тебе, а ты мне не сын. Запомни уже, раз и навсегда. — ответил он, но не крича.       Но тут же он подошёл ко мне и, схватив за ухо, сильно потяну вверх, так, что я теперь стоял на коленях.       Я всё ещё плакал с закрытыми глазами и не видел, что происходит, а моё нытье заглушало все звуки.       Через пару секунд мне в морду ткнулось что-то жёсткое.       — Читай! — крикнул Алекс.       Я с трудом открыл неповреждённый глаз. Алекс пихал мне в морду какую-то книжку.       — Читай, тебе говорят! — рявкнул он и ударил переплётом по носу.       Я взял книжку в дрожащую лапу и стал пытаться читать       — В лапе твоего превеликого милосердия, о боже мой… — скорее мямлил, чем читал я.       — Читай ЛУЧШЕ — Алекс замахнулся кулаком.       — …Вручаю душу… душу и тело м-моё… чувства и глаголы моя… — Я читал быстрее, но мямлить не перестал. К тому же мне мешал плач.       Алекс вдруг ударил меня по морде. Я завалился на бок, книжка выпала из моих лап. Во рту чувствовался привкус крови. Я сглотнул и понял, что вместе с кровью и соплями проглотил собственный зуб. И даже не один…       Я уже больше не на что не был способен. Я просто валялся на одном боку и рыдал. Рыдал, как только мог. От боли, от всепоглощающих страданий и душевных мук. Унижен, опущен, избит и разбит.       — Да ты даже молитву прочитать нормально не можешь! — он пнул меня в поясницу и, так как он был в сапогах, это было особенно больно.–Меня даже блевать от тебя тянет! — поливал он меня ругательствами, обходя со всех сторон.       И тут случилось Это.       Он подошёл ко мне спереди и… пнул прямо с самую промежность.       Я не просто закричал, я заорал. Мне казалось, что в меня попал метеорит. Боль буквально разрывала меня пополам, накрывала с головой подобно цунами, раскатывалась волнами по всему телу, по каждой клеточке, затапливала те места, до которых не добиралась ранее. Я погружался в её пучины…       К счастью для себя самого, моё сознание не выдержало этого.       Я вырубился.