Букет из клевера

Там, где мы любим, наш дом. (с)

С первых дней работа давалась Сибил тяжело. Не то чтобы она была незнакома с обязанностями медсестры, но многое было для неё в новинку. Как и говорил заведующий госпиталем, эта больница многим отличалась от военного госпиталя – да, в сущности, почти всем. Вместо офицерской формы здесь слишком часто Сибил встречались лохмотья, вместо красивых, холёных, тонких мужских лиц – измождённые, бледные, осунувшиеся женские и мужские лица, маленькие востроносые личики детей, испещрённые морщинами, усталые лица стариков. Даже отбросивший тихую медлительность, превратившийся в суетливый госпиталь, Даунтон сумел сохранить своё почти осязаемое благородство, как старый вояка сохраняет свою выправку, даже сняв мундир и покинув поле боя; в больнице Матери Милосердия не было и намёка ни на изящество, ни на благородство. Лишь боль, страдания и смерть – всё, как и обещал мистер Бэксвелл. Но Сибил угнетало не это – ко всему этому она была готова, решив стать медсестрой. Отношение к ней врачей и медсестёр больницы – вот, что действительно расстраивало. Выросшая в тепличных условиях Даунтона, она крайне редко соприкасалась с миром простого люда – да и то на кухне особняка, под бдительным присмотром миссис Патмор и Карсона, следящего за тем, как бы никто из слуг нечаянным словом или взглядом не обидел «миледи». Пожалуй, первым из их сословия, кто взглянул на Сибил не как на господскую дочь, а как на живого человека, был Том. И она отплатила ему тем же, разглядев и полюбив под форменным кителем зелёного сукна открытое сердце, острый ум и широкую душу. Но Том всё же был исключением из правила. Теперь Сибил часто думала, что во время войны ей следовало бы пойти работать не в офицерский, а в солдатский госпиталь, со всей его руганью, простонародным выговором и едким запахом дешёвого табака. Тогда бы она лучше понимала этих людей и научилась бы вести себя так, чтобы они видели в ней просто человека, а не графскую дочь. Конечно, её новые коллеги не звали её «миледи» или «леди Сибил» – и уже за это она была им благодарна, но, в то же время, Сибил хорошо понимала, что мистер Бэксвелл не скрыл от своих подчинённых ни её происхождения, ни вероисповедания, ни, вероятно, даже того, что она оказалась в Ирландии с Томом против воли своих родителей. Англичанка среди ирландцев, протестантка среди католиков, аристократка среди простолюдинов, она была среди них чужой. Мать Тома не принимала её. Эти люди не принимали её. Ирландия не принимала её. Только больным, казалось, не было никакого дела до того, англичанка или ирландка меняла им повязки, перестилала простыни, обмывала их исхудалые тела. Они все были одинаково равнодушны как к Сибил, так и к другим девушкам. Лишь немногие улыбкой благодарили её за заботу, остальные же на протяжении всего лечения сохраняли угрюмое выражение лица, при выписке сменявшееся другой озабоченностью. Сырая осенняя погода не была милосердна к дублинским беднякам и рабочим: Сибил не была уверена, что где-то в мире ещё было место, где находилось бы такое количество кашляющих людей. Воспаления горла, бронхиты, пневмонии, туберкулёз, пожирающий молодых и старых. Это было тяжелее, чем предупреждал её доктор Бэксвелл, тяжелее, чем он вообще могла себе представить, и, думалось Сибил, если бы не вспышка инфлюэнцы в Даунтоне незадолго до её отъезда, ей было бы ещё тяжелее. Но Сибил терпела, сцепив зубы, когда тяжёлая работа и угрюмое молчание или краткие односложные ответы и замечания медсестёр и врачей становились невыносимыми; терпела, сдерживая слёзы, когда чьё-нибудь остывающее тело без особой почтительности заворачивали в простынь, или когда чьи-то холодеющие пальцы в бездумной агонии отчаянно цеплялись за её руки, как за последнюю надежду. Она терпела, потому что должна была доказать себе, Тому, Молли Бренсон, доктору Адаму Бэксвеллу, своим родителям и всем этим ирландцам, что Сибил Кроули кое-чего стоит не только потому, что родилась дочерью графа Грэнтема.

***

Том обеспокоенно смотрел на девушку: Сибил сидела, прикрыв глаза, сжимая в руках нетронутую чашку остывающего чая, и на лице её лежали серые тени усталости. С того дня, как Сибил стала работать в госпитале, он всё чаще видел её такой, и это пугало Бренсона. Она была теперь так не похожа на ту девушку, которую он встретил и полюбил в Даунтоне, на ту пылкую, упрямую, настойчивую, но чуть наивную графскую дочь, которая отдала ему своё сердце и ради него с той страстностью, с которой она делала всё, отвергла тепло, уют и богатство родного дома. Словно всегда горевший в девушке огонь затухал, оставляя ему лишь холодную оболочку. А ещё больше сковывало его ужасное чувство, будто он виновен в том, что происходило с Сибил, и теперь всё чаще Том вспоминал слова отца девушки, которые тогда так сильно оскорбили его: будто бы Бренсон не сможет дать ей достойную жизнь, будто рядом с ним она погибнет, и только Том будет виноват. Конечно, он был виноват, ведь это он уговорил Сибил бежать с ним. Но были бы они счастливее, если бы этого не произошло? Едва ли. Впрочем, теперь Тома всё чаще посещала мысль посадить её на пароход до Англии, пусть силой, пусть его собственное сердце разорвётся от боли, если так он сможет вернуть ей ту жизнь, которой она заслуживает, и прежнюю улыбку на её уста. - Сибил, дорогая… - с несвойственной ему робостью Том дотронулся до руки девушки, надеясь этим прикосновением пробудить её от ступора, в котором она пребывала. В эти мгновения Том сам ненавидел себя за собственное бессилие; хуже он чувствовал себя только тогда, когда не сумел уберечь Сибил от увечья на том проклятом собрании. Отзываясь на его прикосновение и голос, девушка распахнула глаза. Рассеянный взгляд светлых глаз метнулся с одного угла комнаты в другой, а затем сфокусировался на мужчине. Том подумал, что, должно быть, она успела задремать на эти несколько минут, пока он боролся с мучившей его совестью. - Не представляю, что будет со мной, когда в моём графике появятся ночные дежурства. Ой! – воскликнула она, окончательно просыпаясь, едва не перевернув на себя чашку с чаем. – Твоя мама была очень добра, приготовив ужин, - девушка поставила чашку на стол и стряхнула с юбки несколько капель, - но, наверное, я должна заняться этим в следующий раз… - Том уловил в голосе Сибил больше смирения, чем настоящего желания, и помрачнел окончательно. Какое-то время девушка молчала, и Бренсон молчал тоже: слова, которые он должен был сказать, никак не желали идти у него с языка. Но разве могло быть иначе, если они означали для него смертный приговор? - Том, почему ирландцы так ненавидят англичан? Бренсон быстро вскинул взгляд на девушку. Конечно, он мог бы пуститься в долгие рассуждения, но Сибил была умной девушкой и интересовалась политикой и вряд ли нуждалась сейчас в пространной исторической справке. Но её вопрос навёл Тома на мысль о том, что атмосфера в Дублине накалялась, тучи сгущались, и никто теперь не мог сказать точно, когда разразится гроза. Это могло окончиться чем угодно, и Том просто не мог позволять Сибил так рисковать. - Думаю, они по-настоящему не ненавидят тебя. Просто… не доверяют. Знаешь ли, не каждый день дочь английского графа нанимается ухаживать за больными. Ирландцы не привыкли доверять англичанам, это правда, так что, думаю, они видят в этом некий… подвох. Пока он говорил, Сибил с интересом наблюдала за ним. Её лицо будто оттаяло, на нём снова появилась лёгкая улыбка, которую Том так любил. Но эта улыбка не обманула Бренсона: Сибил устала. Уже устала, а ведь она пробыла в Дублине ещё так мало времени, и не связала себя с ним неразрывными узами, которые обрекут её на подобную жизнь до конца её дней. Ещё недавно Том опасался, что девушка, вкусив такой непривычной для неё жизни, сама захочет сбежать. Но у Сибил Кроули самообладания и упрямства было явно куда больше, чем у него; Том не мог больше смотреть, как он сам губит её. - Ты тоже видишь во мне подвох? – в её вопросе можно было при желании разглядеть даже некое кокетство, но Том только окончательно разозлился. Он поднялся из-за стола и принялся вышагивать по комнате, избегая смотреть на девушку. И всё же краем глаза Том заметил, что такая перемена в его настроении не ускользнула от Сибил: она вся подобралась и насторожилась, выпрямилась, словно хлыст проглотила, и чуть подалась к нему. - Тебе не нужно готовить ужин, Сибил. И работать в госпитале тебе тоже не нужно больше. - Как это понимать, Том? – её голос зазвенел от напряжения. - Я… я просто… - он набрал побольше воздуха в грудь и выпалил единым дыханием: - я думаю, что всё это было ошибкой. За его словами последовала пауза. - Что именно, Том?! – голос Сибил показался ему чужим, незнакомым – так сильно изменила его стальная твёрдость, которой никогда прежде не было. Он круто развернулся, взглянув на девушку: больше он не мог и не хотел прятать взгляд, словно лжец и предатель. А ведь он был искренен с ней. Во всём. - Я думаю… боюсь, что твой отец и моя мать были правы: наша затея была ошибкой. Ничего не выйдет – я должен был понять это с первых дней в Дублине. С каждым днём становится только хуже… - он покачал головой, мысленно кляня себя за свою косноязычность. Сибил сглотнула, глаза её стали наполняться слезами. - Вот и всё? Всё, что ты мне скажешь? – она опустила затрепетавшие ресницы, одинокая слезинка скатилась по её щеке. Эта слезинка стала каплей раскалённой стали, упавшей на сердце Тома. – Так просто? Я думала… я была так глупа, что думала, что раз уж ты так долго ждал моего решения, я кое-что значу для тебя… Я была слишком глупа, - сипло сказала девушка, резким движением утерев слезинку. Бренсон метнулся к ней, но остановился, не решаясь прикоснуться к девушке. Она всё неверно поняла, и Том знал, что эти ошибочные выводы разрывают её сердце сейчас. - Ты думаешь, что я не люблю тебя?! – тихо, сбивчиво проговорил он. Девушка распахнула глаза, и их взгляды встретились. – Ты в самом деле так думаешь? Тогда ты действительно либо глупа, либо слепа, либо жестока… Счастливее меня нет человека в этом мире, потому что ты рядом, но и несчастнее тоже, ведь я вижу, что тебе тяжело. Я понимаю, что потеряю тебя, быть может, очень скоро, потому что такая жизнь не для тебя. Ты устанешь и возненавидишь меня за то, что я обрёк тебя на эту жизнь, - это были слова его матери, но сейчас он соглашался с ними, как никогда прежде. – Возможно, ты уже меня ненавидишь. Без меня, с твоими родными, тебе будет лучше, куда лучше, милая… - Ты дурак, Том Бренсон, какой же дурак! – быстро прошептала она, но Сибил больше не плакала, а, напротив, улыбалась. Том был окончательно сбит с толку. – Разве ты так плохо знаешь меня, что думаешь, что я испугаюсь трудностей? Да, мне тяжело, это правда, но… Возненавижу тебя?! Разве ты заставил меня работать в госпитале? Я сама этого хочу и я смогу справиться с трудностями. Конечно, мне будет легче, если и ты поддержишь меня, а не оттолкнёшь. Вернуться в холёное спокойствие Даунтона? Ты думаешь, там я стану счастливее, в самом деле? Я люблю его, люблю свою семью… но и тебя я люблю, Том. И, если Даунтон моё прошлое, то ты – будущее. Не отталкивай меня, пожалуйста. Оттолкнуть её? И прежде это стоило бы Тому всех его сил, а после таких слов он был и вовсе неспособен на это даже под страхом смерти. Он протянул девушке руку, и Сибил тут же переплела свои пальцы с его. Но, казалось, этого девушке было мало: она шагнула к Бренсону, сокращая между ними расстояние до минимума, и обхватила Тома за шею, прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди. Рука мужчины дрожала, когда он обвил ею талию Сибил. Ещё минуту назад он был уверен, что это их последние минуты наедине, последнее, что останется в их общей жизни, он был готов отказаться от Сибил ради её же блага, но она не приняла этой жертвы – и теперь не было на этом свете никого счастливее Тома Бренсона.

***

Сибил двигалась как во сне, разнося больным порошки и пилюли. Мыслями она была сейчас слишком далеко от больницы. Перед её взором всё ещё стояло искажённое мукой, но пугающе решительное лицо Тома в тот миг, когда он сообщил ей о том, что намерен отправить её домой в Даунтон. Сперва она была обижена и рассержена тем, что он счёл её такой слабой и переменчивой, способной из-за малейших трудностей отказаться от своего обещания. Ей понадобилось несколько минут, чтобы понять, как он, на самом деле, напуган тем, что происходит с нею, и что его мысли и слова вовсе не его, а всех тех людей, кто смотрел на неё с сомнением и почему-то жалостью, полагая, что её поступок, самое важное решение в её жизни – только баловство, ничего не значащая прихоть избалованной аристократочки. Такими были мать Тома, и доктор Бэксвелл, и все доктора, с которыми они столкнулись, когда Сибил искала работу, и даже лорд и леди Грэнтем. Но, когда они уезжали из Даунтона, он был уверен, что ей хватит сил примерить на себя роль медсестры и жены простого ирландского журналиста; вчера же он готов был признать правоту всех тех людей, мнение которых казалось ему просто смешным месяц назад. Никто не мог ни в чём упрекнуть Тома: в письмах домой, которые исправно писала каждую неделю, Сибил ни разу не пожаловалась на тяжёлую работу, а миссис Бренсон, похоже, было достаточно просто знать, что англичанка ещё не сбежала из их дома. Даже самому Тому она почти ничего не рассказывала о своей работе, лишь в общих чертах, но, похоже, ему было достаточно просто её вида, чтобы сделать определённые выводы. И Сибил было жаль, что она не смогла разубедить его раньше. Девушка передала градусник одному из больных и тут же склонилась над подростком на ближайшей к ней постели. Томми МакНейл был иссиня-бледным, из груди его вырывались неестественные хриплые звуки: пневмония уничтожала его лёгкие. Сибил с горечью подумала, что следует сказать миссис МакНейл, чтобы почаще навещала сына, ведь совсем скоро, вероятнее всего, она его потеряет. Но она не могла долго задерживаться у постели одного пациента, ведь Элен заболела, так что на саму Сибил легло едва ли не вдвое больше обязанностей. Шум и чей-то плач, донесшийся со стороны дверей, не заставил девушку вынырнуть из её мыслей о вчерашнем недоразумении с Томом – подобная горестная суета была в госпитале той рутиной, о которой предупреждал её доктор Бэксвелл. - Сестра Кроули! – рявкнул доктор, ничуть не стесняясь десятка пациентов, обитающих в этой комнате. – Вы там уснули что ли?! Живо сюда, вы мне нужны! Его громовый голос заставил девушку встрепенуться и поспешить на зов. Металлический поднос с лекарствами она оставила на первой попавшейся тумбочке. Доктор Кларксон в Даунтоне никогда не посмел бы говорить в подобном тоне и с последней служанкой, но она не обижалась на доктора Бэксвелла, зная, что, обычно учтивый, он разговаривает столь грубо, лишь когда озабочен одним-единственным – борьбой за чью-то жизнь. Как ни мало она общалась с другими медсёстрами, всё же за эти дни работы в госпитале Сибил узнала, что доктор происходил из уважаемой дублинской семьи, был отличным студентом, подавал большие надежды и до войны пользовал богачей, едва ли не самого вице-короля*; но, побывав на фронте и чудом вернувшись оттуда, он, как и многие, ожесточился и, наплевав на все свои связи и прежние устремления, стал лечить бедноту в больнице Матери Милосердия. Поговаривали, что подобную манеру общения с подчинёнными он тоже принёс с фронта, но всё это не мешало ему быть лучшим врачом, какого только Сибил могла себе представить. Дурнота комом подкатила к горлу Сибил, когда она подбежала к самодельным носилкам, над которыми склонился доктор. Человек, лежащий над них в пропылённой одежде, был белее мела; над ним плакала такая же бледная молодая женщина, которую никто не мог отстранить от носилок, как ни пытались. А вместо обеих ног у несчастного было попросту кровавое месиво. - Ну же, сестра, чего вы стоите?! – снова гаркнул мистер Бэксвелл, засучивая уже и без того испачканные рукава и одновременно проверяя пульс на шее мужчины. – Морфин ему, да поживее! Не стойте, как истукан, не то, Богом клянусь, это будет ваш последний день в этих стенах! Готовьте операционную! – крикнул он в сторону. – И мне халат! Сибил пришлось справиться с дурнотой и негодованием, которое вызвали в ней слова доктора. Это было уж слишком. Не было сейчас времени для обид – центром их небольшого мира до времени должен был стать этот несчастный. Метнувшись к шкафчику с лекарствами, девушка достала заветный пузырёк и откупорила его, обдирая пальцы о жёсткую неподатливую крышку. Набирая лекарство в шприц, она молилась, чтобы оно принесло облегчение страдальцу, и одновременно краем уха слушала историю несчастья, которую кто-то из доставивших мужчину пересказывал одной из медсёстёр: его звали Питер Найтли, и он работал каменщиком на постройке одного из домов в северной части города; леса, на которые свалили груду камней для постройки, не выдержали и рухнули прямиком на обедающих рабочих; большинство отделалось синяками, одному сломало руку, ну а Питеру растрощило обе ноги. Машинально Сибил обратила внимание на руки каменщика: тонкие умелые пальцы с грязными обломанными ногтями. В эгоистичном порыве девушка возблагодарила Бога за то, что Том избрал стезю журналиста, а не строителя или матроса. Женщина, убивающаяся над Питером, была его молодой женой, и Сибил смотрела на неё с удвоенным сочувствием, как на родственную душу. - Сестра Кроули! Сестра Андсон! Вы мне нужны! – доктор появился на пороге операционной, сияющий белизной халата, словно привидение. Девушки пошли за ним, две другие медсестры с трудом оттащили от носилок зарыдавшую ещё больше женщину. Носилки внесли в операционную и с крайней осторожностью переложили несчастного каменщика на операционный стол. Сибил лишь наблюдала, как он до крови закусил губу и тихонько застонал. Стараясь не глядеть на своего товарища, словно он уже был мертвецом, строители вышли из комнаты, и двери за ним закрылись. - Господи, помоги нам, - пробормотал доктор, покосившись на старенькое распятие на подоконнике. – Сестра Андсон, эфир! – скомандовал Бэксвелл. – Сестра Кроули, скальпель. Операция началась. Сибил стояла прямиком за правым плечом доктора, то подавая ему нужные инструменты, то вытирая пот со лба, то подставляя железный лоток, в который мужчина время от времени небрежно сбрасывал острые осколки костей. Крошечные окровавленные кусочки с отвратительным стуком встречались с металлом, каждый раз заставляя девушку вздрагивать. Эта ужасающая операция не шла в сравнение ни с чем, что ей пришлось видеть прежде в госпитале Даунтона. И, вместе с тем, её завораживали уверенные, отточенные движения доктора. По груди мужчины, обтянутой белой тканью, расползлось алое пятно чужой крови, струйки её обагрили белоснежный доселе передник Сибил. Но она теперь ничего не замечала, кроме строгих команд Бэксвелла, блеска нужных инструментов на маленьком столике, тихого бормотания сестры Кэйт, отсчитывающей капли эфира. Когда всё, наконец, кончилось, ноги каменщика Питера зажали между стальными пластинами и тщательно и туго перебинтовали, вкололи ему ещё морфина и распахнули пошире окна операционной, чтобы окончательно избавиться от паров эфира, Сибил выбралась во дворик госпиталя. Ей так не терпелось надышаться сырым воздухом, что она даже не сменила пропахшего потом и кровью передника. - Если всё пойдёт, как надо, этот малый всю оставшуюся жизнь будет хромать, если же нет – через несколько дней его ноги придётся отнять. Но мы сегодня потрудились на славу. И вы тоже, мисс Сибил. Девушка вздрогнула, только после этих слов заприметив прислонившегося к каменной стене доктора. Он несколько раз чиркнул спичкой и наконец раскурил сигарету. С наслаждением затянувшись, он протянул пачку Сибил, но та отрицательно покачала головой. - Я так и думал. Хотя вы как будто суфражистка**, а они, говорят, любят побаловаться сигаретами. Она улыбнулась. Сибил не думала, что он интересуется её политическими взглядами. - Никогда не относила себя к ним. И никогда не курила. Но спасибо. - Да, мне, правда, трудно представить себе вас с сигаретой, - заметил мужчина, - как и в операционной, признаться. Я думал, вы убежите, испугавшись. А вы не испугались. Но что бы сказали ваши родные, если бы увидели вас сегодня? Некоторое время девушка молчала. Его слова явственно вызвали в её памяти образы родителей и сестёр, обрывки их разговоров зазвучали в её ушах. Сибил тряхнула головой, прогоняя видение. - Ну, мама пришла бы в ужас, Мери и Эдит, думаю, не захотели бы даже слушать о том, что я проделала сегодня. Папа был бы до крайности возмущён, а бабушка заявила бы, что настали совсем уж чёрные времена. Да, я точно знаю, всё было бы именно так. Слушая, как редкие капли влаги ударяются о листья ползущего по стенам плюща, Сибил чувствовала на себе заинтересованный взгляд доктора. - Но вы здесь, несмотря на всё это, - подытожил он. - Именно поэтому я здесь. _____________________________________ * Вице-король – правитель колонии, наделяется неограниченными полномочиями и является прямым наместником наследственного монарха метрополии. ** Суфражистки - участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав. Также суфражистки выступали против дискриминации женщин в целом в политической и экономической жизни.