О мальчишках, доставляющих друг другу удовольствие в темноте

Казалось, пылинки поблескивали в воздухе, летая меж потоками невидимого пара, горячего, влажного, истинный вечер поздней весной. Солнце, что спряталась за горизонтом лазурного моря, окрашенное пурпурными облаками небо, еще не достаточно громкие, но все же отчетливо слышные крики чаек, воспаривших на вечерний пир к десяткам лодок, что по каким-то причинам не торопились с возвращением к берегу. Уже помалу освещенные улицы, предвкушающие вечерние развлечения люди, торговцы, продающие сладости в нехитрых палатках. Самое излюбленное всеми, кажется, всегда оставалось мороженое… — Аку… — эта горячая бледная рука с тонкими, будто высеченными из мрамора пальцами не ослабляла хватку, пока ноги заведомо куда-то вели. — Постой, я же… шутил… Ацуши вовсе не ощущал напряжения между ними, однако руку, что держала его, он как-то даже и не думал отпускать, лишь для некой игривости еще пытался упираться, хотя ноги несколько начинали дрожать. Он предвкушал, потому что чувствовал, что рассердил его… — А ты думал я умею шутить, да? — Акутагава лишь один раз коротко стрельнул в его сторону глазами, при этом несильно сузив их. — Это ты шутки водить умеешь, я же — никогда. Это прозвучало зловеще. Ацуши сглотнул тяжелый ком в горле, он неожиданно начал потеть, и волновался из-за этого. Вечер и без того был слишком душным, в толпе людей воздуха, казалось, не было вообще, а быстрый стук сердца до ужаса сдавливал грудь. Но Ацуши не боялся, не от страха он так быстро перебирал ногами, пытаясь поспеть за черной тенью, что уводила его подальше от любопытных глаз. — Жарко, — пробормотал Рюноскэ, облизнув сухие губы, — жарко, до ужаса жарко. Больше не могу… Накаджима ничего не ответил, лишь один раз попытался поправить свои волосы. Одна из длинных прядок постоянно липла к лицу, это мешало… — Но я и правда шутил, — начал отнекиваться парень, хотя у самого внизу стянуло живот так сильно, что ему даже понравилась эта боль. Она неспешно кусала его в самых неожиданных местах, почему и дыхание учащалось. Для избавления от этой боли он хотел еще большую и тихо ныл, поскуливая в свободную ладонь. — Я потом бы сам с этим разобрался, и… — Пришли, — коротко рубанув по несвязной речи Ацуши, Акутагава втолкнул его в какой-то затемненный узкий переулок между двумя близко расположенными домами, и убедившись, что рядом никого нет, прижал строптивого парня к стенке. — Будь послушным, я помогу тебе с этим. Он слишком спешно, даже агрессивно поцеловал его, сразу же шарясь руками по слегка влажному телу, особенное внимание уделяя участкам на рёбрах и груди, где Ацуши, как он знал, любил чтобы его там царапали, пощипывали, кусали. Акутагаве такие игры нравились, потому что когда все это начиналось, он еще не был готов к тому, что мальчик окажется таким мазохистом. Но сам Рюноскэ садистом не был, не та натура, поэтому ему больше нравилось дразнить, за что Ацуши время от времени называл его похотливым тираном. «Знаешь, ты тоже далеко не верующая девственница, — с похабной улыбкой отвечал Рюноскэ, на что Ацуши беззлобно скалился. — Давай просто будем получать удовольствие в компании друг друга, хорошо?» И сейчас, когда такие горячие губы проходились поцелуями по щекам, подбородку, шее и всё стремились опустится ниже, Ацуши лишь краснел, нисколько не сопротивляясь, и закрывал рот рукой, чтобы не так палить свое несвязанное и нервное дыхание, но его грудная клетка вздымалась так быстро, что это было и ни к чему. Этот переулок, наполненный разбавленной тихими полустонами тишиной казался прибежищем у райских ворот. Никто сюда не заходил, и никто не мог помешать. Поднимая глаза к верху, Ацуши видел небольшую полоску пурпурного неба, что сияло будто розовая пыльца, и этот вид неожиданно расслаблял, прибавляя некой уверенности мыслям… — Аку… я же и правда шутил… — Не надо говорить, просто помолчи хоть немного, или я заставлю твой язык двигаться не произнося при этом звуков, разве что гортанных. — Аку… — Ты что, поупираться решил? Тебя такое заводит? — Ты меня заводишь… — Ну вот и не упирайся. Эти тонкие ловкие пальцы наощупь расстегивали пуговицы рубашки, добираясь подушечками до открытой кожи, такой горячей и гладкой, что та лишь от одного касания покрывалась мурашками, а нервы под ней звенели, посылая импульсы в низ живота, что вынуждало реагировать парня так, как тому велела сама природа. Внизу все заныло, напряглось, начало призывно болеть, что дразнило еще больше… Это нещадное хлюпанье, когда мокрые от слюны языки остервенело сражаются друг с другом будто два куска мяса во рту, спеша и неловко двигаясь, когда желание ощущается особенно остро, что хочется поскорее взять всё, и взять много, даже больше, чем можно было бы вынести на собственной коже. Но даже кожа предательски влажнеет, чтобы мягче было скользить, чтобы казалась вкуснее, чтобы её хотелось не облизывать, а кусать, жадно вгрызаясь до тех пор, пока другой бы не закричал, инстинктивно пытаясь отстранится… Ацуши громко выругался, когда чужие губы столь жадно всосали кожу на груди, что ему действительно стало больно, но все равно… все равно хотелось еще… — Ого, так этот ротик еще и умеет грязно дерзить? — Акутагава ухмыльнулся, тихонько захихикав. — Мило. — Это все ты, — едва отдышавшись, пытался оправдаться Накаджима. — Ты же научил… — Цыц, — Рюноскэ закрыл ладонью чужие губы и пристально посмотрел в чужие, наполненные аметистовым светом глаза. — И чему же я тебя научил? Может этому?.. Его язык скользнул по изгибу шеи, так мягко касаясь губами, что Ацуши едва ли не зарыдал, так ему хотелось, чтобы именно ту часть как можно сильнее прикусили зубами. Он это любил, он этого даже не скрывал. — Ну, Ацуши, — не позволяя парню говорить, глаза Рюноскэ загорелись черным пламенем, — чему я тебя научил, ну? Красиво и бесстыдно целовать, или не падать с ног, когда я делаю это… ртом… Последнее он горячо прошептал на ухо, убедившись, что его дыхание все же обожгло чувствительную кожу в этом месте, а чувствительней всего было местечко под ухом, и он не стал сдерживать себя, чтобы украдкой не поцеловать, легко и невинно, будто маленького ребенка. От этого «слабого» поцелуя у Ацуши снесло крышу, он начал стонать в ладонь, сильно прижимаясь к чужому телу и в итоге обхватил руками Рюноскэ за талию, приближая к себе. — Хе-хе, тебе очень приятно, да? — сжав парня между ног свободной рукой, Акутагава не сводил взгляда с чужих немного зажмуренных глаз. — Можешь сказать мне об этом? Ацуши был слишком занят для разговоров, он безнадежно пытался не сойти с ума и всячески не препятствовал тому, чтобы его, так скажем, не навязчиво не перестали лапать между ног. Акутагава принюхался к его волосам и на мгновение закрыл глаза. — Ты пахнешь мятой… кошачьей мятой… — Это валерьянка! — впервые действительно озлобленно оскалился парень и немного захныкал. — Мой сэмпай опять пытался выбросится из окна, а после обеда он отвел нас на какую-то детскую площадку и начал уговаривать детей вырыть ему ямку в песочнице. А потом уговаривал их закопать его там. Дети не были против, но их мамы отказались втягивать в это открытое убийство своих отпрысков, так что последующие два часа я слушал нытье на тему «я был счастлив, когда они выкопали для меня могилу, но загрустил, когда понял, что закапывать меня туда никто не будет…» В голове Акутагавы что-то щёлкнуло, он сильно сжал зубы, лишь услышав имя одного из самых главных соперников на владение Ацуши. Этот проклятый Дазай, удачно сующий себя куда угодно, только не в петлю или гильотину, что бесконечно глупым образом каждый раз перетягивал на себя одеяло в виде нового кохая, который по великой доброте душевной не испытывал к нему зла, словно послушная собачонка выполняя все то, чего от него хотели. Рюноскэ это злило, Рюноскэ это вынуждало ненавидеть весь мир. — Тебе не кажется странным, что в нашу единственную спокойную прогулку ты умудряешься запихнуть этого суицидника посреди влажного между нами дела даже в такой момент! — Ты сказал влажного? — Я сказал важного, чем ты слушал?! А, плевать. Я все равно намерен получить свое… С этими словами он убрал руки от лица Ацуши, полностью расстегнув ему рубашку и с несколько секунд оценивая открытый ему вид. Такой худой, так быстро вздымается грудная клетка. Живот так нервно дергается, когда его касаешься пальцами. — Это возбуждает, — с горящими глазами прошептал Рюноскэ и начал опускаться на колени, — даже слишком… не хочу никому это отдавать… Он стал на колени, целуя подрагивающий живот, чувствуя, как Ацуши задышал еще сильнее, как стыдливо залилось румянцем его лицо, как воспылали щеки и покраснели губы. — Ты же не… — Да. — Ты серьезно? — Не думаешь, что странно задавать такой вопрос человеку, что уже стал на колени? — Рю, я и правда не был серьезен, когда предложил тебе такое. Ты же такой… утонченный, такой важный в каждом своем решении, а тут какой-то бедный парень пытается развести на слабо своего любовника на минет в каком-то закоулке. Ты сводишь меня с ума! — Ну, я же в конце концов мафиози. Если я сделаю тебе такую услугу, ты должен будешь отплатить вдвойне. И ты заплатишь мне по полной, когда мы доберемся до кровати, плюс еще долго будешь выплачивать проценты своим телом. Так что умолкни и наслаждайся. Рюноскэ как-то слишком агрессивно буквально оторвал верхнюю пуговицу на бриджах, отчего Ацуши тихо ойкнул, но сопротивляться не стал. Он сильно прижался спиной к стене, не сводя глаз с линии горизонта, что отделяла чужие глаза от постыдного зрелища. — Но сейчас же светло, ты будешь всё видеть… — захныкал парень. На его глаза и правда навернулись слезы. — Чудесно… — только и пробормотал Рюноскэ, опуская пальцами молнию. Он знал, что Ацуши всегда очень волнуют такие их забавы, он всё хотел делать в темноте, а вот Рюноскэ наоборот, хотелось всё отчетливо осмотреть. Ему нравилось это тело, нравилось все в нем, начиная от запаха и заканчивая вкусом в этих самых постыдных местах. Нравился вкус влажной кожи, соленых от пота прядок, едва солоноватых губ и даже слез, стекающих по горячим щекам. Черт, все было настолько соленым, что темнело в глазах. Это только в сказках поцелуи нежные и сладкие, в реальности же облаченные похотью языки на вкус могли быть лишь солеными, в крайнем случае мускусными. Но в таком случае во рту смешивалась не только слюна друг друга, но и еще кое-что. — Расслабься, — ободрительно гладя парня чуть ниже поясницы, Рюноскэ сильнее возбуждался, пытаясь скрыть эту завистную очевидность. — Можешь закрыть глаза, я не обижусь. — Но ты же… — было начал Ацуши, когда почувствовал, что все его страхи, копившиеся так глубоко внизу внезапно заключили в ловушку из чужих сомкнутых вокруг члена губ, и он откинул голову, звук потерялся в горле. Рюноскэ нравился его член. Красивый, с приятного цвета кожей, мягкий до начал их игр и твердый в процессе и по окончанию. Нравилось, что Ацуши так твердел под прикосновениями его рук, его губ, языка, даже когда они делали это вместе, двигая ладонью друг на друге. Нравилось все, все было прекрасным, все было слишком желанным. Запах пота смешивался с какой-то невыносимой сладостью, что разливалась внизу живота, и взяв член до конца, Акутагава почувствовал, что и сам больше не может терпеть. Его колени немного устали, земля была слишком твердой, и он сильнее опустился на ноги, как можно глубже протиснув член Ацуши в свой рот, пытаясь сжимать горло. Он чувствовал, как тот пульсирует и вздрагивает, поэтому не нашел ничего странного в том, чтобы быстро расстегнуть свою ширинку и поелозить на уже влажном достоинстве, липкая смазка которого перемазала пальцы. «Безобразие, — с чувством подумал Акутагава, закрывая глаза, — но я же не маленький, мне в отличие от него не нужна чья-то помощь…» Он зарделся и приблизился всем телом еще ближе, пока ноги Ацуши дрожали, колени подгибались, однако Рюноскэ не мог видеть, как тот поджал пальчики на ногах, как пытался свести бедра. Его выдавал очень глубокий стон, дрожащие руки, который тот все никак не решался положить на чужую голову. Ацуши безумно хотелось вплести пальцы в чужую макушку, погладить, оттянуть прядки. Акутагава, вопреки своему прежнему стилю, немного отрастил волосы, так что на макушке больше не было ежика, и волосы можно было свободно пропустить сквозь пальцы. До того, как Акутагава это сделал, Ацуши не имел понятия о том, какие мягкие у Рюноскэ волосы. Теперь же, смотря на него сверху-вниз он видел очаровательное сияние черных прядей, чуть согнутую спину, покрасневшее лицо, на котором играло чувство удовлетворения. Руки Акутагавы нехотя оставив в покое свой член приспустили бриджи сильнее, пальцы начали гладить чужую задницу, мять её довольно сильно, отчего и горло сжималось сильнее, пока у парня не закончился воздух, и он скользнул губами назад, делая глубокий затяжной вдох. — Аку… — промямлил Ацуши, расфокусировавшись во взгляде. — Ты такой красивый… Накаджима как-то расплывчато улыбался, глядя на раскрасневшееся лицо мафиозного пса, что без какого-либо стеснения сидел упираясь в икры и точно знал что-то, что он себя ублажал, будет хорошо видно. Ацуши замер, когда поймал взглядом его член, твёрдый, немного поблескивающий от влаги и смазки. Во рту скопилась слюна, он судорожно сглотнул не зная, чего хочет больше: самому кончить, или же накинутся и позволить кончить другому? Но Акутагава за редким исключением позволял тому брать волю над всем происходящим, и больше любил доставлять удовольствие сам, нежели получать его. Он парировал тем, что может кончить и в самом процессе, так что нечего лишний раз его трогать. Накаджиму это злило. Акутагава никак не давал ему удовлетворить себя. — Чего смотришь? — ухмыльнулся мафиози. — Нравится представленный видок? — Очень, — не стал кривить душой Ацуши, и немного сдавленно прохрипел: — Я тоже хочу взять твой… в рот… Глаза Акутагавы чуть расширились, взгляд стал серьезней. Он опять прильнул к бедрам парня, поднимаясь на колени, и начал целовать их, весьма осторожно покусывая кожу и ставя на ней своеобразные метки, которые очень любил. — Ну почему ты не даешь мне отсосать тебе? — вновь заныл Ацуши, кусая костяшки пальцев. — Я тебе настолько неприятен?.. Моё тело ты кажется любишь, а вот чтобы я делал с тобой хоть что-то подобное… Мерзавец, вот ты кто! Эксплуататор чужой плоти, садюга… — Еще скажи, что ты вот это все не любишь, что сейчас перечислил, — улыбнулся Рюноскэ, беря в руку член и мягко целуя его. — Смотри, ты же весь течешь. Даже если я слабо ущипну его за головку, он все равно будет стоять, а если прикушу чуть ниже, то ты закричишь, и явно не от боли. — Это ты меня испортил… — Нет, тебе просто самому нравится таким быть. Что мог на это сказать Ацуши, ведь это была правда… Только с ним Накаджима мог действительно что-то распахивать в себе, выпуская изнутри сознания что-то такое, что больше влекло его инстинктами, нежели логикой или разумом. С Акутагавой Ацуши забывался, причём настолько, что мог терять сознание посреди процесса, а ведь дальше минета у них обычно не заходило. Они еще не открыли все двери и Ацуши это порядком злило. Ну ладно он, Акутагава, считает его слабым птенцом, но ведь тело у него сильное, выносливое… жадное к утехам и ласкам. Поэтому Ацуши и не мог понять, почему Рюноскэ не развращает его полностью, как того очевидно желал, потому что поддаваться любому желанию парня, даже в таком месте… Ну не могло быть это простой услугой, не могло! Акутагава сам хотел видеть всю развратность Ацуши, поэтому и не препятствовал таким вот шуткам, с глупости сказанных в публичном месте. — Приятного мне аппетита, — услышал он тихий смешок снизу и буквально в секунду вскипел: — Да как ты можешь, извращенец! Ах… Губы слишком сильно сжались, так же резко скользнув по всему влажному кончику, немного подразнив головку языком. Акутагава почти вальсировал на нем, иногда пытаясь протиснуть кончик языка внутрь, отчего Ацуши млел и терял сознание. — Ну давай… еще… — вцепившись в чужие волосы, он согнулся и очень быстро задышал. — Еще чуть-чуть… возьми меня сильнее… Акутагава послушался, его горло невыносимо сладко сжалось, пальцы скользили по заднице парня, пока колени начинали болеть сильнее. «Ацуши, кончай давай, я же умру сейчас, — не от боли в коленях, не от напряжения в своем собственном теле судорожно думал Рюноскэ. — А ты здоровенький, раз не спускаешь так быстро…» Накаджима сильнее сжал пальцы на чужих волосах, сгибаясь еще сильнее и вжался лицом в чужие волосы, тихо завыв при этом и коснувшись кончиком носа темной макушки. Он чувствовал себя словно в замедленной сьёмке, его слюна слабо скатывалась по подбородку, выражение лица было вялым, размягчалось с каждой томительной секундой ожидания, он зажмурился, лишь через мгновения медленно распахивая веки. Акутагава, который почувствовал, как в горло ему стрельнула теплая жидкость, задвигал рукой между своих ног еще сильнее, совсем не смущаясь того, что кончает куда-то на кирпичную стену. Он тоже с несколько секунд мял в движении свой член, пока не убедился, что из него вышло все, что кусало и дразнило его изнутри. Он выпустил член из горла, задышал легче и утерся тыльной стороной ладони, чувствуя во рту знакомый привкус. Ему нравился этот вкус, ведь Ацуши не курил, и его сперма не была горькой. Может по этой причине он никак не позволял парню делать себе минет… Боялся, что тому не понравится его вкус. Это пугало. Мысль о том, что что-то в тебе может не понравится любимому человеку, а вот Ацуши Акутагава был готов облизать с ног до головы. Уж слишком ему нравилось тело Ацуши, реакции Ацуши всхлипывание и стоны Ацуши… Все что было в нем нравилось Рюноскэ, он мгновениями думал, что это и есть любовь. С другой стороны он был готов сожрать парня, причём в буквальном смысле. Отпечаток зубов так и остался вечной меткой на том месте, где шея переходила в плечо… — Прости, — лишь заслышав знакомое нытье, Акутагава поднял взгляд выше и улыбнулся. — Я опять сделал это… сделал это в твой рот… — А ты опять действуешь мне этим нытьем на нервы, — безразлично заметил Рюноскэ, приподнимая нижнее белье парня и застегивая ширинку. — Вот, привел тебя в порядок. Теперь будешь крепко спать ночью, я позаботился об этом. Акутагава думал, что Ацуши хотя бы улыбнётся, но когда тот с мрачным лицом присел на колени, положив ладони ему на лицо, а затем же сел на чужие бедра и мягко поцеловал, Акутагава подумал, что это ему мерещится. — Ацуши, я же только что отсасывал тебе, — с довольно милым, но немного озадаченным выражением лица, сказал Рюноскэ. — Не противно? Это же то же самое, что делать минет самому себе. — Я не делал самому себе минет. — Считай, что сделал. Твой собственный вкус ярким букетом отпечатался на твоём языке вместе с этим поцелуем. — Да плевать, — огрызнулся Ацуши, смотря в чернеющие среди сумерек глаза. — Мне не может быть противно, это же ты. Хочу поцеловать тебя, и… ты вкусно пахнешь. Начав принюхиваться, Накаджима зарылся носом в тёмные прядки, глубоко вдыхая в себя их запах. Он был тигром и все ощущал острее, поэтому ароматы бергамота, дорогих сигарет и съеденного в городе виноградного пирожного он не мог не почувствовать. Те запахи смешивалась в тонкий букет из сущности Акутагавы, но самой главной нотой был конечно же его собственный запах, запах его кожи, такой интересный, что даже описать словами было нельзя. — Можно я в следующий раз тоже сделаю тебе ми… — Нет, — абсолютно не напрягаясь, обрубал Акутагава, застёгивая свою ширинку. — И слезь с меня уже. Если не перестаешь пялится, мне не останется ничего другого, кроме как завалить тебя в этом переулке.