Не радости ради, а Джека для

Брок перевернул молчавший телефон экраном вниз и снова уставился на закрытую дверь операционной. Долго. Простреленное плечо ныло, но это была ерунда — задело по касательной. Потому что Джек успел его оттолкнуть. Лучше бы… Толку думать о том, что было бы, если, не было никакого. Нужно было что-то конструктивное. При мысли о том, что ему сегодня еще придется сообщить Миранде о том, что Джек, возможно, останется калекой, прикованным к инвалидному креслу, резко захотелось закурить, а потом сдохнуть. Миранда ждала ребенка от Джека. Ребенка, которого тот, возможно, никогда не сможет научить играть в бейсбол. Потому что. Будет. Прикован. К чертовому. Креслу. По сути, из-за Брока. Нет, они оба знали, кем работают и чем это грозит. Бойцы их специальности редко доживали до пятидесяти. Но если Броку было особо незачем жить до ста, он был адреналинщиком и сторонником решать многие вещи с позиции силы, ему просто нравилось то, что он делал, то у Джека была семья. Наконец, дверь открылась и вышел усталый хирург муниципального госпиталя. В ЩИТе Джек Роллинз был простым агентом, бойцом СТРАЙКа, рядовой пешкой из тысяч других. Он был застрахован по стандартной схеме, потому умереть ему, конечно, никто не дал бы. Но вот и сделать что-то из ряда вон обычные врачи не могли. Джек не был Мстителем, а потому передовые супертехнологии были не про его честь. Хоукая, помнится, залатали за день, хотя по всем раскладам тот должен был загнуться. Но у Хоукая была Вдова, а у той — Старк. А у Старка — бабки и Чо с чудо-машиной. У Джека был только Брок. — Мы собрали ему ноги, — устало сказал хирург, обращаясь к Броку. — И ключицу. Левую малоберцовую и ключицу заменили на титан. Ваш друг очень здоровый, просто чудо какое-то. Пока рано о чем-то говорить, но прогнозы у него неплохие. — Он сможет ходить? — хриплым от долгого молчания голосом спросил Брок. — Рано, — вздохнул хирург. — Реабилитация будет очень долгой. Зайдите ко мне завтра, я оформлю все необходимые документы для оформления пенсии. Мне жаль, но мы сделали все, что могли. Если завтра его организм не начнет отторгать импланты, то… Он жив. Разве не это сейчас главное? Брок, поблагодарив врача, который действительно просто хорошо делал свою работу, отошел к окну и снова взглянул на телефон. Мизерная пенсия. Инвалидность. Джеку всего тридцать два. Они с Мирандой ждут ребенка. Джек не из Мстителей, но у него по-прежнему есть Брок, который не переломится, чтобы попросить кое-кого. Неофициально. В конце концов, терять ему особо нечего. *** Вдовы не было в стране. Старк заперся в своей Башне, изобретая очередную гениальную хуйню, и дозвониться до него не смогла даже мисс Поттс, которую Брок подкараулил у «Старк Индастриз». Запись к Чо была на пару лет вперед, и брала она только интересные ей случаи. Обойти запись не хватило бы денег даже у арабского шейха — куда там Броку Рамлоу, командиру пусть и элитного боевого подразделения, но все же не миллионеру. И уж тем более не миллиардеру. Бог Тор был в Асгарде, да и Брок видел-то его один раз, мельком. Нет, он бы подошел к нему в любом случае. Потому что у Джека не было времени. Совсем. Его организм отторгал импланты, и врачи сказали, что, если ситуация не изменится, ноги придется ампутировать. Про ключицу Брок даже не спрашивал — в коридоре рыдала Миранда, а ей нельзя было волноваться. Джек не был Мстителем, но у него был Брок, и вот ему-то лучше было пошевеливаться. Пирс? Просто смешно. Как и Фьюри, Хилл и прочие. Они даже говорить с ним не станут, а если станут, то это будет в лучшем случае «Ничем не можем вам помочь, соболезнуем». Потому что Чо не работала на ЩИТ. Ее отчасти финансировал Старк, вернее, фонд Мстителей, а Мстители это… Роджерс. Вот кто мог ему помочь. Не самая очевидная кандидатура, конечно, что бы ни говорили о Кэпе, но мужиком тот был неплохим. С понятием. Брок знал его по нескольким совместным операциям и понял о нем самое главное: честен, прям, и, если понадобится, продавит кого угодно. Ну, и человек в ЩИТе он не последний, но попасть к нему «на прием» гораздо проще, чем к… да чем к кому угодно. Официоз Кэп, по слухам, не выносил, и секретаря у него не было. Один из основателей ЩИТа, при этом живой и при памяти. Времени не было совсем, а потому Брок поехал к Кэпу из больницы как был: в джинсах и футболке, не переодеваясь в форму. Понадеялся, что не придется сходу доказывать свою принадлежность к касте военных прямо с порога и просто имени и звания будет достаточно. У кабинета никого не было. На ресепшене ему сказали, что Кэп у себя, как и всегда с утра. В половине двенадцатого у него должна быть тренировка, но это Брок знал и так: они с ребятами как раз заканчивали свою перед обедом и иногда видели, как приходил Роджерс. У него было минут сорок на то, чтобы его убедить. Постучав в дверь и услышав «Войдите», Брок остро ощутил себя не в своей тарелке, едва переступив порог. Под внимательным, чуть удивленным взглядом Кэпа он всем существом почувствовал, что не по форме, не вовремя и зря. — Рамлоу? — спросил тот, и Брок очень удивился, что Кэп помнит его фамилию. А потом вспомнил, что Роджерс сверхчеловек и память у него, наверное, тоже не абы какая. — Разрешите обратиться? По личному вопросу. Роджерс смерил его странным взглядом, острым и внимательным. Остановился на модной дырке в джинсах под коленом и откинулся в кресле. — Присаживайтесь, — Роджерс указал на кресло для посетителей перед своим столом, и Брок, помявшись, сел, хотя стоять ему было бы удобнее. — Не могу сказать, что я специалист по личным вопросам, — честно предупредил он, откладывая ручку, чернильную, явно дорогую, и уставился на Брока. Брок молча положил ему на стол тонкую папку с медицинскими заключениями и сказал: — Мне позарез нужна ваша помощь, сэр. Джек — мой друг. Роджерс молча взял папку и погрузился в изучение бумаг. Наверное, это были самые долгие десять минут в жизни Брока. Еще ни разу в жизни ему не было так трудно молчать и в то же время пытаться удержаться от попыток прочесть хоть что-то по бесстрастному лицу Кэпа. Наконец, тот отложил папку на край стола, внимательно пересмотрев ее от корки до корки, и спросил: — Боевой товарищ? — Друг. У него жена беременна. — Что требуется от меня? — он смотрел не на Брока, а на старое фото в простой деревянной рамке, черно-белое, растрескавшееся по краям. Два веселых молодых солдата. Один в залихватски сдвинутой на глаз фуражке и расстегнутом кителе с сержантскими нашивками, а второй — в форме со знакомой звездой на плече. «Баки Барнс, друг детства Капитана Америки, погиб зимой сорок четвертого», — всплыло в памяти. Брок решил сыграть на этом, если получится. Но аккуратно. — Джек умирает. Импланты отторгаются. Все, чего прошу, — прием у доктора Чо. Я оплачу любые… Что угодно. Деньги у меня есть. Он из-за меня, — вставил Брок неожиданно, и у Кэпа дернулся уголок губ. Вниз, как от боли. — Зайдите ко мне через два часа, — чуть хрипло приказал он. — Я посмотрю, что можно сделать. Никому пока ничего не говорите. — Помогите Джеку и требуйте все, что угодно, — тихо ответил Брок и поднялся. Кэп, казалось, его не слышал — все смотрел и смотрел на старое фото, а потом повторил: — Через два часа, Рамлоу. И Брок вышел. *** Роллинза перевели в клинику Старк Индастриз уже через час. Просто взяли и увезли на красивой новой машине со всеми оформленными на перевод документами. Брок, несколько дней ждавший выписки, эпикризы и прочее, чтобы собрать ту самую папку, был в шоке от такой оперативности. Клиника Старка была как он сам: навороченной, модной и технологичной. От нее так и несло не просто деньгами, а деньжищами. Роджерс ждал их там. Лично проверил палату, поговорил с назначенным медиком, что-то подписал. Он постоянно висел на телефоне, раздавал какие-то указания, и все вокруг него будто пребывало в движении. Похоже, он принял клинику за дружественное подразделение ЩИТа и решил его возглавить, не обращая внимания ни на какие протесты, вежливые и не очень. Первая операция была назначена Джеку уже на вечер — Чо должна была прилететь через два часа, вызванная с какой-то там конференции. Брок слышал, как та, изучив материалы, возмущалась тем, что кто-то что-то там не так сделал и теперь ей предстоит вдвое больше работы. Вроде ей было проще собрать кости из осколков, чем вырастить их заново. Броку было все равно. Он наблюдал за тем, как бледного Джека, введенного в медикаментозную кому, увозят в коридор с надписью «Интенсивная терапия», и остался ждать за стеклянными дверями. Ему нужно было дождаться Роджерса. Убедиться в реальности происходящего. Позвонить Миранде, которой он так ничего и не сказал, боясь зря обнадежить. Но он стоял и смотрел вслед бригаде медиков в светло-лимонных комбинезонах, кативших каталку с Джеком, пока те не скрылись из виду. — Хелен сказала, у него хорошие шансы, — произнес за спиной Роджерс. Он стоял почти неприлично близко, на самом краю личной зоны, и это немного нервировало. — Нужно было сразу идти ко мне. Теперь реабилитация займет полгода. — Что такое полгода по сравнению с полноценной жизнью оставшиеся несколько десятков лет? Да и просто с жизнью. — Вы правы, — после паузы произнес Роджерс, и Брока обожгло осознанием: тот может требовать от него чего угодно. Теперь, когда Джек в безопасности, самое время обсудить условия, потому что в бесплатную доброту и благотворительность Брок не верил никогда, даже в детстве. — Я вам обязан. И хотел бы знать условия, — Брок повернулся к непривычно расслабленному Роджерсу, и тот чуть улыбнулся — впервые на памяти Брока. — Что я могу… — Чашки кофе будет достаточно, — перебил его Роджерс, а Брока продрало холодком от затылка до копчика. Во времена Кэпа это наверняка было приглашением на свидание. Не то чтобы он не готов был ради Джека на все, но такого все же не ожидал. Решив не загоняться раньше времени, Брок заставил себя улыбнуться и ответил: — Как раз знаю отличное место. Место и вправду было отличным: прохлада и полутьма английского паба, темные деревянные панели, массивная мебель, кованые перила винтовой лестницы на второй этаж. Публики мало и вся сплошь приличная. — Предлагаю заодно и пообедать, — предложил Брок. — Тут хорошо кормят. Мясо на гриле, салаты, похлебка с говяжьими ребрышками, жаркое. Роджерс странно на него взглянул, будто Брок сказал что-то неприличное, будто есть в чьем-то обществе было верхом интима. Хотя, может, в депрессию, на которую пришлись самые веселые годы юности доблестного Кэпа, так и было. Жратвы не хватало, и каждый, кто ей делился, автоматически становился другом, товарищем и братом. Или еще кем поинтереснее. Или тогда не было такого разврата? И не ебались за обед? А за спасение жизни друга? — Думаю, можно, — мягко, как-то даже осторожно ответил Кэп. — Только прошу вас… заранее. Ничему не удивляться. — У тебя вставная челюсть? — брякнул Брок раньше, чем успел сообразить, кому и что говорит. — Нет, — Роджерс снова чуть обозначил улыбку и, кажется, смутился. — Просто аппетит у меня зверский. Мне нужно много… всего. «Вот оно», — стукнуло в голове у Брока, но он и виду не подал, что понял намек. — Тогда закажем много, — легко согласился он. — Думаю, у них тут должны быть… запасы. Наблюдая, как Роджерс аккуратно доедает третью миску наваристого супа, а потом — целого поросенка на вертеле, предназначенного вообще-то для небольшой компании, и полирует это все двумя пинтами светлого пива, Брок думал, что и ебется тот, наверное, так же — ненасытно, жадно и аккуратно. Чтобы ненароком не причинить смерть обычному человеку без сверхспособностей в ебле. Они говорили о Джеке. Брок, осторожно выбирая слова, рассказал, как они познакомились в старшей школе, как вместе поступили в военную академию, потом помотались по отдельности лет пять, пока не встретились тут, в ЩИТе. Роджерс слушал внимательно и, казалось, с интересом. Впрочем, можно было счесть это привычкой собирать и тщательно укладывать в памяти любую информацию, как, например, делала Романова. Профессиональная деформация. Брок, сколько ни пытался, не смог уловить в Роджерсе фальши. Вряд ли тот был хорошим актером или прирожденным шпионом. Он был солдатом. Солдатом с огромными возможностями, широкими связями и желанием помочь. Нельзя было похерить такую возможность вытащить Джека. — И вот, — закончил Брок, отводя взгляд и понимая, что почти не играет — за Джека он готов был умереть, но вышло отчего-то наоборот. — Я здесь, а Джек там. — Он жив, — с непонятной интонацией ответил Роджерс. — Это главное. — Да, — эхом отозвался Брок. — Главное. Я хотел бы увидеть счета, — перешел к сути он. Роджерс удивленно вскинул брови и вытер губы белоснежной салфеткой. — Зачем? Операцию оплатит фонд ЩИТа. Вам не о чем беспокоиться, Рамлоу. Брок услышал только «операцию», в единственном числе, и то, что слово «реабилитация» за ним так и не последовало. Понятно. Надо было выяснить условия, но Брок никогда не попадал в ситуацию, в которой страшно ошибиться, прогадать или что-то не так понять. От его изворотливости сейчас зависела судьба Джека. — Операций должно быть несколько, — осторожно произнес он, и Роджерс задумчиво кивнул, потягивая пиво. — Да. Хелен сказала, что процедура восстановления костной ткани — дело длительное и болезненное, а у вашего друга слишком много повреждений. Поэтому она разделила «выращивание», как тут говорят, на три этапа. Правая нога, левая и ключица. Между каждым из них пациента будут выводить из комы на неделю. Видеть его будет нельзя, мне жаль, но тут ничем не смогу помочь. Доктор Чо весьма строгая дама, когда дело доходит до соблюдения правил. — И когда следующая? — спросил Брок. — Первый этап начнется сегодня в ночь, а следующий — через неделю, — Роджерс наконец посмотрел прямо на него и добавил: — Если не будет никаких осложнений. Брок перевел взгляд на его губы, чуть влажные от пива. Тонкая верхняя и пухлая нижняя. Марго говорила, что такой рот бывает у тайных сластолюбцев, натур чувственных и страстных. Брок ей верил — у сестры Брока был богатый жизненный опыт. И точно такой же рот, как у Роджерса. Тот облизал губы — чувственно, будто напоказ, и спросил: — Что-то не так? — Второй этап уже внесен в расписание доктора Чо? — наконец спросил он, и Роджерс взглянул на телефон. — Я же говорил, что все будет зависеть от того, как пойдет процесс восстановления. Ткани должны прижиться. Точнее можно будет сказать через несколько дней. Брок кивнул. Никаких гарантий, что Джек не останется с одной ногой. Чертов Роджерс, почему бы ему прямо не сказать, чего Броку будут стоить его забота, щедрость и внимание? Возможно, потому, что тот не такой идиот, каким принято его считать в личных вопросах — за домогательства младшего по званию могли со скандалом выпереть из ЩИТа даже Капитана Америку. А если бы и не выперли, то при наличии определенных доказательств можно было легко разрушить безупречный образ национального героя. Сорок второй президент США тому лучшее доказательство. Никто уже не помнит его промашек во внешней политике, лишь то, что он был любителем присунуть хорошенькой помощнице и кончить ей на платье. Роджерс дураком не был. Значит, с ним нужно быть еще осторожнее. Брок допивал кофе, наблюдая за тем, как Роджерс просит упаковать ему целый чизкейк из витрины, и старался не думать вообще ни о чем. Сосредоточиться на чувстве облегчения и на том, что вина, захлестывавшая с головой еще вчера, немного схлынула, ушла вглубь. Остальное неважно. В конце концов, Роджерс пока ничего не требовал и, возможно, не потребует. Может, ему и показались все эти намеки, ведь Роджерс мог получить любого или любую, не идя при этом таким извилистым путем. Брок, конечно, считал себя охуенным, но не настолько, чтобы… — Увидимся, — Роджерс положил ладонь ему на плечо, горячую и тяжелую, будто плитой придавил, и задержал чуть дольше, чем было принято просто для дружеской попытки выразить поддержку и симпатию. — Хелен сделает все от нее зависящее. — Спасибо, — как мог ровно ответил Брок, и Роджерс наконец его отпустил. — Вы уверены, что вам не нужен отпуск? Брок выдавил из себя улыбку и махнул рукой, останавливая Роджерсу такси. — Уверен. Спасибо. И за заботу тоже. Роджерс осмотрел такси и явно собирался что-то сказать, но передумал. — В следующий раз плачу я, — твердо произнес он после паузы, сложился на заднем сиденье, на удивление легко упаковавшись, и умчался. А Брок разжал кулак, посмотрел на красные оттиски от ключей на ладони и выдохнул. «В следующий раз, — издевательски протянул внутренний голос, — не забудь надеть парные носки и трусы поприличнее». *** Первая операция длилась двенадцать часов и прошла успешно. Брок под утро позвонил Миранде и все ей рассказал. Та рыдала в трубку и, едва переступив порог клиники, повисла на Броке, как медаль за отвагу. К Джеку их, конечно, не пустили, и до начала трудового дня Брок еще успел сводить Миранду позавтракать, выслушать благодарности и посадить в такси. Он с трудом переваривал беременных женщин, но Мир была женой Джека, а потому Брок был с ней просто титанически терпелив. — Вы вообще спали? — было первым, что спросил Роджерс, встретив его в лифте. — Дремал на диване в клинике. Удобные там диваны, Старк молодец. — Вам бы… — Все в порядке, — Броку не хотелось думать о том, что еще месяц назад Роджерс бы промолчал, едва ли его заметив, и от этого на языке становилось горько. А может, дело было в огромном количестве кофе, выпитом за последние сутки. — Приму душ и займусь прямыми обязанностями. Не впервой. Роджерс неодобрительно на него взглянул, но смолчал. К обеду Брок засыпал стоя, мечтая об одном — скрутиться бубликом на не предназначенном для этого диване в своем кабинете и вырубиться хоть на час, отведенный на обед. — Зайдите ко мне, Рамлоу, — не предвещающим ничего хорошего тоном приказал невесть откуда взявшийся Роджерс, и Брок покорно потащился за ним. — Ешьте и ложитесь, — приказал тот с теми же самыми интонациями, с которыми обычно произносил: «Романова, в двигательный отсек, я сниму внешнюю охрану, Рамлоу, на вас заложники и периметр». — Это приказ, — для вящей убедительности добавил он и вышел, заперев его в своем кабинете. Брок взглянул на пухлый теплый бургер, сочащийся аппетитным соусом, на какой-то сок в высоком картонном стакане и — главное — на огромный мягкий диван с пледом. В кабинете тихо шуршал кондиционер. С улицы не доносилось ни звука. Дверь была закрыта. Замок биометрический. Спать хотелось зверски. Чуть меньше, чем есть. Поэтому, в несколько укусов сожрав бургер, Брок выпил сок, устало отметив, что в него явно что-то добавлено, и, едва успев скинуть ботинки, вырубился на вожделенном диване, успев еще испытать настоящий кайф — он сытый и можно спать. Наконец-то можно уснуть, впервые за двое суток. Спать. *** Проснулся он под тихий шелест страниц. Лежал какие-то мгновения, наслаждаясь тишиной, запахом кофе и почти уютными звуками чужого неопасного присутствия. Он лениво пытался сообразить, как умудрился вырубиться у Джека, и почему тот не отправил его домой, зная, как Брок не любит просыпаться не у себя. Потом его как обожгло: Джек в больнице. В клинике Старка. Следом, каскадом ударов: Чо, Миранда и чертов Роджерс. Он рывком сел, отбросив тонкий плед, и уставился на Кэпа, устроившегося за столом. За высоким окном было темно. На столе горела лампа. Роджерс пил чай из большой кружки и просматривал какие-то бумаги. Взгляд Брока будто сам скользнул по его открытым предплечьям, по валикам закатанных рукавов форменной рубашки, по широким плечам и шее, видневшейся в расстегнутом вороте. — Который час? — прочистив горло, спросил Брок. — Половина одиннадцатого. Кофе в термосе, может, даже еще горячий. — Кэп, я… Роджерс взглянул на него поверх какого-то листа с водяными знаками на обратной стороне и вздернул бровь. — Кофе. Ночной код паркинга — два-пять-семь. Завтра… — Я буду к восьми, — перебил его Брок, чувствуя себя, как проспавшаяся школьница, наутро после попойки обнаружившая, что трахнула всю школьную команду по футболу. — Э… спасибо. — Доброй ночи, — Роджерс сдвинул кофе на край стола и снова занялся бумагами. Брок обулся, захватил кружку и вышел, правильно сообразив, что Кэпу тоже немного неловко. Только вот в неловкости Кэпа тот был виноват сам. Выводя машину из паркинга на полупустую улицу, Брок думал о том, что все складывается не в его пользу, но они с Роджерсом еще потягаются. В своем умении делать рожу кирпичом Броку не было равных. *** Это началось почти незаметно. Роджерс, все время мелькающий на периферии, кофе на столе, неведомо, как туда попавший, ненавязчивое внимание, которое можно было бы принять за дружеское участие, подбадривающие похлопывания по плечу, курс успокоительных для Миранды, короткое свидание с мужем для нее же, правда, через стекло. Роджерс успевал везде, был безукоризненно корректен и вежлив, и эта его идеальность раздражала Брока больше, чем гипотетические покушения на его задницу. Он чувствовал чужой интерес всей многострадальной шкурой и заебался изворачиваться так, чтобы и не нагрубить чересчур участливому начальству, не оттолкнуть, разозлив, и не слишком поощрять. Во всяком случае, этого нельзя было делать до третьей операции. Ни в коем случае. Реабилитация реабилитацией, а вот кости у Джека точно сами не вырастут. Невольно вспомнилась Саманта, первая красотка школы, за которой бегали все, и Брок не был исключением. Стройная, статная, с милыми пухлыми губами, невинными синими глазами и светлыми волосами до жопы. Вот кто умел крутить яйца, не отбирая надежды ни у кого, даже у самых задохлых ботаников, но и не выбирая ни одного из большой своры, что вечно бегала за ней, как кобели за течной сучкой. Вот кто умел ласково поманить, ничего не обещая, и одновременно — держать на расстоянии. На коротком крепком поводке. Брок бесился тогда. Бил морды конкурентам, таскался за Самантой следом, приглашал в кино. Та то приходила (с пятью подружками, и за всех платил Брок), то игнорировала, даже не извинившись. Сразу после школы папочка выдал ее за какого-то богатого техасца, и Брок был уверен, что досталась она ему нетронутой. Динамщица. Брок так не умел. Никогда. Не то чтобы у начальства часто возникало желание помять его зад, но он отлично помнил первый курс учебки и физподготовку, которую никак не мог осилить. Не потому, что был слабее других. А потому, что препод был мудаком. Смотрел масляно, раздевая взглядом. И то секундомер у него клинил, то еще чего, но Брок оставался на дополнительные тренировки, каждый раз умирая от отвращения и ожидания поползновений. Конечно, ничего такого не было. Но Брок навсегда запомнил ощущение липкого взгляда и постоянное ожидание неприятного, нежелательного прикосновения. Он тогда психанул, пошел к декану курса и попросил сдать зачеты другому преподавателю. Казалось, декан даже не удивился, лишний раз убедив Брока, что в этой жизни каждый вертится, как умеет. С Роджерсом было иначе. То ли оттого, что Броку уже не восемнадцать, то ли потому, что Роджерс — не чертов переполненный гормонами качок, от которого никуда не деться, но вот то самое ощущение направленного на него внимания, сексуального интереса со стороны другого мужика — это Брок чувствовал всей шкурой. Он любил думать, что является бисексуалом, но на самом деле с мужиками у него не было ровным счетом нихуя. Не считать же за опыт неловкую подростковую дрочку с Джеком. По пьяни. И ржали они тогда больше, чем делали что-либо еще. Но Броку понравилось. Он не любил себе в этом признаваться, но загрубевшая мозолистая мужская ладонь на члене завела его до ярких вспышек под веками. Джек тогда, ухмыляясь, говорил, что готовит Брока для Райсона, но глаза у него были при этом злыми и холодными. Брок знал, что тот готов за него глотку перегрызть чертову преподу физподготовки. Сейчас Брок был даже рад, что Джеку было не до него. — Отчет готов? — Роджерс появился как всегда бесшумно, и Брок очень постарался не дернуться. Задумался, опять подпустил к себе слишком близко, да еще и со спины. — Конечно. Скинул по почте. Я… — В клинику? Идите, конечно. Но я вам и так скажу, что вторую операцию отложили. Хелен возится с настройками, говорит, что хочет попробовать что-то по укреплению костной ткани, но без перенастройки и предварительных тестов не может приступить. У Брока внутри все сжалось. Он знал, что Джеку не дадут умереть. Знал, что Чо удалила вызывающие воспаление тканей импланты. Но когда думал об этом, видел только посиневшие, много раз переломанные ноги Джека, все в червяках некрасивых швов и гематомах. Отложили. Потому что Кэп не продавил. Кэп мог продавить кого угодно, и то, что он этого не сделал, лучше всего остального говорило о том, что у него не хватает стимула. Брок встретился глазами с Кэпом в отражении панорамного окна. Темнело. Начал накрапывать дождь. Поздняя осень в Нью-Йорке была для Брока самым нелюбимым временем. Тоскливо, серо и противно. Ни снега, ни солнца. Только серая пелена мелкой мороси. Кэп смотрел прямо, стоя у него за плечом и будто ждал чего-то. Терпеливо и упрямо, явно не собираясь сдаваться. — Что вы там насчет следующего раза говорили? — хрипло спросил Брок, и с горьким удовлетворением увидел, как уголки губ непрошибаемого Роджерса дернулись вверх. — Поужинаем… вместе? — У меня… впрочем, это не важно, — Кэп чуть нервно провел ладонью по волосам и одернул мундир. — Через полчаса в паркинге. Место С-72. Кивнув, Брок осторожно протиснулся между Роджерсом и стеклом, тот даже на шаг отступил, давая ему пройти, и ушел к себе. Динамить, как Саманта, у него, конечно, не выйдет — он не девственная дочка богатого строгого папы, на которого можно все свалить. Но немного побегать, может, и выйдет. В машине молчали. Брок смотрел на огни многочисленных вывесок и витрин, походя отмечая, что для ископаемого Кэп неплохо водит до опизденения современную тачку и хорошо ориентируется в наверняка сильно изменившемся городе. На то он и сверхчеловек. Суперпамять, сверхобучаемость и наверняка умение выжидать и загонять в угол. Брок знал еще одного такого. Звали его Александр Пирс. Мерзкий тип, жесткий и расчетливый. Конечно, к тылам Брока он был равнодушен, но вот по службе мог так красиво загнать в угол, поставив перед выбором, которого нет, что любо-дорого. Брок тогда, лет пять назад, вовремя облажался. Его отряд почти пропал без вести, они выжили чудом, а когда все-таки вернулись, то Пирс уже потерял к ним интерес. Хотя до этого всячески обрабатывал, хотя Брок так и не понял, для чего. Тогда пронесло. Но вот сейчас Роджерс действовал почти теми же методами — ничего прямо не говоря, но создавая все условия для того, чтобы Брок сделал правильные выводы. И он сделал. Тогда, с Пирсом, на кону стояла просто его жизнь. Теперь, с Роджерсом, ставки были выше. — Что-то не так? — Роджерс всегда задавал этот вопрос, когда Брок «подвисал». Казалось, искренне. И этим неимоверно бесил. Вот какая ему разница, какое дело до его морального состояния, если дело все равно закончится тем, что член Роджерса окажется у Брока в заднице? — Устал, — привычно солгал Брок. — Приехали. Брок оглядел неброскую вывеску какого-то ресторана в Ист Виллидж и отстегнул ремень. Есть действительно хотелось так, что все остальные проблемы могли пока пойти по известному адресу. Зал, оформленный в стиле шикарных двадцатых годов, был темным. Резная мебель, красный бархат на стульях, блюз с небольшой сцены, клубы дыма в напоенном теплом воздухе. — Не знал, что в Нью-Йорке остались места, где можно курить прямо в зале. — Ты не поверишь, но раньше курить можно было везде. Иногда с трудом удавалось разглядеть собеседника за плотной завесой дыма. При выходе на воздух голова кружилась. Что-то в этом было, знаешь. Курили все. Я за здоровый образ жизни, но иногда прихожу сюда поностальгировать. Они уселись за дальний от сцены столик и взяли меню. Похоже, то было в обложке из настоящей кожи. А еще там не было цен. Ни одной. Роджерс оказался затейником. А еще он совершенно точно выпал из официального модуса, Брок почувствовал это так же четко, как запах кубинских сигар в воздухе. Что лишний раз подтверждало то, что он знал и так: Роджерс в нем заинтересован. В том самом прозаическом смысле. Роджерса тут явно знали, потому что без лишних вопросов поставили на стол большую пепельницу, положили пачку ретро-сигарет (Брок и марки-то такой не знал) и тяжелую зажигалку. Тот привычно затянулся, откинулся на спинку, прикрыв глаза, и открыл меню. — Предлагаю остановиться на… что у нас за блюдо дня? — спросил он у официанта, и тут же пояснил Броку: — Блюдо дня меня еще ни разу тут не подводило. — Имею честь порекомендовать суп-пюре из моллюсков, — чопорно отозвался официант. — В качестве основного блюда сегодня весьма неплох копченый лосось. — А мясо? — Большая тарелка барбекю, — официант раскрыл меню на нужной странице, и Роджерс кивнул. — Пожалуй. Две порции супа и четыре — барбекю. Кобб-салат. Вино подо все это и целый сливочный пирог к кофе. Официант никак не показал, что удивлен количеством заказанного, и склонился к Броку. — Я буду томатный суп, ролл из лобстера. Вином, думаю, со мной поделятся? Роджерс улыбнулся и, расстегнув китель, снял его и повесил на спинку кресла, будто был у себя в кабинете, а не в ресторане, не указывающем цены в меню. — Разумеется, — кивнул официанту он. — Может, мы потом еще закажем глубокую пиццу и соленый картофель. Поклонившись, официант зажег им свечи на столике и удалился. — Пафосное место, — заметил Брок, упираясь локтями в столешницу — если Роджерсу можно снять китель, то почему бы и ему не держаться по-простому, без лишнего, похоже, налета воспитания и этикета. — Вовсе нет. Тут вкусно кормят, а в пятницу и субботу даже танцуют. Здорово видеть знакомую моду, — он стряхнул пепел и пристально посмотрел на Брока. — Как ты? Брок почувствовал холодок между лопатками. Видит бог — он не хотел так на это все реагировать, но отчего-то иначе не выходило. Как известно, ожидание смерти зачастую хуже самой смерти. Он медленно пожал плечами и тоже вытянул из пачки странную сигарету. Прикурил. Та оказалась очень крепкой и явно сделанной из табака, а не из всего того, из чего их делают сейчас. — Нормально. Насколько возможно в этой ситуации. Роджерс покрутил в крупных пальцах сигарету и вдруг раздавил ее в пепельнице, отведя взгляд. — Понимаю лучше, чем хотелось бы, — глухо произнес он, и Брок снова вспомнил старое фото в простой рамке. — Но ничего. С Джеком все будет хорошо. Ты молодец, делаешь все, что можешь. В висках противно застучало — он действительно молодец. Что такое задница, пусть и нетронутая? И что такое гомодебют в тридцать два? По сравнению с жизнью Джека — не стоящие внимания мелочи. Отвечать Броку не пришлось — принесли закуски, кофе и открыли вино. Роджерс ненавязчиво молчал, подливая вино сам и поворачивая блюда лучшими кусками к Броку. Заботливый какой. Брок подспудно нервничал и бесился от этого. Ни перед одной, даже самой идиотской и головоломной операцией, он не чувствовал такого мандража. Хотелось схватить Роджерса за член и уже выяснить, на каком свете они находятся. И будь что будет. Но, сам будучи мужиком, Брок легко мог представить себе воплощение пословицы «Пока ебут — города дают». Он тоже был таким. Женщины интересовали его, только пока были упакованы в красивую обертку облегающих шмоток и недоступности. Потом — жгли жаром своего тела ночь-другую, реже — неделю, если уж были очень хороши и нетребовательны. А потом он терял всякий интерес. Вот просто в упор переставал видеть, уже не понимая, что находил в этих пухлых губках, длинных ножках и упругих сиськах. Было в его жизни одно-единственное исключение, но Брок не любил о нем вспоминать. Это самое исключение наверняка рыдало сейчас под палатой своего мужа и по совместительству лучшего друга Брока. Нахуй такие исключения, вот что. Роджерс внимательно за ним наблюдал, а потом будто случайно коснулся коленом под столом — тот был небольшим, а ноги у обоих были длинными. Соприкосновение было коротким, но Брока потом от него прошибло. Он вдруг вспомнил, как силен Кэп. Как всем повезло, что он такой хороший парень, верный идеям демократии и прочему дерьму. Брок считал, что людей без изнанки не бывает. Что в самых светлых водах водятся самые страшные демоны. Роджерса он заведомо подозревал во всем на свете, умом понимая, что наверняка утрирует и передергивает, но остановиться не мог. Он не убрал колено, не пересел и не отодвинулся. Роджерс сделал это за него, все так же пристально глядя в глаза. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы не принесли первое блюдо. В большой тарелке Роджерса в желтоватом пюре плавали самые настоящие устрицы, не менее десятка, прямо в призывно раскрытых панцирях. Брок вспомнил шутки о потенции и морепродуктах и прикусил язык, чтобы не ляпнуть что-нибудь эдакое. Потому что вот это Роджерс уж точно расценил бы как зеленый свет. А для грехопадения, по мнению Брока, было рановато. Роджерс, как-то по-своему, видимо, оценив его молчание, заговорил о премьере какого-то нового фильма и о том, как сложно найти время с их работой для простых и незатейливых радостей. Брок сделал вид, что не понимает намеков, и перевел разговор на околорабочие темы. Что ж, говорить о работе ему никто не запрещал, а на то, что на свиданиях это моветон, Брок положил с прибором. Расплатившись картой, Роджерс отвез его к машине, так и оставшейся в паркинге ЩИТа, снова немного задержал руку, теперь в ладони при прощальном пожатии и, похоже, отправился дорабатывать. У Капитанов Америк был ненормированный рабочий день. Но Роджерс, похоже, и в этом учился искать плюсы. Будучи Капитаном Америкой, можно было повести подчиненного в ресторан, не задумываясь о том, сколько и что там стоит. Спасибо Господу за малые милости, как говорится. *** После того, как Брок не прикрылся, пересекшись с Кэпом в общей душевой, а, наоборот, развернулся еще и задницей, давая оценить вид, Джеку наконец сделали вторую операцию. Роджерс не отпускал взглядом, намертво пригвождая к мебели там, где заставал. А заставать он начал Брока везде: в столовой, в спортзале, в душевой (его личная вроде была на ремонте, но Броку это казалось подозрительным), в конференц-зале во время брифингов он все время садился так, чтобы или видеть Брока, или иметь возможность его коснуться, просто протянув руку. Брок не знал, что в его жизни может быть столько Кэпа. Раньше он не замечал, что тот буквально всюду, за каждым поворотом. То ли ему самому было не до него и он попросту не заострял внимания на наличии или отсутствии национального достояния в пределах видимости, то ли тот действительно активизировался и постоянно норовил выскочить, как черт из коробочки. Брок бесился, но заставлял себя улыбаться, не отдергивать руку после пожатия, не отодвигаться вместе со стулом, если Роджерс, будто забывшись, прижимался во время брифинга бедром или коленом. Это все было до того по-идиотски, по-детски, так напоминало старшую школу, что Брок готов был вот-вот психануть, прийти в кабинет к Роджерсу после окончания рабочего дня и молча лечь на заваленный бумагами стол. Чтобы у того уж наверняка не осталось никаких вопросов. О том, что можно вот так же прийти и спросить, например: «А не хочешь ли ты меня трахнуть и за это продавить третью операцию не через три недели, а прямо завтра?» — и речи не шло — с Роджерса сталось бы прикинуться ничего не понимающей ромашкой, растоптанной солдафонским ботинком. Он все время прикидывался ею при Романовой, когда та крутила перед ним задницей, больше по привычке, конечно, и поправляла ему галстук. «Это» произошло после длительного брифинга по последней операции. Группа Брока там просто держала периметр, действовали другие и Роджерс, но Брока все равно приволокли на нудный «разбор полетов», из которого он не слышал почти ничего — его очень отвлекало твердое бедро Роджерса, обтянутое знакомой синей формой, которое все полтора часа было плотно прижато к его собственному. Рожа при этом у Кэпа была самая что ни на есть каменная. Он сосредоточенно записывал что-то в блокнот, сказал свое веское слово. Брок не слышал, что именно: туман в голове, в котором так и сновали всякие уродливые мысли о размерах члена Кэпа, о том, что поздновато, наверное, для таких экспериментов, о смазке, резинках размера ХХL и почему-то все о том же столе, вечно заваленном бумагами. Рассеялся этот туман только тогда, когда Фьюри рявкнул: «Свободны». Брок ушел к себе. Нога горела от фантомного прикосновения твердого бедра, а мозг — от того, что «это» все-таки произойдет. Со дня на день. Роджерс, может, и старомодный парень, но он не идиот. — Скажи, что я правильно тебя понял, — легкий на помине Роджерс возник за спиной, как призрак, вынырнув из темноты раздевалки. Брок порадовался тому, что не успел толком раздеться — только оружие запер в сейф. Футболка, штаны и тяжелые ботинки все еще были на нем. Роджерс стоял настолько близко, все еще не прикасаясь ничем, кроме дыхания, которое Брок чувствовал загривком, по которому то и дело сбегала к пояснице холодная волна. Но Брок чувствовал жар его тела, его терпеливое ожидание, каждый дюйм раскаленного воздуха между ними. — Сложно было не понять, — хрипло ответил Брок, наклоняя голову, делая вид, что ищет полотенце в шкафчике. — И ты не против? — Роджерс тихо выдохнул и после паузы, показавшейся Броку вечностью, положил горячие ладони ему на плечи. — Скажи мне сейчас. Пока я… пока я еще не придумал… всякого. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось в горле. На прямой вопрос следовало и ответить прямо, и Брок, стараясь не думать о том, что Кэп мог себе придумать такого страшного, кроме отзыва гранта на лечение, кивнул. — Я — за. Роджерс со стоном коснулся губами его загривка, будто умирал от жажды, провел ладонями по рукам, поцеловал за ухом, линию челюсти, прижался сзади, твердый и горячий, притом твердый везде. Уперся лбом в затылок и задышал жадно, вдыхая запах волос. Броку стало бы смешно от этих собачьих повадок, если бы в поясницу ему не упирались добрых дюймов восемь кэповского нетерпения. Казалось, тот нагнет его прямо тут. Поставит раком на лавку, как в плохой порнухе, и поимеет без любви и смазки. Было противно. Хотелось сбросить с себя твердые ладони, гадливо отстраниться, дать в рожу, наконец. Но было нельзя. Перед глазами стояли ноги Джека. Такие, какими он едва ли не по кускам закладывал их в полевой лонгет — кровавое месиво из мяса и костей. И плечо, в котором кости шевелились, как кукурузные початки в полупустом мешке. Заплывший глаз, сломанная скула и «Мир. Позаботься о Мир, Брок». Броку на одно удушающе ужасное мгновение показалось, что Джек знает. О них с Мирандой. О трех ночах, которые они провели вместе. А потом та познакомилась с Джеком, сама, не зная, что они друзья, и ушла к нему. Правильно, в принципе, сделала. Джек был надежным, как скала. Он был создан для семьи. Он ее любил. Но Брок так и не забыл ее последних слов, обращенных к нему лично: «Такие, как ты, живут работой. Дракой и войной. Я хочу дом и детей. Прости, Брок». Он простил. Он никогда не вспоминал о том, что у них было, вот уже десять лет. А теперь «драка и война», их лучшее воплощение, стояли у него за спиной. Мир по-любому была ведьмой. — Пойдем в кино? — спросил вдруг Роджерс, сжав его плечи. Такой огромный со своим щитом и по форме. С чуть разгладившейся складкой между бровей. — Там идет какая-то комедия. Про супергероев. — Мало тебе этого дерьма в жизни? — спросил Брок, не веря, что основная часть Марлезонского балета откладывается как минимум на несколько часов. — Ну остальное там еще хуже. Про динозавров. — Погуглил? — Да, — Брок чувствовал, что Роджерс улыбается ему в затылок, и хотел закричать. До того это все было нелепо, как в том самом кино про идиотов-подростков, вечно спешащих жить. — Я умею. Кто бы что ни говорил. Наверное, стоило сейчас перевести все в горизонтальную плоскость. Рассказать о домашней фильмотеке, большом телевизоре и новой стереосистеме. Пригласить к себе, как он сделал бы, будь Кэп девчонкой. Трахнул бы гостью прямо на диване под звуки задорного порно (вся фильмотека из него и состояла), потом накормил бы завтраком и отправил на такси домой. Но это был Кэп. Мало того, что начальник, еще и меценат. Не говоря уже о том, что Кэп мужик, и в их случае это Броку придется лежать на спине под звуки порно и делать вид, что ему охуенно. При этих мыслях Брока передернуло. — В кино так в кино, — сказал он и развернулся к Роджерсу лицом. Он никогда не видел легендарного Кэпа так близко. Глупо было отрицать его объективное совершенство. Какую-то нечеловеческую правильность черт и пропорций. Ни единой веснушки, пятнышка или криво растущего волоска в густых по-девчачьи загнутых вверх ресницах. Горячие ладони легли под челюстью, как тяжелый ошейник, а губ коснулись губы — трепетно, будто спрашивая разрешения. Будто оно, это разрешение, было им нужно. Брок дернул его на себя, грубо толкаясь языком, потому что ему надоело это топтание на месте. Не то чтобы он хотел прогресса, конечно, но вот эти поцелуи и трепетность оставил еще в пятом классе. Роджерс, похоже, был не против смены пластинки: вжался всем телом, со стоном раскрыл рот и поймал язык Брока, целуя так развратно и мокро, будто только этим всю жизнь и занимался — целовал по раздевалкам других мужиков. На бабу он похож не был совсем. Ничем. Ни единым параметром: слишком крупный рот, чуть колкая от вечерней щетины кожа вокруг губ, агрессивный напор, и то, что это Броку приходилось тянуться чуть вверх, компенсируя разницу в росте. Ну, и то, что упиралось ему в живот, тоже в случае с женщиной было бы лишней запчастью — они же не в Таиланде. — Через полчаса на парковке? — тяжело дыша, спросил Роджерс у его шеи, чуть сильнее сжал плечи и с явным трудом отстранился. — Или ты еще в душ? Брок сдержал рвавшееся на язык: «В душ. Присоединишься?» Потому что тот мог. А Брок не был готов познавать сомнительные радости гей-секса в общей душевой на скользком полу. Ну такие радости нахрен. — Хотелось бы. — Я тоже схожу. И переоденусь. Сорок пять минут? — он снова коснулся губами его заполошно бьющегося пульса на шее и моментально взял себя в руки. Как по щелчку. — Сорок пять минут, — кивнул Брок и несколько долгих секунд еще смотрел на закрывшуюся дверь, гадая, что он натворил. И что теперь делать с этим всем. И как. И где. И когда. Плюнув с досады на собственные нервы, он разделся и ушел в душ. Будь что будет. Джеку один хер хуже. *** Самым интересным было то, что они действительно пошли в кино. На ночной сеанс в очень маленький зал с огромным экраном, где кроме них было только еще два человека, пол которых Брок не смог сразу определить, даже имея некоторый опыт полевой работы. Те держались за руки, целовались время от времени, а Брок снова чувствовал бедро Роджерса, плотно прижатое к его собственному. Перед сеансом они плотно поели в местной пиццерии, Роджерс, одетый в гражданское, от чего казался лет на семь моложе, будто оставил в кабинете всю свою холодную серьезность. Брок со скрытым недоумением наблюдал, как тот облизывает пальцы и крутит головой по сторонам, толкается под столом коленями и улыбается. Едва заметно, но по-настоящему, будто его долго держали на привязи и тут отпустили в большой яркий мир, полный чудес, вкусной еды и доступных любовников. — Тебе не нравится? — тихо спросил Роджерс, обдавая дыханием шею, и взял за руку. Плотно переплел пальцы и погладил выпуклый шрам на предплечье. — Можем уйти. На экране какой-то пестро одетый дебил стрелял из станкового пулемета, уперев его в бедро, и отдача его не мучила. Мало того, что такая херь была снята с вооружения еще в пятидесятые, так весила она три стоуна и отдачей давно должна была раздробить умельцу таз. — А тебе? — спросил Брок. — А я думаю, что у этого джентльмена вибраниумное белье и сыворотка в крови, — улыбнувшись, ответил Роджерс. Брок чуть колой не поперхнулся, но все равно получил несколько осторожных похлопываний по спине, перешедших в поглаживания. Кэп… Роджерс (Стив?) снова его поцеловал, нежно поглаживая по загривку, а потом продолжил тихо комментировать фильм, и Брок, хмыкнув, расслабился. Наличие у Капитана Безупречности чувства юмора он не предполагал, но был рад тому, что оно у него, похоже, имелось. Мир уцелел, потому что смеялся. А вовсе не оттого, что его спасла красота. Или любовь. В последнюю Брок не верил. Такая ерунда была не для него. Спокойнее жить, зная, что тебя не накроет тоской, ты не захлебнешься соплями где-нибудь посреди пустыни, просто узнав, что твоя жена, наконец, беременна. Нахуй такую любовь. Роджерс отвез его домой. Было уже около часа ночи, в желудке плескалась бутылка хорошего каберне, выпитая под сочный стейк, в ушах звенело от блаженной тишины (поздний ужин в джаз-клубе — зло в чистом виде), а на все тело навалилось такое сытое умиротворение, что реши Роджерс его трахнуть прямо на крыльце дома, Брок, наверное, умудрился бы под ним заснуть. Но никто его трахать, похоже, не собирался: поцелуй на прощание, крепкая хватка на плече во время подъема по ступенькам, надежно закрытая дверь, как ни странно, с той стороны. Брок сполз по ней на пол, устало скинул кроссовки и закурил. Грехопадению, похоже, должна была предшествовать соответствующая подготовка. Роджерс — старомодный мудак, человек принципа, и, похоже, в этот раз он решил соблюсти все приличия. И только потом приступить к неприличиям. Что ж, его право. *** Роджерс оказался невыносимо приличным. Брок чувствовал себя выпускницей пансиона благородных девиц, чуть развращенной бравым гусаром, но не до конца. Остатки девичьей чести были все еще при нем. Роджерс целовался как бог. С каждым разом все лучше и лучше. Это не мешало Броку помнить, что тот мужик. Вернее, что тот его начальник, мужик и по совместительству — тот, от кого зависело слишком многое. Так что даже если бы у него действительно была вставная челюсть и неприятный запах изо рта, это ничего бы не меняло. Ну, или Броку хотелось так думать. — Меня не будет три дня, — Роджерс никогда не предупреждал перед тем, как отловить его где-нибудь в не слишком людном месте, и Броку иногда казалось, что он чипирован. Его недолюбовник, похоже, знал, где его искать, в любую минуту любого времени суток семь дней в неделю. — Потом я вернусь, и у меня будет для тебя сюрприз, — Брок послушно подставил шею под его губы и меланхолично подумал, что этот самый сюрприз наверняка упирается ему в ягодицу. С начала их странных «отношений» прошел почти месяц, третья операция по новой схеме была назначена на первое декабря, то есть через неделю. Логично было предположить, что у Роджерса будет для него «сюрприз». Они целовались в закутке около курилки, но было время ланча, а потому вряд ли кто-то мог их застать, а для камер тут была слепая зона. Брока не переставала удивлять прошаренность Роджерса в некоторых самых неожиданных вопросах, начинающихся ремонтом машины и заканчивающихся всякими чуть ли не шпионскими трюками с камерами наблюдения, дающими возможность полапать Брока, не отходя от конвейера службы. — Миссия? — спросил Брок, просто потому, что когда Роджерс говорил, он не терзал его губы. Просто гладил по спине, изредка благоговейно касаясь ягодиц. — Служебная информация, прости. Но я вернусь в четверг. Как ты относишься к горным лыжам? Брок никак к ним не относился. Больше потому, что жизнь чаще забрасывала его в джунгли и пустыни, чем в горы, а потому он лишь неопределенно пожал плечом. — Купи лыжный костюм, — Роджерс снова его поцеловал, глубоко и жадно. — Или ты против провести вместе уик-энд? В его голосе звучала неподдельная тревога. Она же была во взгляде, когда он заглянул в глаза Броку, тщетно пытаясь отыскать там сомнения. Чего-чего, а сомнений у Брока не было. В этот уик-энд его, наконец, выебут, и можно будет оценить настоящий размер произошедшей катастрофы. Пока так и не случившийся секс висел над ним дамокловым мечом. Постоянно, каждый вечер, Брок ждал, что у Роджерса лопнет терпелка. Но то ли та была из вибраниума (в отличие от нервов Брока), то ли тот был слишком благоразумен и хорошо воспитан, чтобы завалить его на своем роскошном диване в кабинете, то ли скромен, чтобы напроситься в гости, но вот уже месяц как дело не заходило дальше поцелуев и осторожных ощупываний сквозь одежду. Стояло при этом у Роджерса так, что хоть гвозди забивай, и размер этого самого гвоздезабивного инструмента вызывал у Брока опасения. А Брок заебался опасаться. — Я — за. Но если поедем дольше, чем на сутки, мне нужно будет предупредить связного и Джека. — Дольше. Я рассчитываю уехать в пятницу после обеда и вернуться в ночь с воскресенья на понедельник. Брок не стал спрашивать, как и кому Роджерс будет объяснять их общее отсутствие во второй половине дня рабочей пятницы. Гораздо больше его беспокоил уик-энд. А Брок заебался беспокоиться. — Хорошо. — Тогда до встречи. Мой экстренный номер, — Роджерс нажал что-то в своем старкфоне, и у Брока пикнуло входящее сообщение. — На всякий непредвиденный случай, — предупредил он, будто Брок собирался слать ему СМС-ки с текстом «Зайчик скучает по своему пупсику». Тьфу. Этого Роджерс точно мог от него не ждать. Родина могла спать спокойно — он не потревожит ее достояние на важной секретной миссии своими глупостями. Он будет стойко ждать своего героя. Ха-ха. — Есть не писать СМС-ки порнографического содержания, — ухмыльнулся Брок. — Разрешите исполнять? — Разрешаю, — на полном серьезе ответил Роджерс, но по чуть приподнятой светлой брови Брок понял, что тот шутит. — До встречи. Он еще раз коснулся губами его шеи, того самого места за ухом, от которого по-глупому балдел, и ушел, чеканя шаг. Брок оценил композицию «Капитан Америка спешит по долгу службы», отстраненно подумал, что задница, нагло торчащая из-под щита, — ничего так, жаль, не женская, и хмыкнул. — Окей, гугл, где купить лыжный костюм? О том, как пережить двое суток разнузданного гей-секса с мужиком, у которого как у коня, будучи при этом анальным девственником и только теоретически — бисексуалом, Брок спрашивать не стал. Некоторые вещи проще было сразу узнать на практике. Чтобы не нервничать еще трое суток, начитавшись всякой пурги в интернете. *** Роджерс написал в тот же вечер. Правда, не с экстренного номера, а с обычного. Обычное такое роджерсовское «Как ты?», полученное Броком за поздним ужином, щедро сдобренным виски. «Каком кверху», — написал он, и только отправив, подумал, что виски, пожалуй, на сегодня хватит. Последовала длинная пауза, видимо, Роджерс переживал охуевание развязностью своего обычно сдержанного недолюбовника, а потом телефон снова завибрировал чисто капитанским приказом: «Фото». Брок, хмыкнув, сфотографировал собаку, задравшую лапу прямо под фонарем, видным из окна кухни, и, отправляя, подумал, что все это могло бы быть забавно, выбери он Роджерса сам. Познакомься они где-нибудь в левом месте. И чтобы на Роджерсе крупными буквами было бы написано «Я гей и заинтересован в тебе». И чтобы Джек рядом, живой-здоровый, ржал, потягивая пиво, проливая его от смеха на очередную дурацкую футболку, и советовал остроумные ответы. «Не сцы, — сказал бы он. — Такой мужик видный. Не то чтобы я в этом разбирался, но глаза-то у меня есть. И явно на тебя запал». И Брок бы показал ему средний палец, зная, что от настроения левой пятки Роджерса ну ничего в его жизни не зависит, кроме возможного обоюдного удовольствия. «Тебя», — пришло от Роджерса, и Брок, подумав, сделал селфи. Как был: с растрепанными после душа волосами, кругами под глазами и стаканом виски в руке. «Буду в четверг», — сообщил ему Роджерс, будто Брок этого сам не знал. Больше СМС-ок не было, и Брок пошел спать, чувствуя, что напряжение немного отпустило. В четверг Брок Роджерса не видел, видимо, на миссии что-то пошло не вполне гладко, и Роджерс, едва вернувшись к родным пенатам, понесся насаждать справедливость, карать виновных и требовать отчеты. Брок ровно в шесть ушел со службы, надеясь, что его не вернут с половины дороги СМС-кой или звонком от неугомонного заскучавшего начальства, напившегося чужой крови и жаждущего любви. Но Роджерс, хвала небесам, после миссий любил исключительно Америку — сердцем и подчиненных — более прозаично, в мозг. Заехал в больницу к Джеку, поговорил с лечащим врачом, отвечавшим за послеоперационную терапию, убедился, что у Джека все хорошо и третья операция уже вписана в расписание гениальной Чо, и уехал домой. С Мирандой сейчас была ее мать, которая вряд ли бы обрадовалась позднему визиту постороннего мужчины, а потому он поехал к себе. В доме было тихо и чуть пыльно. Разувшись, Брок кинул в микроволновку первый попавшийся контейнер из небольшой лавочки «Домашняя еда», включил телевизор и открыл ноутбук. Он и раньше интересовался гей-темой, но теперь она вот-вот коснется его напрямую, притом в самом прозаическом месте, а потому нужно было освежить, так сказать, впечатления. *** Утро пятницы ознаменовалось первым морозом. Брок, как таракан, легко привыкал к любым условиям, вызывая зависть у обделенных таким полезным свойством бойцов. В пустыне ему было откровенно хреново только первые сутки, потом он приспосабливался к жаре и гонял своих ребят без скидки на климат. С холодом дело обстояло хуже, но Брок вырос на границе с Канадой, а там было гораздо холоднее, чем в Яблоке, поэтому он натянул обычные ботинки и утепленную куртку, прихватил ключи и легко сбежал по ступенькам крыльца. В «Старбакс» он вдруг поймал себя на том, что знает, какой кофе любит Кэп, и, ухмыльнувшись, заказал этой карамельно-ванильной смеси самый большой стакан. Роджерс встретился ему в лифте. Привычно хмурый, собранный и застегнутый на все пуговицы полевой формы. Кивнув, он принял стакан с кофе, отпил и, наконец, чуть улыбнулся. — Спасибо. Зайди ко мне около десяти. Кивнув, Брок вышел на своем этаже, а Роджерс поехал дальше — на этаж администрации. Причинять Фьюри справедливость. Брок не дал бы за спокойствие одноглазого ломаного гроша — Роджерс умел быть убедительным. Стоило в начале одиннадцатого переступить порог кабинета непосредственного начальства, как Роджерс развернулся с креслом к Броку, притянул его к себе и уткнулся лицом в живот. Несколько мгновений просто дышал, медленно, размеренно, потом потерся носом о футболку и прижался уже щекой. — Хорошо, что ты пришел, — устало сказал он. — Ты знаешь Виккерса? — Который из пятой группы? — Да. — Не особо. Пересекались пару раз в поле. В пятой снайпер хорош, не чета моему Торренсу. А Виккерс вроде подрывник? — Да. Я инициирую его списание по статье. — По какой? — Несоответствие занимаемой должности из-за низкого уровня подготовки. Брок погладил его по волосам, в который раз удивившись, что те такие мягкие, и обдумал, что скажет. Он страшно не хотел становиться «постельным советником», но Роджерсу, похоже, иногда просто нужно было с кем-нибудь поговорить. — Залет? — Двое заложников погибло из-за того, что он неверно рассчитал радиус поражения осколками. — Заложники всегда гибнут. До десяти процентов — норма. Америка не договаривается с террористами, и у этой позиции есть ряд неприятных последствий. Гибель заложников — одно из них. — Виккерс ошибся. — Ты подрывник? Роджерс чуть отстранился и посмотрел на него снизу вверх. — Я видел результаты экспертизы. — Сколько Виккерсу? — Двадцать девять. — Скажи, Роджерс, ты мало натворил в свои двадцать девять? Ни разу не ошибся, не оступился, из-за тебя не гибли люди? Я вот — не раз. Все ошибаются. Не у всех в голове вычислительная машина, как у тебя. И реакции, выкрученные на максимум. — Что ты предлагаешь? Брок сжал пальцы в его волосах и коротко поцеловал. — Я не начальник Виккерса и не твой советник. Когда мои ребята проебываются, получаю я. А потом уже доношу до каждого в понятной форме. И, поверь, в моих кровных интересах сделать так, чтобы до них дошло. Роджерс снова уткнулся ему в живот и, наконец, отпустил. — Хорошо. Спасибо. Брок, хмыкнув, поправил футболку. — Обращайся. Хотя нет, — он пригладил ему волосы и направился к двери. — Не хочу, чтобы от меня шарахались, как от фаворитки короля. Роджерс чуть порозовел и откинулся в кресле, не скрываясь, осмотрел с головы до ног. — Интересная мысль, Брок. — Думай о Виккерсе, — посоветовал Брок и вышел, закрыв за собой дверь. Что ж, приходилось признать, что некоторые плюсы (кроме медицинского гранта) в его ситуации все же были. *** Роджерс был невыносимо сострадательным. Стоило Броку отлучиться в комнату для джентльменов в аэропорту, как, выйдя, он обнаружил его с мелкой пушистой собакой на руках. — Леди попросила, — улыбнувшись, признался Роджерс. — Присмотреть. Пока, ну… — Пока сама леди соизволит отлить, — помог ему с формулировкой Брок, погладив псину по голове. — Я за кофе тогда схожу. Когда он вернулся с кофе, то обнаружил, что «леди» — это ярко накрашенная блондинка неопределенного возраста, явно положившая глаз на не подозревающего об этом Роджерса. Брок не собирался такое терпеть. — Твой кофе, сладкий, — противным голосом произнес он, протягивая Роджерсу его стакан, полный сладкой карамельной гадости, и посмотрел на «леди». — Заводишь знакомства? Та агрессивно сощурилась, выдрала у Роджерса собаку и, окатив их обоих презрением, удалилась, громко цокая каблуками. — Что с ней? — Недотрах, думаю, — ухмыльнулся Брок. — Не звала тебя потрахаться куда-нибудь в укромный уголок? — Предлагала перейти в вип-зал, — задумчиво ответил Роджерс, и Брок закатил глаза. — Думаешь, она… — Уверен. Роджерс, ты красавчик, смирись. Тот повернулся к нему, будто не ожидал такое о себе услышать, и погладил его по плечу. — Ты правда так думаешь? — Пойдем, — Брок подтащил Роджерса к панорамному затонированному стеклу, выходящему на стоянку для самолетов. — Сам смотри. Роджерс встал сзади и обнял за плечи. — Я вижу только тебя. И ты… ты мне нравишься, Брок, — он на мгновение зарылся лицом в его растрепанные волосы и сжал плечи еще сильнее. — А женщин и себя я могу оценить только как художник. — Тем более, — Брок все-таки вручил ему стакан с кофе и осмотрел с ног до головы. — Надеюсь, та «леди» не позарилась на наши билеты и паспорта. — Они у меня во внутреннем кармане. Пока они пили кофе и ждали начала регистрации, Роджерс успел: указать пожилой даме, как пройти к выходу 6-с; помочь юной леди поднять на ленту огромный чемодан; поймать на лету выпавший из кармана у какого-то тинейджера телефон и прочесть его хозяину лекцию об осторожности; помочь избежать свалки на эскалаторе, когда пожилой джентльмен с тростью оступился, сходя с него, и чуть не упал; принести Броку печеньки из бара и сделать еще с десяток мелких суперменских дел. Видимо, оказание помощи было вбито в настройки Роджерса на каком-то интуитивном уровне. Ну, или весь пиздец, который должен был случиться, случался в пределах его видимости, привлеченный аурой супергероизма. — Ты когда-нибудь успокаиваешься? — спросил Брок, когда Роджерс, найдя бесхозного ребенка, вернул его заплаканной матери, почти опоздавшей на самолет. — Прости, я не знаю, как так выходит, — тот залпом допил остывший кофе и улыбнулся. — Просто отчего-то вижу все это и… не могу остаться в стороне. О, кажется, наш чартер объявляют. Брок, подхватив небольшой рюкзак, который они взяли в качестве ручной клади, отправился к названным приятным женским голосом воротам для прохождения контроля. Он лишь надеялся, что их самолет не захватят террористы, Роджерс не спалится со своим геройством, и они не застрянут черт-те где черт-те на сколько вместо того, чтобы кататься на лыжах и… О «предаваться разврату» он старался не думать. У него было время смириться с неизбежным, и он это сделал. *** В Аспен они прилетели к вечеру. Арендованная машина на огромных колесах ждала их в пункте проката, Роджерс, уверенно устроившись за рулем, вбил в навигатор какие-то координаты и еще два часа они тряслись по заснеженной трассе куда-то в горы. — Это коттеджный поселок. Хотя поселок, это, конечно, сильно сказано, — пояснил он, заруливая на относительно расчищенную площадку перед красиво украшенным огоньками деревянным зданием. — Скорее, это один отель, состоящий из двух десятков разбросанных по горам коттеджей. — Не говори, что наш — самый дальний. — Нет, — Роджерс, склонившись, быстро его поцеловал и принялся выбираться из их монстр-трака. — Но достаточно уединенный. Они быстро оформились, но добирались до своего временного пристанища уже в кромешной тьме, но хоть не очень далеко — домик стоял на отшибе, но не лепился где-то над пропастью, как гнездо ласточки, и слава Богу. Как Роджерс ориентировался на узких дорожках территории отеля, Брок не знал, но тот наконец затормозил у небольшого деревянного домика и самодовольно ухмыльнулся в свете, идущем от приборной доски. — Приехали. На улице было гораздо, гораздо холоднее, чем до этого в Нью-Йорке. Горы, ночь, в отдалении светились окошки остальных домиков… зато звезды были просто оглушительно огромными и яркими. Понадеявшись, что дом протопили хотя бы вчера с вечера, Брок вытащил из багажника их чемоданы и пошел к возившемуся с ключами Роджерсу. В коттедже было тепло. Дрова в камине почти прогорели, но чувствовалось, что тепло тут поддерживали, ожидая гостей. Роджерс разулся, зажег везде свет и накидал поленьев до самого верха решетки. Те быстро разгорелись, и стало совсем хорошо. Когда тот обернулся от камина, такой неофициальный в простом черном свитере грубой вязки, совсем не напоминающий сейчас Капитана, Брок по-настоящему почувствовал, что они наедине. Впервые, пожалуй, с самого начала их «личного» знакомства. До этого момента Брок не задумывался об этом, а сейчас всем существом ощутил направленное на него внимание. И отсутствие помех, посторонних людей и других мешающих факторов. За этот месяц он привык к Роджерсу и был вынужден признать, что тот поступил мудро, не став его нагибать где-нибудь в кабинете или душевой. До зубовного скрежета правильный Роджерс оказался прав и в этом. — У нас обед заказан, — хрипло сказал Роджерс, оказываясь рядом. — То есть ужин, — он притянул Брока за бедра к себе и прерывисто выдохнул ему в шею. — Но я… мне… можно я тебя… Он со стоном прижал его к себе, провел по спине ладонями и осторожно, будто боясь спугнуть, запустил их под свитер. Коснулся голой поясницы, размеренно выдыхая, целуя в шею, и полыхало при этом от него так, что даже Брока проняло — сложно оставаться совсем уж равнодушным, когда тебя так хотят. — Горячий, — простонал Роджерс и принялся целовать: в губы, скулы, лоб, закрытые глаза, коротко и жарко, как в бреду. — Как я тебя, боже, Брок, кто бы знал… Брок знал. Сложно было не догадаться, когда тебя мнут с такой первобытной страстью и тычутся членом в живот. — Может, мы… — начал Брок, но Роджерс его перебил: — Сначала ужин, ладно? Мы оба голодны, я не хочу, чтобы нам… мешало что-то. Я сейчас… Дай я тебя потрогаю. Пожалуйста. Брок молча стянул свитер и толкнул уже почти своего любовника к дивану, стоявшему у камина. Роджерс дышал, как марафонец после забега, гладил и гладил его плечи, целуя, постанывая, и Брока просто сносило от его эмоциональности, какой-то жадной чувственности. Брок впервые видел, чтобы Роджерса так повело. Он порозовел, казалось, везде: легкий румянец, наливший губы, сползал со щек на шею, теряясь под высокой горловиной свитера; глаза, обычно ясные и пронизывающие насквозь, сейчас были как у одурманенного белладонной. Он с силой водил ладонями по спине и бокам, сжимал плечи, так отчаянно наслаждаясь каждым прикосновением и все еще стараясь сдержаться, что оставалось только гадать, как он взнуздывал себя до сих пор. Брок, отлично знавший, что такое чувственный голод, почти сочувствовал ему. Ну, и своей заднице заодно. Поэтому он стянул с Роджерса свитер и уселся сверху, прижавшись кожей к коже. — Господи, — простонал Роджерс, — господи, Брок. Как же… — он задохнулся, прикрывая глаза, и прикусил сочную нижнюю губу. Его бедра дернулись сами собой, играючи поднимая нелегкого Брока, будто он ничего не весил, он застонал хрипло и отчаянно, сгребая Брока за задницу, вжимая в себя. Хмыкнув, Брок выкрутил его соски, как любил делать с женскими, и те порозовели, напрягаясь, а Роджерс застонал в голос, вовсю подавая бедрами. — Умру сейчас, — прохрипел он. — Просто… сдохну. Брок не собирался лишать нацию символа таким глупым способом — боялся, что его просто казнят за оставление героя в опасности в ситуации, близкой к критической. Поэтому, плюнув на сомнения, он сполз на пол и медленно, глядя снизу вверх, потянулся к тяжелому ремню на модных узких джинсах Роджерса. — Что ты де… — начал тот, хотя, по мнению Брока, сложно было не догадаться, даже если ты полный профан в прикладной ебле. — Приближаю наш ужин, — ответил Брок, а про себя добавил: «и забочусь о целостности своей задницы». Член у Роджерса был под стать всему остальному: сверхчеловеческим. Будто взятый у коня и перекрашенный в цвет остального Роджерса. Ну, может, переборщили немного: влажная головка была почти неестественного кукольно-розового цвета. Брок ни разу не сосал чужой хер, но был уверен, что много ума тут не надо. Да и вряд ли полыхающий от страсти Роджерс был великим ценителем минетов и любителем глубокой глотки. Когда Брок осторожно обхватил губами головку, Роджерс вздрогнул всем телом, как от разряда тока: бесконтрольно дернулся, напрягаясь, видимо, чтобы не толкнуться сразу на всю длину, и зарычал. Брок никогда не слышал, чтобы люди рычали, но, с другой стороны, он и с мужиками никогда не трахался. Все когда-то случается впервые. При первом же движении губ (вкус оказался не таким уж противным, да и Брок знал, к чему готовиться — редкий мужчина не пробовал собственную сперму хоть раз в жизни) Роджерс убрал руки за голову, а потом и вовсе вцепился в спинку дивана, задрав локти почти вертикально, зажмурился и едва заметно толкнулся бедрами. Его пресс расчертился идеальными кубиками, выпукло проступившими под тонкой кожей, и это было даже красиво, несмотря на огромный хер во рту. Он принялся дрочить ему, не выпуская головку изо рта, периодически обводя ее языком. Это было совсем не то же самое, что отлизывать понравившейся девушке, в здоровье которой ты уверен, но по эмоциям, идущим от явно не избалованного подобным Роджерса, это было даже круче. Броку удалось почти забыть, как тот силен, и что любовник может запросто свернуть ему шею в порыве страсти. Раньше, чем поймет, что делает. — Брок, я сейчас… Божемойчтоты… Брок решил, что на первый раз не станет совсем уж погружаться в пучину разврата и глотать все то, что Роджерс ему насобирал за… хрен его знает, может, лет за семьдесят-восемьдесят. Брок отстранился в последний момент, придержав «заряд позитива» ладонью и стараясь не испачкать Роджерсу джинсы — переодевание могло закончиться вовсе не ужином, — и отправился на поиски ванной. Вымыв руки, он намочил полотенце теплой водой и отправился приводить в порядок свой источник головной (и не только головной) боли на следующие пару дней. Роджерс расслабленно сидел на диване. Там, где Брок его оставил, только руки уронил вдоль тела. Похоже, клиент был в шоке. Когда Брок начал вытирать его, Роджерс неожиданно смутился, будто не кончил только что едва ли не в рот собственному подчиненному. — Я… сам. Брок, ну правда… Приведя себя в порядок, он уже совсем вознамерился отплатить той же монетой, но Брок его остановил. — Буду беречь силы, — как можно естественнее ухмыльнувшись, «признался» он. — Не все тут суперсолдаты со встроенной функцией многозарядности. К тому же я хочу есть. Роджерс поцеловал его — нежно и благодарно, натянул свитер и поднялся с места грехопадения. — Ужинать, — с хрустом потянувшись, скомандовал он. — Мне обещали оленину. Брок, натягивая куртку, думал о том, что обошелся бы без особой экзотики. Без оленины, лыж и Роджерса. Хотя последний был не так уж плох. С некоторых ракурсов. И когда не проверял, есть ли у любовника отклик на его ахи-охи. *** Роджерс был расслабленно веселым, таким, каким Брок (да и никто из ныне живущих, наверное) никогда его не видел. Невольно вспомнилось старое фото со стола в кабинете Роджерса, но Брок отогнал лишние мысли. Роджерс улыбался поверх бокала вина и смотрел на его губы — мечтательно и чуть смущенно. Брок мог с хорошей долей вероятности догадаться, о чем тот думал, и неожиданно поймал себя на некотором самодовольстве. Сам он забывал даже об очень хороших минетах почти сразу. — Тебе здесь нравится? — спросил Роджерс, подливая ему вина и подкладывая еще кусок жестковатой оленины. Брок еще раз окинул взглядом полутемный ресторан в охотничьем стиле и кивнул. — Атмосферно. Но вместо оленя предпочел бы стейк. И сочнее, и бюджетнее. Роджерс задумчиво потыкал вилкой содержимое своей тарелки и улыбнулся. — Знаешь, ты прав, наверное. У меня это издержки не слишком благополучных детства и юности. Я и в Париже давился лягушачьими лапками и улитками просто потому, что это национальное блюдо. — Слышал, что фигня это все, французы сами эту гадость ни черта не жрут, только туристам и подсовывают. Роджерс, хмыкнув, отпил вина и принялся жевать оленя. — Знаешь, — после паузы произнес он, — лапки — редкостная гадость. Что-то среднее между рыбой и курицей. Но я не мог не попробовать. Брок, доедая салат с пафосным названием «Егерский», думал о том, что, если бы у них с Роджерсом все не осложнялось необходимостью трахаться, они вполне могли бы стать друзьями. С ним было легко. Даже когда он, удобнее устроившись, за десертом вытянул длиннющие ноги Броку под стул и принялся поглаживать его колено. Вино, теплое помещение и обилие вкусной еды примирили Брока и с этим. Роджерс был безопасным на том самом подсознательном уровне. Он был как Джек, только красивее и привлекательнее для той части Брока, от которой он много лет отмахивался. Портило весь настрой только то, что все эти поглаживания и призывные взгляды обязаны были закончиться не самым приятным ощущением распирающего задницу огромного члена, но и это сейчас его не волновало. От члена в заднице еще никто не умирал, в конце концов. Да и Роджерс был ласковым, как теленок, трепетным даже. Брок сейчас вспоминал свои первые впечатления от легендарного Кэпа. Когда он увидел, как тот сиганул с четвертого этажа и, не останавливаясь, даже не переводя дыхание, положил пятерых и с полуоборота принялся разъебывать группу, которая чего-то там не туда, не так и не по тому месту, то счел, что тот не человек. Он никогда (до недавнего времени) не видел Роджерса улыбающимся. Тот всегда был предельно корректен, замкнут, строг и холоден. Будто не разморозился до конца. А теперь он будто вспомнил, что молод. Стянул приросший к нему костюм, надел мягкий свитер и узкие джинсы, поволок первого хуй знает за сколько лет любовника в горы — кормить и любить. Брок цедил вино, терпеливо ожидая, пока проголодавшийся Роджерс насытится, и думал о том, что, похоже, сам себя укусил за жопу. То, с какой готовностью Роджерс бросался грудью на любую амбразуру, говорило о том, что он привык откликаться на любой, даже едва уловимый сигнал SOS. Даже если тот обращен не к нему. То, с какой готовностью он носился по аэропорту, помогая всем подряд и даже будто удивляясь, когда его за это благодарили, наводило Брока на странные мысли, которые он пока не хотел обдумывать — один фиг он уже был здесь, в этой глуши, с Роджерсом, настроенным решительно и романтично. — Я хочу прогуляться, — допив кофе, Роджерс расплатился и поднялся, снова потянувшись, будто был дома. — Ты не очень устал? Что скажешь, если мы пойдем к себе пешком, а утром я вернусь за машиной? До подъемников ехать около двадцати миль, так что транспорт нам еще пригодится. Роджерс, похоже, действительно собирался совместить приятное с приятным: потрахаться, покататься, пожрать, погулять по морозу под звездами. Пора было брать с него пример, а не ждать неизбежного. Которое один фиг произойдет. Неприлично даже — так опасаться за целостность своей жопы. Будто в жизни не было большего дерьма, чем секс с красивым мужиком. Пусть и не вполне желанный с одной из сторон. Они шли по заснеженной территории. Роджерс, явно поколебавшись, обнял его за талию, а потом и вовсе сунул ладонь в задний карман джинсов. Та была теплой, почти горячей, да и сам Роджерс не потрудился даже куртку застегнуть, не то что шапку надеть, но полыхало при этом от него, как от камина. — Хорошо, — Роджерс совсем по-детски восторженно задрал голову и уставился на звезды. — Этого мне иногда не хватает в большом городе. Возможности видеть настоящую красоту из-за искусственной. Звезды — из-за неона вывесок, настоящее лицо из-за макияжа и служебной этики, характеры — из-за того, что люди почти никогда не видят дальше моего щита. Брок почувствовал, как горчат эти слова, болезненно отзываются где-то глубоко внутри, и позволил тем самым мыслям, что так долго и настойчиво стучались в мозг, наконец взять верх. Кэп был создан, чтобы помогать. Просто родился для этого. Брок ни разу в жизни не встречал никого, хоть отдаленно похожего на Роджерса. Таких просто не могло быть. И не было. До недавнего времени в жизни Брока — точно. Брок был как раз из тех, кто «не видел дальше щита», но теперь от этого уже ничего не зависело. Хороший парень Стив Роджерс не был виноват в том, что он идеален, а Брок Рамлоу — расчетливый мудак. Расчетливому мудаку действительно пора было рассчитаться. Хороших парней и так мало, не стоит сокращать их популяцию. Потом можно будет красиво, тихо расстаться, не причиняя лишней боли. Брок в это верил. Хотел верить. Тут, в глуши, под огромными звездами, ощущая себя рядом с самым лучшим человеком, который ему встречался, ущербным и грязным. Ему с Роджерсом повезло, а вот тот, не иначе как по недогляду небесной канцелярии, умудрился связаться с тем, кто ему совершенно не подходит. Ни по единому параметру. Они начали целоваться прямо с порога. Терпение Роджерса, удивительное, сверхчеловеческое терпение, трещало по швам, как слишком тесная футболка. Брок чувствовал себя так, будто его подхватил быстрый горный поток и несет, кувыркая, по порогам и быстринам. Оставалось надеяться, что тот не оканчивается водопадом размером с Ниагару. Куртки оказались сброшены еще в прихожей. На обычно бережно относившегося к вещам Роджерса это не было похоже совсем, но и Броку было не до рачительности: Роджерс, опустившись на колени, принялся расшнуровывать на нем ботинки, целуя в голый живот около пупка. У Брока стояло. У него впервые стояло на мужика, а не на представления о том, как это было бы — гипотетически. И не по пьяни. И не с Джеком, который, придурок эдакий, был чем-то вроде продолжения самого Брока. — Роджерс, что ты делаешь? — Разуваю тебя, — глядя снизу вверх, тот прихватил его член губами через джинсы и наконец стащил второй ботинок, быстро, по-армейски, разулся сам, поднялся, прижался всем телом, тяжело дыша, и безошибочно пошел спиной вперед, по-суперсолдатски ничего не задевая. — В душ. Я здесь, внизу, а ты в спальне, — хрипло распорядился Роджерс. — Господи, — он накрыл ладонью пах Брока, будто не веря, что его можно хотеть, — не трогай себя, хорошо? Брок и не собирался. Ему бы сохранить состояние кондиции, так сказать, до конца. Чтобы не пришлось лезть в аптечку за всякой гадостью для искусственного стимулирования. Похоже, он действительно би. И Роджерс отлично справится сам, без чертовой «виагры». В душе он постарался максимально вымыться везде — мало ли что взбредет в голову дорвавшемуся до горячего Роджерсу. До всяких там средств «глубокой очистки» он доходить не собирался, но вот вымыть себя, в том числе и изнутри (насколько дотянулся, конечно), сподобился. Он все-таки достал аптечку, которую успел припрятать в самом дальнем шкафу под полотенцами, покрутил в руках знаменитую «синюю таблетку» и затолкал ее обратно в маленький кармашек, оставив только смазку и презервативы размера XXL (которые, наверное, все равно будут маловаты). Как говорится: «Успокойся и верь в Роджерса». Брок верил. Больше, чем в собственную способность умело притвориться, что умирает от неземного блаженства, если будет откровенно хреново, но пока по результатам предварительного тест-драйва прогнозы были неплохими. Скрипнула дверь в спальню, послышался стук дров о решетку камина — Роджерс решил, что нежный Брок замерзнет под ним. Видимо, не у него одного были сомнения в успехе предстоящего мероприятия. С неизменно живучей самоиронией Брок подумал, что отсиживается сейчас в ванной, как юная проститутка перед первым выходом «в свет», безуспешно пытаясь оттянуть неизбежное. Вот только вместо незнакомой пьяной хари какого-то клиента у него вполне себе ебабельный Роджерс, нежный и ласковый. Не на что особо жаловаться. Во всяком случае, пока. Послышался хлопок дверцы мини-бара, потом шорох покрывала, и Брок представил, как нервничает не особо, похоже, опытный Роджерс, и открыл дверь. Как был — голый. Помирать, так с музыкой и на своих условиях. Роджерс, обернувшийся от бара с двумя бокалами шампанского, так и замер с приоткрытым ртом. Жадно обшарил его взглядом, неловко освободил руки и шагнул к Броку, как под гипнозом. Брок никогда не стеснялся того, как выглядит: зря он, что ли, большую часть жизни прожил в спортзале? Но с таким откровенным любованием, с таким восхищением, которое было написано на лице у Роджерса, он сталкивался, пожалуй, впервые. Наверное, потому, что даже самые красивые женщины всегда были недовольны в себе хоть чем-нибудь. И ревновали к красоте, пусть и мужской, глупо и беспочвенно. Роджерс же и сам был идеален, да и наверняка не задумывался о подобных мелочах. — Красивый, — прошептал он в шею Броку, нерешительно, мягко коснулся плеч и вдруг стиснул с силой, заставляя задохнуться на мгновение, почувствовать стояк даже сквозь толстое полотенце, целомудренно обернутое вокруг бедер. — Спасибо, что ты… Брок не дал ему договорить — незаслуженные благодарности он любил получать еще меньше, чем заслуженные пиздюли, поэтому, бросив на постель смазку и ленту презервативов, заставил Роджерса замолчать. Тот целовался так жадно, с таким желанием, что Броку казалось, будь он дамой, жарко заинтересованной в его внимании, уже тек бы так, что хлюпало. Но он был мужиком, у которого почти стояло. Снова. Когда Роджерс обхватил его член ладонью, большой, чуть шершавой от мозолей, горячей, Брока неожиданно выгнуло. Роджерс со стоном прихватил губами его шею, вывернулся из полотенца и, как-то подозрительно легко его приподняв, переместил их обоих на кровать. Брок даже пикнуть не успел. Роджерс все же был запредельно силен. — Прости, — похоже, тот верно уловил настроение Брока. — Я больше не буду. Постараюсь. Расслабился. Обычно лучше контролирую… Броку вдруг стало его жаль. Притворяться обычным просто для того, чтобы люди не боялись тебя, — это целая миссия. И не из приятных. Не говоря уже о том, чтобы продолжать все на свете контролировать наедине с человеком, которому собираешься вставить и при этом — Брок на это надеялся — не убить. — Брось, — хоть это Брок мог дать Роджерсу. Что-что, а бояться он его так и не научился. — Я видел тебя в поле. Ты прыгаешь с шестого этажа, приземляясь на ноги, и поднимаешь БТР. — Приподнимаю, — смущенно улыбаясь, поправил Роджерс. — Я очень рад, — сказал он тише, снова целуя Брока в плечо, обжигая дыханием шею, — что с тобой мне не нужно притворяться. Ты знаешь, кто я, и все равно… — И все равно, — повторил за ним Брок, отчаянно стараясь сменить тему. Он был не из тех, кто «и все равно…», а из тех, кто «именно потому, что…». Роджерс ласково прижался щекой к щеке, мелко подрагивая от нетерпения, вжимаясь членом в бедро. — Если есть что-то… неприемлемое для тебя, лучше будет, если ты скажешь. Брок чувствовал, как потеплела его щека, и улыбнулся. — Вряд ли ты, простой парень из Бруклина, придумаешь что-то такое, что меня по-настоящему шокирует. — Ты мне скажешь. — Обязательно, — пообещал Брок, и Роджерсу будто отстегнули поводок: он навалился сверху, со стоном выдохнул и поцеловал так, что у Брока мозги бы отключились, если бы гвоздем внутри не сидела мысль о том, где он, с кем и для чего лежит. — Я хочу, — зажмурившись, как от боли, произнес Роджерс, перекатывая в пальцах его соски, — тебя поцеловать. Везде. С ума схожу от желания тебя всего рассмотреть и потрогать. Я не… ни разу до тебя. С мужчинами, в смысле. — Целуй, Роджерс, — прохрипел Брок, которого как током било от каждого движения твердых шершавых пальцев — соски у него были чувствительными, он даже жалел, что в армии нельзя было их проколоть. — И хватит болтать. Я скажу, если ты… — Назови по имени, — приказал Роджерс и так удачно выкрутил то, с чем играл, что Брок смог произнести только «Ссссс», надеясь, что Роджерс примет это за сокращение своего имени, а не за слово «сука», которое Брок едва смог проглотить. — Ничего, научишься, — пообещал Роджерс и заменил пальцы губами. Нежными, мягкими губами. И языком. И зубами. К концу экзекуции Брок говорить не мог. Только пытаться не умереть от передоза ощущений. В голове, к счастью, не было ни одной связной мысли. Роджерс однозначно отличался ото всех, даже самых агрессивных женщин, которые были у Брока. Мало того, что тот не был женщиной, так и мужчиной был более крупным и сильным, о чем никак не получалось забыть. «И не хотелось забывать», — поправил сам себя Брок, когда Роджерс, спустившись поцелуями к пупку, погладил ладонями бедра, удобнее устраиваясь между ними, а потом лизнул головку, будто пробуя. Брок подавил желание схватить его за волосы и вогнать в глотку на всю длину — с Роджерсом не хотелось быть грубым. С ним хотелось… Брок так и не смог точно определить, чего. Доверия? Защищенности? Принадлежности? — Красивый, — в который раз повторил Роджерс единственный естественно дававшийся ему комплимент и провел бархатистым, мягким языком от корня до самого верха. Так, что у Брока яйца поджались. Хотелось еще. Было непривычно и сладко, и как-то неправильно. Большие ладони под задницей, широченные плечи, закрывшие обзор, коротко остриженные светлые волосы, такие мягкие, совсем не под стать стальному характеру и природному упрямству хозяина. Когда Роджерс осторожно раскрыл влажные губы и пососал, а потом со стоном вобрал сначала до половины, а потом целиком, идеально сдавив горлом, посылая нечеловечески приятные вибрации, Брок подумал, что кончит прямо сейчас, немедленно. Как чертов подросток. И что утверждение «мальчик — девочка, какая в жопу разница» — нифига не соответствует действительности. Насчет жопы вопрос оставался открытым, а вот в рот разница была колоссальной. Вообще ничего общего. Особенно когда твердые, совсем не женские ладони раздвинули его задницу, и Роджерс, снявшись с члена, лизнул его прямо там, даже то мизерное сходство, что еще мелькало где-то на периферии готового отключиться сознания, пропало к чертям собачьим. А уж когда под него, легко подняв за жопу одной рукой, подсунули подушку, эйфория несколько поулеглась. Щелчок крышки тюбика прозвучал, как выстрел. Роджерс сосал с упоением, с такой страстью, что упасть у члена не было ни единого шанса. Даже когда хорошо смазанный твердый палец осторожно толкнулся в задницу, погладил изнутри. Палец мешал. Рассеивал сладкую дымку, окутавшую остатки еще не стекшего в яйца мозга. Стоило количеству пальцев увеличиться до двух, как мозг вернулся на место. Больно не было. Но и приятные ощущения стремительно испарялись. Роджерс чуть сбавил темп, снялся с члена, поцеловал в живот, глядя снизу вверх чуть затуманенным взглядом. — Больно? — хрипло спросил он, проворачивая пальцы. — Нет. Но и восторга… не особо. Продолжай. Роджерс снова нежно потрогал его изнутри, Брок понимал, что тот ищет, но пока никаких особо ярких ощущений не испытывал. Роджерс облизал член снизу доверху и сжал губами головку, мгновенно подводя к краю. Дело было даже не в том, как он щекотал языком уздечку, очень по-блядски правильно, будто в своем довоенном Бруклине зарабатывал себе этим на жизнь в трудные для страны времена, а в том, как выглядел при этом: раскрасневшийся, с темным поплывшим взглядом и потерявшими всякое приличное очертание губами. Символ великой нации. Красивый, как грех. Неидеальный. Страстно увлеченный Броком и его членом. Брок Рамлоу. Ему отсосала Америка. «Брок Рамлоу. Его трахнула Америка» звучало слишком жизненно, а потому эта формулировка ему не нравилась. Не после стольких командировок в жопы самой разной глубины и темноты. Поэтому, когда Роджерс, свободно двигая в Броке уже тремя пальцами, едва не трясясь от сдерживаемого напряжения, мокро исцеловал его всего, особое внимание уделяя не особо решительно настроенному члену, Брок решил: надо что-то менять. — Погоди, — попросил он. Лучше ему явно не будет, а если станет хоть немного хуже, то Роджерс точно огорчится и продолжит насаждать удовольствие. Брок оттолкнул руку Роджерса и перевернулся на живот, даже не подумав убрать из-под бедер и так испорченную подушку. — Давай. И нахуй пальцы, смазки только не жалей. Роджерс прижался губами к его копчику, жарко выдохнул прямо на сжавшиеся от «предвкушения» мышцы и вдруг со стоном сунул в него язык. От неожиданности Брок охнул, дернулся, пытаясь отстраниться, но Роджерс, похоже, уже распробовал запретный плод, поздно было требовать от него целомудрия и уважения личных границ. Конечно, можно было попросить так не делать. Только для этого нужно было вспомнить слова. Хоть какие-то. Пусть бы и неприличные (приличные точно не отражали). Но Роджерс издавал такие звуки, вылизывая его задницу, что слова все никак не находились. Наконец Роджерс оторвался от сомнительного «грааля», завозился, защелкал крышкой ополовиненного тюбика, зашуршал упаковкой презерватива. Брок лежал, уткнувшись лицом в скрещенные руки, и размеренно дышал. Старался. Ему не жалко было анальной девственности — вот уж точно предмет сомнительной ценности. Да и страшно не было. Просто вот сейчас он чувствовал себя странно уязвимым. Ничего, буквально ничего не контролирующим. И хуже всего было то, что он знал: после, когда Роджерс будет стонать на нем, интеллигентно стараясь не засаживать совсем уж глубоко, он будет чувствовать себя еще и выебанным. Причем не в лучшем смысле этого слова. Не в смысле «какая крошка, как она заездила меня — очуметь». А в смысле «на каждую хитрую жопу найдется хер с винтом». На его, похоже, нашелся. — Господи, — простонал Роджерс, снова трогая его пальцами, густо покрытыми нагретой смазкой. — Я тебя… Брок забыл, о чем только что думал. О разных видах выебанности. И о винтовых херах тоже. Он оглянулся через плечо как раз чтобы увидеть, с каким выражением лица Роджерс смотрит на его задницу. Вернее, ровно туда, куда вот-вот сунет свой член. С восхищением. Со смесью жадного нетерпения, восхищения и еще чего-то. Наверное, того, о чем так и не сказал. «Я тебя…» Додумать Броку не дали: надавив ладонью между лопаток, Роджерс заставил его распластаться по матрасу, еще больше задрав беззащитный, готовый к надругательствам зад, и коснулся истерично сжавшихся мышц скользкой головкой. — Говори, — сквозь зубы попросил Роджерс, — если… Если я… О, боже… Он погладил членом его задницу, обвел пальцами дырку по кругу и, почти до боли распялив его ладонями, надавил. Головкой. Своего. Конского. Члена. Медленно. Неумолимо. Брок сжал зубы, чтобы не заорать. У него было ощущение, что его режут. Что там у него что-то лопается. Края дырки тянуло и резало, хотя смазки было более чем достаточно, и он против воли заныл, едва слышно, но Роджерс, конечно, услышал. Убрал свой чертов таран, снова прижался губами, обвел языком и добавил смазки. — Прости, — задыхаясь, попросил он. — Потерпи немного, хорошо? Если… если совсем плохо, то… — Еби, — приказал Брок, потому что, ну нахуй, сколько можно-то? Еще сто лет ожидания он не выдержит. А Роджерс умница, он заслужил. Уже хотя бы за то, что не стал драть его где-нибудь в кабинете, куда в любой момент могут ввалиться. Без долгой подготовки и анестезии, торопливо и жадно. Роджерс сделал все, что мог, и Брок тоже сделает, раз ввязался: потерпит. — Больно? — Да это я от удовольствия, — огрызнулся Брок. — Роджерс, не тяни кота за яйца. — Можно я… я здоров, правда. Брок снова оглянулся. Н-да. Хер Роджерса в резинке самого большого размера выглядел, как… слов таких приличных не было. Нехорошо выглядел. Перетянутым и прикрытым едва ли на две трети. — Снимай, — разрешил Брок, решив, что с Роджерсом, не трахавшимся последние лет семьдесят, точно ничего не намотает. Да и медкомиссия у них была только в прошлом месяце. А в то время они с Роджерсом уже трепетно держались за руки, что, учитывая порядочность американского символа, было равнозначно наличию на нем пояса верности. Без резинки пошло легче. Не стянутая тесным латексом головка оказалась гораздо более упругой и… Дальше никакие сравнения на ум не шли, потому что Роджерс так стонал — никакой порнухи не надо. Как будто его пытают в райском саду пышногрудые гурии. Или как там они называются. Брок гурией не был. Да и будь он ею, вряд ли дело шло хоть сколько-нибудь лучше. Разве что вавилонская блудница, у которой со свистом ведро пролетало, справилась бы с Роджерсом без особого труда. Брок, морщась от незабываемых ощущений, слушал стоны Роджерса и думал о том, что зря не послушал советов бывалых пидорасов и не купил анальную пробку. Даже набор. Несколько. От среднестатистической до огромной. Хоть бы ощущения были знакомыми. Он же, сунув на досуге в себя два пальца, решил, что и так сойдет. Оно-то сойдет, только вот как бы не вместе с семью потами. — Прости, — Роджерс, втиснувшись едва ли на треть (Брок потрогал, не полагаясь на ощущения в полыхающей огнем заднице), пытался перевести дыхание, но все равно жалобно, голодно постанывал, мелко толкаясь бедрами вперед-назад, чем страшно раздражал. — Прости, не могу. Так тесно, горячо… Господи, это… Ты — лучшее, что со мной случилось. За последние годы точно. Он осторожно опустился на руках и поцеловал в шею, неприятно потревожив до предела раскрытую задницу, которая все никак не могла понять, чего от нее хотят, — все пыталась конвульсивно сжаться вокруг огромного хера, чем, видимо, добавляла Роджерсу поводов для восторга. — Брок, — простонал Роджерс, длинно растянув единственную гласную, и медленно двинулся наружу, едва не выворачивая его наизнанку. — Господибоже. Он топтался по Броку нереально долго. Вернее, это Броку показалось, что изощренная пытка «удовольствием» длится уже несколько часов, хотя на самом деле прошло не более десяти минут. Он даже притерпелся к медленным движениям Роджерса, честно пытавшегося сдержаться. Да и задница под конец поняла неизбежность происходящего и приспособилась. Брок, в конце концов, всегда гордился своей способностью адаптироваться к любому пиздецу. Поэтому, когда стоны Роджерса сменили тональность, переходя почти в рык, а поцелуи в шею и плечи сменились ощутимой хваткой зубов на надплечье, Брок просто попытался расслабиться. Еще больше. И удобнее приподнять бедра. И перетерпеть еще немного. Если бы не огромный член, который Роджерс, потерявшись в новых ощущениях, всунул в него едва ли не целиком, было бы даже лестно. Не каждый, даже опытный пидорас, наверное, мог похвастаться таким эффектом, который производила задница Брока на Роджерса. Тот почти выл, хаотично, жадно трахая его, пытаясь сдержаться, вернуть себе хоть какое-то подобие самообладания, и не мог. Терся всем телом, милостиво стараясь загонять до упора хотя бы через раз, ощутимо прикусывал плечо и нес такое, что у Брока внутри все мелко-мелко дрожало. Он фатально ошибся, решив, что Роджерс манипулирует состоянием Джека, норовя загнать его в постель. Сейчас это казалось несусветной дичью и глупостью. Стивен Грант Роджерс просто влюбился. Возможно, впервые. Безусловно, неудачно. Но искренне. Прохрипев что-то совсем нечленораздельное, Роджерс щедро окатил его изнутри своей спермой и закричал. В голос. Брок с облегчением расслабился под ним, радуясь, что их коттедж стоит достаточно далеко от остальных. И что они не в кабинете. Этот рев дикого неандертальца не были в состоянии заглушить даже суперстены ЩИТа, оборудованные лучшей звукоизоляцией из возможных, — глотка у Роджерса тоже была суперсолдатской. А еще Роджерс был тяжелым. Дохренебени матери, если уж начистоту. — Прости, — в который раз за гребаные десять минут сказал Роджерс и поднялся на локтях, пытаясь как можно менее болезненно для Брока вытащить из него свой член, который, несмотря на испытанное хозяином удовольствие, опадать явно не собирался. — Ты как? — Каком кверху, — вяло огрызнулся Брок. — Жив, расслабься. Хоть и местами. Роджерс сделал отвратительную вещь. Раскрыв Брока ладонями, он заглянул в натруженную дырку, потом осторожно потрогал ее края пальцами и сообщил: — Крови нет. — Слава яйцам, — хмыкнул Брок, гадая, закроется ли его задница хоть когда-нибудь. Потому что сейчас создавалось впечатление, что у него там дыра диаметром с мяч для гольфа. А чертов Роджерс, аккуратно его перевернув, с тоской уставился на безучастный к происходящему член Брока. Сам Брок подавил желание отодвинуться, увидев, какое выражение приобретает лицо Капитана Америки. «Ни шагу назад. Победим или сдохнем». Опыт Брока подсказывал, что обычно оно не сулит ничего хорошего. Победили. Почти не сдохли, хотя Брок был близок. Его избалованный организм не любил обламываться столько раз и быстро потерял веру в справедливость. Но Роджерс был настолько упорным в своем желании причинить добро, что даже член Брока сдался, уверенно поднявшись после всего пережитого и отблагодарив Роджерса как следует. Прямо на по-блядски припухшие приоткрытые губы. И в рот. И, кажется, даже в глаз. Броку было не до подробностей — он пытался не сдохнуть. Роджерс тоже, похоже, не стал заморачиваться: утерся, облизнулся и навис над Броком, как призрак коммунизма, жадно глядя темными глазами и отчаянно дроча себе. Откуда что взялось, а? Еще месяц назад Брок и представить себе не мог, что Роджерс умеет дрочить, но уверенность его движений выдавала огромную практику в этом деликатном вопросе. Хрипло застонав, Роджерс добавил Броку поводов добраться все-таки до душа и сменить постель, даже если его ноги никогда больше не сойдутся, как у родившегося в седле ковбоя. Но на поцелуи силы остались. Стоя под теплыми струями в душевой (Роджерс благородно оставил его одного, отправившись на первый этаж, хотя по лицу было видно — хочет присоединиться), Брок лениво думал о том, что иметь любовника мужчину все-таки по-своему хорошо. Никаких тебе истерик в духе «хочу розового вина в два часа ночи» и «поцелуй меня, тебе что, не понравилось?». Никаких завышенных ожиданий и требований проявить характер и выдержку: пойти сварить ночью кофе, потому что «ты же мужчина». Роджерс не хотел вина, глинтвейн вместо кофе сварил сам, напоил им засыпающего на половине движения любовника, подкинул дров в камин и счастливо подгреб Брока к себе вместе с одеялом. — Не буди меня завтра хотя бы до полудня, — сонно попросил Брок, надеясь, что сможет выспаться в одной постели с пандой Роджерсом. — Хорошо, — покладисто согласился Роджерс. — Мы на отдыхе. И, к слову, слухи об уровне моей тревожности сильно преувеличены. Я обожаю спать до полудня. А еще рад, что ты тоже мужчина, — неожиданно добавил он, и Брок, уже задремавший, снова открыл глаза. — Это еще почему? Ну, кроме очевидных причин вроде ориентации. — Потому что будь ты женщиной, мне наверняка пришлось бы утешать тебя после такого неприятного первого опыта до утра. Вздохнув, Брок повернулся к нему лицом. По всему выходило, что душеспасительной беседы им не избежать. — А что, были прецеденты? Роджерс крепче обнял его (Брок был готов поклясться — только для того, чтобы спрятать лицо) и со вздохом ответил: — Были. Я не знал, что она… Конни, ну, ни с кем. А когда понял, то было поздно. — Странная параллель со мной, Роджерс, вот в душе не ебу, с чего ты взял, что… — Я не слепой, Брок. А еще… опыта мне, конечно, недостает, особенно с мужчинами, но умения анализировать меня никто не лишал, да и идиот я только в некоторых вопросах вроде нейрохирургии и всего такого прочего. Ты с мужчиной не был ни разу. Можешь на себя не наговаривать. — Я и не собирался, — хмыкнул Брок, подумав про себя, что вот же — встретились два одиночества. — Более того, ценность анальной девственности считаю выдумками идиотов. От нее одни неприятности. — Я сделаю все, чтобы тебе было со мной хорошо, Брок. Обещаю. Брок вздохнул и снова закрыл глаза. К обещаниям, данным Стивом Роджерсом, вообще следовало относиться серьезно. А уж если тот обещал таким тоном… Осчастливливание путем анальных радостей, похоже, было неизбежно, как и «приятные» ощущения на долгом тернистом пути к нему. К счастью. Но все равно иметь любовника мужчину было даже интересно. Во всяком случае, никто Брока действительно не будил, пока он не проснулся сам, не пихал в бок, прося не храпеть, и еще много всяких мелких «не» — не слишком важных, но приятных бонусов, немного скрашивавших впечатления от ощущений в заднице. *** К тому времени, как Брок открыл глаза и осторожно сел, надеясь, что сможет это сделать без особых последствий (и он смог), монстр-трак уже стоял под окном, а с кухни доносились ароматы жарящегося бекона, омлета, кофе и еще чего-то, с трудом поддававшегося идентификации. Поднявшись, Брок порылся в стоявшем тут же так и не распечатанном чемодане и достал оттуда трикотажные штаны, вязаные носки и свитер — самое то для зимнего утра в горах. Камины по всему пути его следования жарко полыхали, но свитер все равно не казался лишним — стоило отойти от источника тепла на несколько шагов, как снова становилось прохладно. Роджерс ожидаемо обнаружился на кухне. Босой, встрепанный и полуголый, он жарил блинчики, ловко переворачивая их в воздухе, и весело насвистывал при этом. Довольно мелодично, хотя мотив Броку был неизвестен — наверняка какой-то шлягер из тридцатых-сороковых. — Привет, — Роджерс обернулся на звук его шагов, и Брок чуть не ослеп от его улыбки — без дураков, улыбка Роджерса была оружием массового поражения. — Как ты себя чувствуешь? — Потрахавшимся, выспавшимся и голодным, — Брок ответил на поцелуй и уселся на высокий стул у обеденного стола, бывшего, видимо, одновременно и барной стойкой. — Задница не болит, если ты об этом. — И об этом тоже, — Роджерс аккуратно сжал его ягодицу и отстранился, но то, что у него встало, как по команде, Брок все равно заметил. Неутомимый какой. — Скажи, а ты правда многозадачный? — спросил Брок, раздумывая, снимается ли подушка со стула и удобно ли будет подложить ее под колени — пол был твердым, а Брок любил комфорт. — В смысле? — Роджерс подкинул блины сразу на двух сковородках, явно рисуясь, и улыбнулся через плечо. — О чем конкретно речь? — Минет и блинчики, — поделился планами Брок. — Первое тебе, а второе мне, но чуть позже. Роджерс налил на сковороду новую порцию теста и оттянул вниз тонкие брюки, под которыми неожиданно не обнаружилось белья. — Проверим? — хрипло спросил он, и Брок сполз со стула, прихватив-таки подушку. Роджерс оказался многозадачным, а блинчики вкусными. *** А еще Роджерс оказался ревнивым. Когда встал вопрос о том, брать ли инструктора (Брок последний раз стоял на лыжах лет пятнадцать назад, и они были скорее беговыми, чем горными), то Роджерс, отлично осваивавший все на свете с полтычка, выбрал ему самую страшненькую девчонку, какая только нашлась. Правда, та оказалась профи, и через два часа Брок смог присоединиться к любовнику на трассе средней сложности и даже ни разу не навернуться. Роджерс привычно геройствовал: носился с ужасающей скоростью, помогая всем, кто не успел увернуться: кому подняться, кому найти отстрелившуюся лыжу, кому — потерянную палку, а кому и сойти с подъемника. — Прости, — говорил он после каждой такой отлучки, — будем надеяться, что ни у кого больше ничего не случится. Брок ему не верил, но так как Роджерс успевал проворачивать все это, пока Брок не спеша преодолевал трассу, то претензий к нему не было никаких. Кататься было здорово. Брок быстро освоился и решил, что трассы среднего уровня сложности — его потолок. Зачем выдумывать что-то сложное, если можно просто наслаждаться скоростью и слаженной работой всех мышц, тем, как тело послушно несется вперед, рассекая холодный воздух. Определенно, лыжи грозили стать его любимым видом отдыха. Хоть переноси отпуск на зиму, ей-богу. Пообедали (поужинали?) они в большом ресторане на одной из вершин. Панорамные стекла позволяли насладиться видом окрестностей, но Роджерс отчего-то смотрел только на Брока, а у того от этого взгляда булки поджимались. Некоторые спуски, самые простые и оборудованные барьерами и освещением, работали почти всю ночь, но, откровенно говоря, Брок не горел желанием носиться по снегу, пока не упадет, лишь бы Роджерс снова его не трахнул. Это было как-то по-идиотски. — Устал? — спросил Роджерс, погладив его ладонь. — Это не нагрузка для меня, — отозвался Брок, — но да, пожалуй, на сегодня хватит. Спустимся своим ходом и поедем к себе. Кивнув, Роджерс заказал еще глинтвейна. Жизнь была прекрасна. *** Роджерс уложил его на толстое одеяло у камина в гостиной и принялся целовать. У него накрепко стояло, но в Броке плескалось достаточное количество теплого вина со специями, чтобы воспринимать это скорее как приятный эксперимент и интересное завершение вечера, чем как угрозу пролежать завтра целый день на животе с болеутоляющей мазью в заднице. Сегодня ее просто слегка саднило, там ощущалась некоторая непривычная растянутость, но не более. Если Роджерс, разогнавшись, сейчас вознамерится повторить, то в процессе, может, будет и ничего — слишком уж глинтвейн был хорош, но на завтра все планы можно будет отменять. Роджерс, пламенея, медленно его раздевал, целуя везде, и Брок, подставляя ему самые чувствительные места, лениво думал, что еще одним плюсом однополых отношений можно считать необязательность перманентно активной позиции в койке. Можно было, расслабившись, просто медленно гнуться в чужих руках, достаточно сильных, чтобы в случае чего перевернуть нужной стороной. И загнуть в удобную позу. Не то чтобы Броку часто хотелось вот так лежать и балдеть, обычно он, наоборот, пузырился энтузиазмом так, что дамы под утро отползали от него из последних сил. Как он сам вчера из-под Роджерса. Как ни крути, жизнь — штука справедливая. Когда Роджерс, перевернув его на живот, принялся спускаться поцелуями к многострадальной заднице, Брок невольно напрягся. — Ч-ш-ш, — тут же заметил его сомнения Роджерс, — в ближайшее время никаких глупостей. У тебя и так там все натерто. Он поцеловал расслабившуюся задницу, старательно не касаясь дырки. Брок ощущал ставшей чувствительной кожей его дыхание — сбивчивое и жаркое, потом он все-таки со стоном прижался к его заднице, и Брока неожиданно дернуло острой судорогой удовольствия. — Что? — тут же спросил Роджерс, и Брок, приподняв задницу, растекся по одеялу. — Хрен пойми. Как-то, знаешь… — Здесь? — нежно спросил Роджерс и осторожно коснулся языком между ягодицами. Вместо ответа Брок застонал, закрывая глаза. Ощущения были непривычными, но острыми. Он даже не был уверен, что они имеют отношение к возбуждению, но почему бы не выяснить это, тем более Роджерс был настроен решительно. Он вылизывал его медленно и обстоятельно, отчего привычное возбуждение мешалось с чем-то новым, идущим изнутри. Когда Роджерс широко, медленно лизнул от самой головки до задницы, Броку показалось, что он сейчас кончит. То ли у Роджерса в слюне содержались какие-то особые вещества, то ли вчерашняя ебля что-то свернула в нем, пробив хуем Роджерса очередное дно, но теперь он получал извращенное удовольствие от того, что с ним происходило. Когда Роджерс снова перевернул его и вобрал в рот член, он кончил сразу же, будто только этого и ждал. Роджерс улегся рядом, обнял. Брок знал, что тот улыбается — счастливо и чуть самодовольно. А еще — упирается членом в бедро. Обхватив ладонью подарок судьбы, Брок принялся медленно его поглаживать, наслаждаясь тем, как у Роджерса розовеют шея, грудь и приоткрываются губы. Глупо было отрицать его привлекательность, особенно теперь, когда Брок видел гораздо дальше легендарного щита. Подивившись тому, как быстро он привык к тому, что для того, чтобы доставить удовольствие, нужно сосать член (если не хочешь, конечно, пихать его в себя), он именно этим и занялся — с полной самоотдачей. Роджерс, казалось, не мог его не касаться. До того, как они стали любовниками, так сказать, фактически, тот еще считал нужным как-то сдерживать свои низменные порывы и собственнические инстинкты, теперь же постоянно тискал его, обнимал, ластился, не отпуская ни на шаг. Брок знал, что самолюбив даже в большей степени, чем честолюбив, а потому без особого удивления отметил, что ему льстит такое внимание. И не просто от какой-то случайной подружки, а от человека, который, казалось, привык видеть в людях лишь функциональные единицы, а вот в нем почему-то попытался разглядеть большее. Брок не знал и не хотел знать, почему Роджерс выбрал именно его, как так вышло и было ли случайностью. Он лишь отстраненно радовался тому, что может хоть как-то ответить, иначе все было бы совсем печально — идиотизм и привычка ни от кого не ждать ничего, кроме пиздеца и лишних обязательств, могли бы привести к неприятным последствиям, если у Брока не нашлось глубоко запрятанных желаний, которые он ленился или не считал нужным воплощать. До Роджерса. Теперь же, наблюдая за тем, как Роджерс привычно помогает всем подряд: ставит тяжелые чемоданы на фуникулер, быстро разобравшись в устройстве аэропорта, подрабатывает справочным бюро, настаивает на том, чтобы в очереди в Макдональдсе беременную женщину пропустили без очереди, — Брок ощущал странную гордость. Идеальный человек отчего-то выбрал его, простого смертного и — будем откровенны — наделенного не самыми лучшими качествами. — Что теперь? — спросил Брок, устраиваясь рядом с Роджерсом в широком кресле бизнес-класса. — Теперь? — Роджерс, подскочив, помог даме забросить чемодан на полку для ручной клади и снова устроился рядом. — Теперь я надеюсь, ты не будешь от меня бегать, как от чумы. И дашь мне шанс попытаться снова. — Попытаться что? — осторожно спросил Брок. — Сделать нашу… близость хотя бы терпимой. Я понимаю, что совать то, чем меня наградила природа, в живого человека… негуманно, — начал Роджерс, порозовев, но, упрямо переплетя их пальцы, продолжил: — Но, может, ты согласишься наоборот? Или еще как-то. Потому что, Брок, — он ласково погладил его по запястью широкой теплой ладонью и смущенно улыбнулся, — ты по-прежнему лучшее, что со мной случилось в этом веке. Брок сжал его ладонь в ответ и отвернулся к окну, раздумывая, так ли безнадежно он встрял, как кажется на первый взгляд, или выход все же есть? Умный, идеальный Роджерс не стал делать идиотских выводов из его молчания, как поступила бы на его месте любая, даже самая нормальная женщина. Он не тормошил, не торопил его и не требовал ответа прямо сейчас. Нет, определенно, были некоторые дополнительные плюсы в том, что его любовник — мужчина. И не какой-то избалованный капризный мальчик, у которого только наличие хуя указывает на некоторые отличия конструкции, никак не затрагивая поведение. А вот такой спокойный, взрослый мужик, не закатывающий истерик по любому поводу. Но, скорее всего, дело было в том, что его любовником был именно Стив Роджерс. Ведь Стив Роджерс — хоть у кого спросите — следующая ступень гипотетической эволюции. Модель человека улучшенная и доработанная. Да попросту идеальная. В отличие от самого Брока. *** Время до следующих выходных пролетело мгновенно: небольшая операция с группой, пересдача стрельб, отчеты, тренировки, график отпусков на следующий год, операция Джека, прошедшая очень удачно. Роджерс мелькал где-то на периферии, но не навязывался, наверное, тоже был занят. По вечерам они перекидывались СМС-ками, но не перезванивались — добирались до постели к полуночи и вырубались. В пятницу Роджерс перехватил Брока на выходе из лифта. — Рамлоу, зайдите ко мне. — Я отпросился, — напомнил ему Брок. — К Джеку должны пустить. — Уже пятница? — спросил Роджерс и вдруг улыбнулся. — Точно. Это у меня еще четверг, потому что не ложился. Хорошо, идите. Брок, козырнув, пошел к выходу, на ходу набирая «Что случилось» на личный номер Роджерса. «Хотел с тобой поужинать». — Это после двух суток на ногах, — под нос себе проворчал Брок. «Давай лучше завтра. Отоспись». «Позвоню с утра?» Отправив ему «ОК», Брок убрал телефон и подумал о том, что Роджерс все-таки остолоп. Будто ему было нужно разрешение. Потом он вспомнил, сколько раз менял номер телефона просто потому, что не хотел больше выслушивать получасовые монологи о планах на выходные от решивших отчего-то задержаться в его жизни женщин (без его на то согласия), и поймал себя на мысли, что с Роджерсом все иначе. Удивляться у него сил не было. *** Джек был бледным, изможденным, заросшим темной щетиной по самые глаза, но живым. Они с Мирандой стояли, прижавшись лбами через толстое стекло, и Брок пожалел, что не пошел ужинать с Роджерсом — впервые за много лет он чувствовал себя лишним даже с лучшими друзьями. — Да все хорошо, — в который раз произнес Джек, и его хриплый голос, чуть искаженный динамиками, показался Броку лучшим, что он слышал, — все-таки удалось. Все было не зря. — Доктор Чо — мастер своего дела. Завтра уже снимет повязку, и можно будет начать разрабатывать плечо. Ноги ходят. Шрамы немного видны, но доктор Чо пообещала, что через полгода и они пропадут, — Джек оторвался от созерцания красавицы-жены и посмотрел наконец на Брока. — Как ты, брат? — Нормально, — ухмыльнулся Брок, и они соприкоснулись кулаками через стекло — жест из детства, до сих пор очень поднимавший настроение. — Когда тебя выписывают-то? — К Рождеству, — Джек кривовато ухмыльнулся и внимательно осмотрел Брока. — Что-то случилось? — У него кто-то есть, — тут же сдала Брока Миранда. — Все прошлые выходные не могла до него дозвониться. А в понедельник… — Мир, — перебил ее Джек, внимательно глядя на Брока, и та сразу замолчала. Джек обожал жену, а она, будучи умной девочкой, всегда знала, когда замолчать. — Она хорошенькая? — глаза у Джека были серьезными, несмотря на то, как он игриво приподнял брови, и Брок решил ему ничего не говорить. — Просто прелесть, — хмыкнул он, гадая, тянет Роджерс на «прелесть» или это все же перебор. Роджерс тянул на что угодно. — Как ребята? — Хочу сменить снайпера, — поделился Брок, не обращая внимания на то, что Миранда устроилась в кресле и принялась демонстративно рассматривать свои ноготки. — И зама, — добавил Джек, но Брок покачал головой. — Неа, даже не мечтай. Отдохнул и хватит. — Два месяца минимум, — Джек нахмурился, но Брок отмахнулся от него. — Меня списали. — Нет, друг мой Роллинз. Тех, кого латает доктор Чо, просто так не отпускают. Зря тебе кости усилили, что ли? Будешь сигать с третьего этажа, как Кэп. — Кстати о нем, — Джек покосился на Миранду и снова уставился на Брока, как удав на кролика. — Мир, детка, позови медсестру, пожалуйста, пусть сделает Броку выписку из карты, раз уж меня не списывают пока. Миранда дурой не была, поцеловав мужа через стекло, она вышла (к сожалению Брока), всем видом давая понять, что «искать медсестру» будет не дольше пятнадцати минут. — Говорят, это он выделил грант? — напрямую спросил Джек, и Брок пожал плечами. — Не знаю, имеет ли он право лично что-то там выделять, но да, я к нему обращался за помощью. — Триста тысяч, Брок. По сто за каждую кость. — И? Мало мы за ЩИТ говна сожрали? — Это, говорят, себестоимость. Материалы и энергозатраты. Официально это около миллиона. По прайсу. — Джек. — Брок, хорошо, что это Кэп, — перебил его тот. — Будь на его месте Фьюри или, не дай бог, Пирс, я бы спросил, что ты им пообещал. Но Роджерс… он такой незамутненный. Ты правильно сделал, что… — Думай о том, как быстрее выкарабкаться, — резче, чем планировал, посоветовал этому доморощенному Макиавелли Брок. Джек снова пристально, тяжело на него взглянул и сказал: — Спасибо, брат. — Джек, ну вот перестань, а? — Да я тут с ума схожу в четырех стенах. Все кажется, что что-то упускаю. — Первое УЗИ уже было? — сменил тему Брок, и Джек предсказуемо разулыбался. — Не. Рано еще. Через неделю-полторы. — Понятно будет, кто? — Брок, ты будто с неба ебанулся. Оно там с яйцо размером, там и головы, наверное, нет еще, не то, что всего остального. — Темнота, — фыркнул Брок. — Оно все из головы и состоит. Это у тебя она, похоже, в последнюю очередь отросла. После… всего остального. Джек наконец рассмеялся, стараясь не слишком тревожить туго прибинтованную к телу левую руку, и у Брока отлегло от сердца. А уж когда Миранда вернулась, да еще и принесла ему кофе, то жизнь, казалось, вообще пошла на лад. *** *** В субботу Роджерс ввалился к нему через полчаса после звонка, бросив трубку, едва услышал «Приезжай». Они долго целовались на пороге, потому что Роджерс никак не мог отпустить Брока и хотя бы разуться: мял и мял его через одежду, как голодный, дорвавшийся до хлеба. — Входи, — Брок наконец отстранился, внутренне удивляясь сам себе — он тоже соскучился. — Пытаюсь приготовить лазанью. Знал бы, что это такой геморрой, ограничился бы спагетти и печеной курицей. Но листы были куплены до того, как я погуглил все эти бешамели. — Люблю лазанью, — признался Роджерс. — И хочу помочь тебе с соусом. И еще вот, — он достал из внутреннего кармана теплой меховой куртки бутылку вина и протянул ее Броку. — Белое полусухое. Понятия не имею, чем запивают лазанью. — Нашел эстета, — Брок взял вино и пошел на кухню. — Выпьем, что есть. И съедим. Роджерс быстро разделся и встал к плите. Белый соус бешамель точно был ему не в новинку, поэтому он справился быстро и даже не особо загадив кухню. Брок был ему за это благодарен, потому что уборка, как и готовка, были для него хуже марш-броска в полной выкладке в тяжелых метеоусловиях. С температурой. В толпе новобранцев. Когда лазанья была отправлена в духовку, Роджерс принялся наводить порядок на кухне, безошибочно отыскивая все необходимое, будто бывал здесь, и не раз. — Как у тебя это выходит? — спросил Брок, потягивая вино. — Что именно? — Роджерс загрузил тарелки в посудомойку и, вымыв руки, протер раковину и обернулся к нему. — Бешамель? — Нет. Естественность, с которой ты вписываешься в любую обстановку. Роджерс задумчиво вытер руки куском бумажного полотенца и взял протянутый ему бокал. — Это видимость, на самом деле. Когда-то у меня был начальник, полковник Филлипс. Вот он мне как-то сказал: «Пофиг, что ты делаешь, Роджерс, даже если полную херню. Делай это уверенно, мать твою, на тебя же люди смотрят». Извини, это прямая цитата. — За что извинить? — с любопытством спросил Брок. — Неужели ты думаешь, что я не слышал грубых слов? — За, как это сейчас принято говорить, разрыв шаблона. Люди отчего-то считают, что если я не употребляю ненормативную лексику, то я ее и не знаю. И всегда очень удивляются, осознав, что это не так. И даже немного разочаровываются, — он подошел к Броку вплотную и потянулся за поцелуем. — А по мне так лучше иметь в арсенале что-нибудь тяжелое и не пользоваться им, чем не иметь ничего вовсе. — Согласен, — Брок ответил на поцелуй и продолжил: — Хотя я из тех парней, которые палят из всего подряд даже по воробьям. — Ты мне нравишься, — в губы ему сказал Роджерс. — Очень. И я хочу, чтобы ты не обольщался на мой счет. Если мне придется еще и с тобой тянуть себя под какие-то выдуманные стандарты, боюсь, из этого не выйдет ничего хорошего. — Не тяни, — хмыкнул Брок. — Меня вряд ли можно удивить матом или привычкой кидать грязные носки под кровать. Я жил с Джеком с семнадцати и до самой его свадьбы. И — пока ты не подумал ничего такого — просто жил. Он готовил, я убирал. Хотя мы оба терпеть не можем и то, и другое. — Я люблю готовить, — признался Роджерс, отставляя бокал и притягивая его к себе, прижимаясь всем телом. — Убирать меньше, но порядок ценю и умею поддерживать. — Звучит как реклама, — улыбнулся Брок. — Роджерс, что происходит? — Хочу, чтобы ты понимал: я осознаю, что пытаюсь давить на тебя. Стараюсь себя удержать и не могу. Я понимаю, что происходящее ни к чему тебя не обязывает, но… у меня все очень серьезно, Брок. Я впервые с разморозки чувствую вкус жизни. Чего-то — и кого-то — хочу. Понимаю, что в силу некоторых особенностей… — Роджерс, большой… Ладно! Огромный хуй — это не самое страшное в жизни. Главное не размер, а умение пользоваться. — Всегда считал, что это об обратной ситуации, — Роджерс фыркнул ему в шею и принялся ее целовать — нежно, медленно, так, что у Брока не только член стоял, а и пальцы на ногах поджимались. Подумав, что такое откровенное наслаждение любовником никак не упрощает задачу легкого расставания, Брок забил и притянул Роджерса за бедра, заставив встать между своих коленей. Он любил высокие стулья еще и за это: можно было целоваться с удобствами. Хотя чаще он сам стоял, а относительно невысокая дама сидела. — А я теперь считаю, что важнее, к кому этот самый хуй приделан, — выдохнул Брок, и Роджерс, мельком взглянув ему в глаза, поцеловал в губы — страстно и длинно. — Можно я останусь сегодня у тебя? — спросил он, задирая на Броке футболку и сжимая соски именно так, как он любил: сильно, но не до боли. — Ты разве не убрать на кухне приехал? — хрипло спросил Брок, понимая, что сегодня его заднице снова не избежать проблем. Хорошо, что завтра выходной. — Я… как ты решишь, так и будет. — Тогда можно. Не то чтобы второй раз был лучше первого, скорее, Брок был морально готов к тому, что не увидит неба в алмазах, а Роджерс терпеливо растягивал его, игнорируя все попытки ускорить процесс и пропустить подготовку. Боли не было. Неприятное, предельное растяжение — да, неудобство, хаотичные попытки задницы неконтролируемо сжаться — тоже да. Но вот никаких резей и страха, что что-то там просто разойдется по шву, не было. Роджерс был мокрым с ног до головы. Брок его после тренировки таким не видел: всклокоченным, предельно напряженным, со вздувшимися мышцами шеи и плеч. — Ты будто штангу тягаешь, — не удержался Брок, когда Роджерс, тяжело, длинно выдохнув, протиснулся почти до конца и зажмурился, пережидая. Роджерс улыбнулся, но глаз не открыл. — Если я упущу штангу, она в худшем случае повредит пол и — в самом худшем — кому-нибудь ноги. Если я сделаю больно тебе… лучше себе на ногу уронить тот вес, что я обычно поднимаю. Брок погладил его по мокрым вискам, гадая, у всех ли мужиков такие проблемы с еблей. И решатся они у них с Роджерсом хоть когда-нибудь. Роджерс, конечно, предлагал наоборот, но Брок не ощущал себя готовым проделать все то же самое, зная, как оно ощущается, и не утратить и так скромный, по меркам Роджерса, энтузиазм. — Господи, мне так… — прошептал Роджерс ему в плечо, — так хорошо с тобой, в тебе, и так плохо оттого, что хорошо только мне, что… — Еби, Роджерс. Чем лучше тебе, тем лучше будет мне, когда совесть выебет тебя в мозг. Давай, вряд ли оно пока будет лучше, чем есть. Роджерс был настолько нежным и осторожным, что это почти раздражало. Вернее, это раздражало бы сильнее, если бы не самые порнушные стоны, какие только Броку приходилось слышать. Его даже заводил тот факт, что Роджерс его так хочет. До трясущихся рук и невозможности сдержаться. И еще на самом краю сознания плавала идиотская мысль о том, что хорошо иметь духовку с таймером — при обстоятельности Роджерса лазанья пошла бы по известному адресу еще час назад. Роджерс целовал и целовал его скулы, глаза, губы, шею — быстро, благодарно, продолжая медленно трахать, стараясь не загонять до самых гланд, и стонать. Истинный пример многозадачности. Кончив, он моментально взялся за Брока, и сделал это с таким энтузиазмом, аккуратно раскрыв пальцами (которые после огромного хера вошли в задницу легко и непринужденно), отсасывая с такими же жаркими стонами, будто и не кончал вовсе. Из задницы, наверное, текло. Наверное, это было малоаппетитным зрелищем, но рот у Роджерса был таким горячим, таким тесно-шелковым, влажным, что Броку стало наплевать с высокой башни, как это все там выглядело. Ему было хорошо. По сути, хорошо стало, как только из него вынули стенобитное орудие, по ошибке считавшееся членом Роджерса, а когда тот принялся весьма неплохо отсасывать, стало и вовсе охрененно. Пальцы, поначалу казавшиеся лишними на этом празднике жизни, вдруг стали приносить какое-то извращенное удовольствие. Не то чтобы Роджерс раньше не мог найти простату, конечно. Просто общий пиздец ситуации как-то до этого момента не способствовал ее прицельному, правильному стимулированию, но вот сейчас, лежа в собственной постели, в тепле и безопасности, абсолютно голым под другим мужиком, страстно мечтающим сделать ему охуенно, Брок неожиданно понял, для чего вообще это все обычно затевается. Его будто разрывало между двумя центрами удовольствия. Странный, почти болезненный жар копился внутри, где-то за яйцами, и удовольствие от него было почти неприятно острым. Оно било по нервам, как током, хотелось одновременно прекратить эти издевательства и помучиться еще, извиваясь на крепких пальцах. Даже губы на члене отвлекали, будто разбивая, оттягивая на себя часть ощущений, и от этого Брок метался по кровати, как эпилептик в приступе. Он хотел оттолкнуть Роджерса, боясь сломать ему шею, он не помнил, что он и где, с кем, зачем, пока его не вскрыло изнутри. Он задергался, почти сбросив тяжеленного Роджерса с себя, и закричал, дергая того за волосы, сжимая бедрами шею так, что обычного человека таки наверное придушил бы. Или удушил членом. Когда люстра на потолке снова стала видна, а перед глазами почти перестали мелькать черные точки, Брок попытался поднять руку, чтобы оттолкнуть замершего Роджерса, и у него даже почти получилось. Рука была тяжелой. Она казалась даже тяжелее, чем весь Роджерс, устроившийся на нем, как на коврике. Как на хорошенько выбитом, абсолютно безвольном коврике, а ведь это были только пальцы. Что мужики чувствуют, кончая задницей на члене под совершенно порнографичные стоны любовников, он боялся даже предположить. — Слезь, — еле ворочая языком, попросил Брок, и Роджерс, неприлично гордый и счастливый, наконец посмотрел на него снизу вверх. Если бы его такую рожу помещали на агитационных плакатах, в стране бы не было проблем с рождаемостью. Вообще никаких. Стоит повесить этот разврат в спальне и… — Пить. Есть. В душ. Хрен знает, в каком порядке, но не одновременно. — Принесу вина, — решил Роджерс и, нависнув над Броком, поцеловал. Не то чтобы Броку не хватало знаний о вкусе своей спермы, конечно, но отплевываться он не стал, справедливо решив, что Роджерсу такие знания были нужны еще меньше, и он не жаловался. Вино было приятно прохладным, задница не болела, а все тело будто лишилось костей, превратившись в желе. В сваренное из удовольствия и лени желе, которое не хотело никуда волочься. Даже на кухню. Даже ради лазаньи. — У тебя есть столик, который, ну… — Роджерс, одетый только в собственный стыдливый румянец, был зрелищем невероятным, и Брок даже забыл возмутиться идиотским вопросом. — Нет, Роджерс. Слухи о моих галантности и выносливости несколько преувеличены. — Надо купить, — не терпящим возражений тоном решил Роджерс. — Потому что моих галантности и выносливости как раз хватит, чтобы кормить тебя прямо здесь, не выпуская лишний раз из постели. В постели ты мне нравишься больше всего. Броку было лень придумывать остроумный ответ, а потому он просто накинул на бедра простыню и включил телевизор. — У меня есть большой поднос. Третий шкаф от окна, в самом низу. Роджерс, кивнув, исчез за дверью, даже не потрудившись натянуть штаны, а Брок понадеялся, что привлеченные их ором соседи не придут лично проверить, не поубивали ли они друг друга. Соседи не пришли, даже полиция не приехала — дом Брока не то чтобы стоял совсем удаленно, но, видимо, закрытые по случаю зимы окна все-таки сыграли свою роль. Лазанья была вкусной. Брок не особо любил есть в постели, но желания спускаться вниз не было. По телевизору шел старый фильм, годов пятидесятых, наверное, и Брок не стал переключать. Устроившийся рядом Роджерс ощущался правильно, удобно даже. Это было тем более странно, что обычно подобного рода гости его раздражали, заставляя перекраивать быт (хотя бы частично). Роджерс же, наоборот, делал все вокруг себя (и вокруг Брока) комфортнее. Поев, они немного убрали в доме (хотя Брок и пытался объяснить, что в понедельник и четверг приходит прислуга), сходили за мороженым в ближайший магазинчик, потом Роджерс варил кофе и рассказывал, как они с Барнсом до войны вместо кофе пили цикорий, которого тоже было не достать. Барнс явно все еще был больной темой, каждый раз, как Роджерс случайно упоминал его, между бровей у него пролегала морщина. Вспомнилось вдруг, как упал Джек, оттолкнув его в самый последний момент, ужас осознания, что вот-вот он останется один в целом мире, и Брок сменил тему. Он не собирался ни о чем расспрашивать хотя бы потому, что сам не хотел говорить о Джеке. Роджерс ушел только вечером в воскресенье, и, откровенно говоря, Броку не особо хотелось его отпускать, но с утра им обоим было на службу, на которой — пока — никто не был в курсе. Брок не знал, стоит ли как-то особо скрывать то, что у них было с Роджерсом. В конце концов, наверняка часть тех, кто был не в меру любопытен и умел складывать два и два, были в курсе. Например, Романова. Но та была человеком Роджерса, вот пусть он с ней и разбирается. Лежа в тишине собственной спальни, Брок прислушивался к себе и пытался уловить хотя бы тень недовольства происходящим. Он трахался с мужиком. Похоже, на постоянной основе. Этот мужик мало того что щедро наделен природой, так еще и является его непосредственным начальником. Фраза «начальство выебло» еще никогда не вызывала в Броке столько противоречивых эмоций. Наверное, потому, что в определенном контексте и он мог бы выебать начальство, и это не было бы фигурой речи. Но отчего-то не хотелось. Во всяком случае, пока. Роджерс был вполне органичен в роли ведущего партнера, и Броку впервые в жизни хотелось расслабиться и получить удовольствие, не напрягаясь и не загоняясь по пустякам. Мысли о том, что честнее было бы расстаться с Роджерсом, не давать ему надежд, не вязнуть в этом во всем, что дальше будет только больнее отдирать по живому, Брок старательно отгонял. То, что он не любил Роджерса, не означало, что ему с ним было плохо. Он не собирался никого мучить и обижать. Роджерсу с ним хорошо, самого Брока ситуация перестала напрягать, ему комфортно и безопасно — зачем делать из мухи слона, да еще и раньше времени? Кэп был умен, нетребователен на личной территории и корректен на службе. Наверняка он понимал, что его чувства, скажем так, не вполне взаимны, и не делал из этого трагедию. Тем более что Броку нравилось с ним… да все нравилось, если уж начистоту. Роджерс, похоже, решил ограничиться одним сексом с проникновением за встречу, а так как встречались они только по выходным, особых проблем это не доставляло. Во все остальное время им обоим, казалось, хватало минетов и петтинга. Например, сейчас у Брока встал от одного воспоминания о том, как Роджерс, уложив его на бок, с силой толкался огромным членом между бедер, приятно задевая натруженную дырку и яйца, стонал, как порнозвезда, и дрочил ему так выверенно-охуенно, что Брока выгибало. И как он сам терся об него всем телом, дроча оба члена, наслаждаясь тем, как Роджерс хватается руками за изголовье, но потом, сдавшись, сначала сжимает его задницу, а потом осторожно раскрывает ее, нежно касаясь входа, и от этого срывает крышу у них обоих. Брок не хотел ничего прекращать. Пока что ему было хорошо, Роджерсу вроде тоже. Комфортно. А ведь именно комфорта, несмотря на самый охуенный секс, ему обычно и не хватало с женщинами. С ними было сладко в постели и практически невыносимо в быту. С Роджерсом в быту было так же охуенно, как и в постели. Когда, конечно, речь не шла о том, чтобы пристроить его огромный хер куда-нибудь в Брока. Поглубже. Но и эта проблема, наверное, должна была как-то решиться. Брок ведь всегда гордился своей приспособляемостью. *** На службе кое-что все-таки поменялось. Например, раздраконенный кем-то чужим Роджерс завел привычку отыскивать Брока и тискать его, успокаиваясь. Ну, или хотя бы просто смотреть на него, как на какой-то камень для медитаций, или как там называются все эти штуки для познания дзена. А еще Романова явно что-то знала, потому что странно улыбалась, встречая Брока в коридоре, хотя до этого вряд ли вообще знала, кто он такой. Но она была проблемой Роджерса, вот пусть он с ней и разбирается. Брок не спеша сменил снайпера, не раз и не два подводившего его в ответственные моменты, но сделал это без шума и пыли — ну не создан был парень для такой работы, просто стрелял лучше остальных. Брок перевел его «в поле», а снайпера сманил из третьей группы. Тот был только после учебки, в группе не прижился из-за говнистого характера (там и командир был не сахар), но Брок и не таких обламывал. Ему было пофигу, как ты выражаешься и сколько раз получишь в глаз за пиздливость, если в поле ты смотришь в четыре глаза и хорошо делаешь свою работу. Первый раз он заподозрил, что вляпался больше, чем планировал, когда у Роджерса нарисовалась миссия в выходной, который они планировали провести в постели, предаваясь разврату и чревоугодию. В результате чревоугодие без разврата не радовало. Брок посмотрел на ровные ряды банок со специями, натащенных Роджерсом, на замаринованное с вечера мясо, которое тот обещал запечь по какому-то хитрому рецепту, на непривычный порядок кастрюль, которыми он сам почти не пользовался — ел вне дома или заказывал доставку, — и вдруг почувствовал раздражение. Вспомнил, сколько раз в джете Джек звонил Миранде, если их срывали вот так, ни с того ни с сего, как долго и нудно ее уговаривал сходить в кино с подружкой и клялся, что вернется и починит забор, кран, все починит, не сойти ему с этого места. Сам он никогда никому не звонил, да и Роджерс просто поставил его перед фактом, но параллель Брока позабавила. Он сунул мясо в духовку, вспомнив, что там Роджерс говорил о температуре и длительности запекания, открыл бутылку вина (ну и что, что только десять утра субботы — они в свободной стране) и достал из сейфа кое-что припасенное на досуге. И нет, это было не оружие. Хотя это с какой стороны посмотреть. Набор пробок, купленный совсем не с трезвых глаз (Брок даже удивился, когда ЭТО доставили), поражал своей затейливостью и разнообразием. Но только одна из них отдаленно соответствовала тому, что в Брока сегодня так и не запихнут. Черная, толстая, но не особо длинная, она вызывала почти ужас. Но Брок, хмыкнув, подумал, что и не такое в своей жизни видал. Однако начинать надо было с малого. Роджерс в этом плане был мастером, но его тут не было, а Брок не отличался ни терпеливостью, ни выдержкой. Выдержка тут была только у вина, которое ему придется пить одному, как какой-то жене военного, засланного в жопу на неопределенный срок. Кстати о жопе. Бутылка вина подходила к концу, когда Брок, покрутив так и эдак самую большую пробку из набора, наконец решился. В конце концов, что могло пойти не так? Телефон пикнул входящим, когда чертов монстр был уже на полпути к цели. Броку страшно не хватало упругости живого члена и нежности живого Роджерса, а потому он, сделав над собой усилие, пропихнул изделие порнопромышленности в себя полностью и потянулся за телефоном, ощущая, как то почти болезненно распирает его изнутри, как упирается в какие-то не предназначенные для этого места и давит-таки на простату. Совсем не так, как Роджерс, как-то тупо, механически и вряд ли приятно. Решив, что пробки — отстой, Брок сгреб с тумбочки телефон и тяжело перекатился назад на подушки, чувствуя себя уткой, беременной от страуса, — настолько крупным казалось застрявшее в нем «яйцо». «Как ты?» — привычно прочитал Брок и ухмыльнулся, раздумывая, сказать Роджерсу или нет, как он. «Пью вино, жду мясо, сую в задницу кое-что интересное», — все-таки вино в десять… нет, уже одиннадцать утра субботы, да еще и на голодный желудок, лишенный фирменных блинчиков Роджерса, — это зло. Брок мог себе представить, каким было сейчас лицо Роджерса. В красках. Неаполитанская розовая, плавно переходящая в кармин. «Я вообще-то в двух кварталах, в магазине», — пришло от Роджерса через десять секунд, потребовавшихся, как думал Брок, для того чтобы поправить вставший член и подумать о сорвавшейся операции, чтобы унять прущий во все стороны энтузиазм. «Мороженое, еще вина и смазку», — распорядился Брок, потом, подумав, послал вдогонку: «Прости, у двери не встречу, тебе придется лезть в окно». — Потому что просто не встану. Но хоть растянулись, — утешил себя он, потрогав основание пробки и понадеявшись, что Роджерс уложится в десять минут — что для суперсолдата два квартала и полтора этажа вверх? Тьфу и растереть. Он допил вино, услышал, как на кухне сработал таймер духовки и прикрыл глаза, стараясь отвлечься от не слишком приятных ощущений в многострадальной заднице. Роджерс уложился в семь минут. Когда в гостевой ванной хлопнуло незакрытое окно, Брок подтянул пятки к заднице и чуть развел колени, чтобы несущемуся по коридору Роджерсу стало понятно прямо с порога, чему стоит уделить внимание в первую очередь. Тот ввалился через десять секунд, с красными от мороза щеками, без куртки, уже босиком и в расстегнутых джинсах. — Господи, — почти благоговейно прошептал он, опускаясь на колени у кровати, — господи, Брок. Это… — Поосторожнее. Не на плацу… Черт-черт-черт… Роджерс, щелкнув пряжкой ремня, быстро содрал с задницы джинсы вместе с бельем, скинул через голову свитер и осторожно вытащил чертового монстра из Брока, тут же заменив его членом. Это было облегчением. Знакомая упругая твердость, идеально ровная, гладкая, тепло пульсирующая внутри. — Кайф, — признался Брок, когда Роджерс с рыком подхватил его под задницу. — Ты… Блядь… Ох-ё. — Ни. На. Минуту. Нельзя. Оставить, — почти не задыхаясь, произнес Роджерс в перерывах между толчками, жадно насаживая его на себя. — Так, погоди, — прохрипел он, аккуратно снимая Брока с члена, и трясущимися руками полез куда-то в карман джинсов, стянул их и мешавшую футболку, разорвал какую-то упаковку и натянул на свой огромный ствол какую-то силиконовую херь. — Стимулятор клитора? — рассмеялся Брок, которому было как-то слишком уж хорошо. — Стопорное кольцо, — Роджерс скупо отмерил этим кольцом где-то треть своего монстрочлена и снова подтянул Брока за бедра. — Будет напоминать, когда остановиться, если я... увлекусь. Что ж, спустя пять минут Брок вынужден был признать, что двинутая привычка Роджерса «сидеть на вопросе», пока не находилось нужное решение, дала свои плоды, куда там чертовым пробкам. И пальцам. И вообще всему, что не охренительно упругий, гладкий, горячий член, идеально стимулирующий чертову простату. Брок орал и не стеснялся этого: было до того охуенно, что, казалось, он просто сдохнет. С пальцами не шло ни в какое сравнение, вообще ни с чем не шло: горячий, задыхающийся от счастья обоюдного удовольствия Роджерс, нарастающее тепло внутри, пульсирующий в такт каждому движению член, стоны — где чьи? — желание сдохнуть прямо сейчас, загнуться от нестерпимого, нового удовольствия. — Не смей, — еще смог прохрипеть Брок, когда Роджерс попытался подрочить ему, хотя сам уже разогнался настолько, что вряд ли был вменяемым. — Давай так. Сильнее, мать твою. Роджерсу будто только прямой команды и не хватало. Приподняв бедра Брока еще выше, он принялся драть его с такими силой и скоростью, что у накатывавшего волнами удовольствия не было ни единого шанса схлынуть. Не тогда, когда Роджерс будто планировал добыть из Брока огонь. Трением и терпением. И Брок вспыхнул, выгибаясь, вцепляясь в широченные плечи до багровых синяков, его выкрутило, как белье в стиральной машинке, выжало досуха. Роджерс, гибко сложившись пополам, поймал губами его член (благо гибкости и длины собственного органа хватало для такого рода гимнастических ухищрений), и они оба пропали. Брок был уверен, что сдох. После такого не выживают. Не должны — зачем? Пошевелиться не было никакой физической возможности. Роджерс, пытаясь отдышаться, упал рядом и впервые на памяти Брока сказал: — Офигеть можно с тобой, Брок. Брок и сам с собой офигевал, если уж начистоту. И чем дальше, тем больше. *** Брок знал, что втрескался, еще до того, как решился признаться в этом даже самому себе. Ну не стал бы он из сострадания к чужим душевным мукам давать Роджерсу в кабинете на диване, на котором очнулся поздней ночью, потому что «Посиди со мной полчаса, я скоро закончу, Брок». И позволять себя тискать, как игрушку-антистресс. И не научился бы готовить хоть что-то сложнее яичницы. Не отмахивался бы от назойливых мыслей о том, что все вокруг знают о них с Роджерсом и считают его кем-то вроде фаворитки императора, стараясь не разговаривать при нем о том, что не должно было дойти до высочайших ушей. — Это ты вовремя, — Романова материализовалась будто из воздуха, и Брок еле успел притормозить, чтобы на нее не налететь и не пролить кофе. —Что-то случилось? — спросил Брок, а рыжая стерва взглянула на огромный стакан карамельной смолы, на котором было криво выведено «Стив», и ухмыльнулась. — Как раз тебя искала, — как ни в чем не бывало ответила та. — И я повторяю вопрос, — Брок уже хотел ее обойти, но никто не мог обойти Вдову, если она того не хотела. — Стив злой, как черт, — наконец вздохнула та. — Бюджет обсуждают? — хмыкнул Брок, зная, что Роджерса, как самого ответственного, записали в какую-то комиссию по контролю чего-то там, а связано это было с финансами. Роджерс не был жадным, но это касалось только его личных денег. С остальным все было не так радужно. — И при чем тут я? — Не прикидывайся, — Романова оглядела свои коготки и легко царапнула ими Брока по предплечью. — Я не нанимался буфером между Роджерсом и всем остальным миром, — напомнил ей Брок. — Так что занеси-ка ему кофе сама. — Мой кофе тут не поможет. У Брока зазвонил телефон. Роджерс, похоже, обнаружил очередную дыру, нарушение или нецелевое использование средств, и требовал игрушку к себе — для снятия стресса. Как причинять стресс — так большой страшный мир, а как снимать — так он. — У меня вообще-то стрельбы, — не здороваясь, сказал в трубку Брок. — У тебя мой кофе, — проницательно заметил Роджерс. — И сегодня только среда. «И до пятницы еще нужно дожить», — услышал Брок и, не обращая внимания на ухмылку Романовой, направился к нему. Роджерс был страшен. Ходил по кабинету, чеканя шаг, и таким тоном выговаривал кому-то по телефону, что на месте этого кого-то Брок бы уже заказывал билет на другой конец света, если не дальше. — Это невозможно, — рявкнул он, тут же сбавляя обороты, стоило Броку впихнуть ему кофе и позволить обнять. — Сплошные вредители. — Кругом враги, — поддакнул Брок, вдыхая знакомый запах. — Всех казнить, нельзя помиловать. — Как я раньше-то жил без твоих ценных советов? — вздохнул Роджерс, блокируя дверь в кабинет и подтаскивая добычу к дивану. — Даже не думай, — предупредил его Брок. — Никакой ебли на этом гребаном диване в разгар рабочего дня. И вообще у меня стрельбы. — Как новый снайпер? — Если это не ты, то я понятия не имею, потому что нянчу не его, а национальное достояние, готовое откусить голову очередному неблагонадежному, бессовестному… Роджерс наконец рассмеялся и, откинувшись на спинку дивана, прижал его к себе. — До Рождества раскидаюсь и телефон отключу, — принялся мечтать Роджерс. — Накупим еды или вообще уедем. Они впервые обсуждали планы на Рождество, и, если уж начистоту, Брок не был к этому готов вот прямо сейчас. — Джека выписывают, — вслух сказал он. — У вас планы? — тут же насторожился Роджерс, а Брок подумал, что еще месяц назад взбесился бы, подумав, что тот опять норовит все решить за него. Сейчас он думал, что Роджерс просто влюбленный идиот. Как и он сам. — У меня в этом году план не идти на поводу у Джека и не встречать Рождество у этих женатиков в кругу их родственников. — А твои родственники? — Какие мои? — хмыкнул Брок. — Нет у меня никого. Придется нам подумать, как сделать так, чтобы не сдохнуть от тоски на каникулах. — Миссии не предлагать, — ухмыльнулся Роджерс и с намеком погладил его по внутренней стороне бедра. — Есть у меня пара идей. — Диван не предлагать, — вернул подачу Брок, поднимаясь. — А уехать на неделю нам все равно никто не даст. Так что, Роджерс… — Недалеко от твоего дома открыли елочный базар, — перебил тот. — И в гостиной полно места, я померил. — У нас, хвала Будде, нет детей. И собак, которым было бы интересно переворачивать елку. — Зато у нас… у меня есть подарки, которые я хочу положить, куда следует. — Я пас, — сказал от двери Брок, хотя уже знал, как все будет: Роджерс притащит елку, и ему придется мучительно вспоминать, осталось ли еще хоть что-нибудь целое в ящике с игрушками, пылившемся на чердаке. — Елку беру на себя, — в спину ему сказал Роджерс, и это на его языке означало: «купи продукты и скатерть». — Заметано. Похоже, у него намечалось первое «семейное» Рождество за хуй его знает сколько лет. Лет за пятнадцать — точно. *** Джек был мрачнее тучи, когда Брок сообщил ему, что не планирует обжираться индейкой авторства Миранды и пить глинтвейн под разноголосое пение его тетушек. — Ты десять лет с нами отмечаешь, — насупленно напомнил он и растер все еще нывшую ключицу. — Оставь его, — от плиты приказала Миранда. — Мальчик вырос. Ему теперь не только трахать куколок интересно, а и играть с ними в дочки-матери. Он любил эту женщину так же сильно, как иногда хотел придушить. — Заботливая ты моя, — ехидно поддел ее Брок. — Мне изменяет память, или кто-то тут скоро на практике познает эту игру? Миранда одарила его многообещающим взглядом и поцеловала открывшего рот Джека. Вот уже десять лет это срабатывало безукоризненно: Джек Роллинз, самый страшный парень в отряде, тут же забывал обо всем на свете, стоило его жене оказаться рядом. Сейчас Брок его понимал: Роджерс был еще страшнее, и Романова подсовывала ему Брока, как резиновую курицу разлаявшемуся псу. Мол, займись чем угодно, только не ори. — Когда в строй? — сменил тему Брок, хотя точно знал, что не раньше середины января — металл в костях Джека должен был прижиться как следует. — Недели через три-четыре, — Джек отпустил Миранду к плите и открыл еще банку пива. — Месяц еще в четырех стенах сидеть. — Тебе полезно, — вставила Миранда. — Елки нет, кран ты так и не починил, а сантехник поставил не тот, что я хотела, в маленькой спальне надо передвинуть мебель и переклеить обои. Если ты еще не забыл, то там у нас будет детская. Джек, мечтательно улыбнувшись, поймал жену за руку и осторожно, с трепетом коснулся ее пока идеально плоского живота. — Я помню, сладкая. Мы выбрали мебель? — Мы, — Миранда выделила слово интонацией, — выбрали. Но надо дождаться второго УЗИ, чтобы определиться с цветом. Брока утомляли бесконечные разговоры о пеленках. В такие моменты он малодушно радовался, что Роджерс не настолько сверхчеловек и новая ступень гипотетической эволюции, чтобы залететь. Ну, или заделать живот Броку. Во всяком случае, он на это надеялся. *** Сочельник выпал на субботу. Пятница у всех нормальных людей была выходным днем, но то у нормальных. Они с Роджерсом ввалились к Броку только к полуночи, забрызганные грязью по самые глаза — мировой терроризм иногда исповедовал другую веру. Чаще не имел ее вовсе. Они уехали прямо после разбора полетов, вместе, даже не удосужившись сменить форму и принять душ, мылись уже дома, засыпая на ходу и толкаясь в тесной для двух здоровых мужиков кабинке. Роджерс даже потискал его за задницу, с намеком прижимаясь полувставшим членом, но для чего-то большего они оба слишком устали, поэтому вырубились, едва завалившись в кровать. Брок еще успел подумать, что как-то уж очень быстро привык к тяжелой руке, прижимающей его к матрасу, к тихому сонному дыханию Роджерса, к тому, что спал с ним без кошмаров. Что по будням, просыпаясь в пустой тишине собственного дома, первые мгновения прислушивался и принюхивался, ощущая разочарование. Роджерс был как болезнь, подкашивающая даже лучших — исподволь, постепенно. Сначала начинаешь покупать два куска торта, потом две одинаковых чашки с парными или одинаковыми рисунками, потом в доме заводятся мясо и мельничка для специй, и вот ты уже не можешь спокойно уснуть, если на тебя не наваливаются, собственнически распластав по матрасу так, что и не вздохнуть, и отказываешься просыпаться, зная, что не получишь кофе и несколько минут спокойной нежности перед пиздецом наставшего дня. Надо было что-то с этим делать, правда, пока неясно, что именно. Утром Брок проснулся от запаха кофе и счастливо выдохнул, не открывая глаз. Он вляпался в это дело по самые помидоры. Его приучили к удовольствию. Нежно и непринужденно. Натянув штаны, он почистил зубы, укоротил триммером щетину, зачесал назад волосы и решил, что выглядит достаточно прилично для субботнего утра, особенно с учетом предшествовавших ему двух суток, из которых он спал от силы шесть часов. Роджерс в возмутительно обтекающих его зад пижамных штанах жарил омлет. Магнитола в гостиной тихо наигрывала рождественские гимны и песенки, от современных до совсем древних, пахло кофе и специями. Но лучше всего этого был вид: за ночь выпал снег, довольно редкий гость в Яблоке на Рождество. Роджерс точно прибавил отопление. Пахло корицей, сдобным тестом и ванилью. — Я решил, что мы испечем печенье, — не оборачиваясь, сообщил Роджерс, и Брока позабавило это оптимистичное «мы». — Завтракай, пойдем на елочный базар. У тебя есть игрушки? — Были. Не знаю, что там после переезда уцелело. Как стал жить один, так ни разу и не наряжал. Джек любит всю эту срань, но там Миранда настояла на всем новом. — У него большая семья? — Очень. Я всех кузенов до сих пор по именам не знаю. Такое впечатление, что их каждый год все больше. Разных. — А кузин? — с прищуром спросил Роджерс. — Тех, с которыми спал, еще вспомню. И тех, кто меня послал, — тоже. А так нет. Фыркнув, Роджерс замотал тесто, которое самоотверженно месил, в пленку и убрал его в холодильник, потом налил кофе из турки и протянул его Броку. — Интересная техника улучшения памяти, — заметил он, потянувшись за поцелуем, который из приветственного быстро перерос в страстный и грозил вот-вот закончиться еблей на присыпанном мукой столе. — Скучал по тебе, — признался Роджерс, подхватывая его под задницу и усаживая на высокий стул. — Господи, сумасшествие какое-то. — Виделись всю неделю, — прохрипел Брок, зная, что у них обоих уже стоит, что Роджерс прав, а он несет бред. Роджерс успел стянуть с него штаны и поставить засос на плече, начать дрочить оба их члена, когда они услышали, как открывается входная дверь. — Кого-то ждешь? — задыхаясь и силясь убрать руку от стратегически важных сейчас объектов, спросил Роджерс. Брок никого не ждал, но ключи от его дома были только у одного человека. У двух, на самом деле, но Джек никогда не грешил вот такими явлениями Христа народу, без звонка и предупреждения. — Нет. Но штаны нам лучше натянуть. — О, — раздалось от двери. — Я прошу прощения. Принесла индейку, думала, ты еще спишь. Миранда была красоткой. Даже сейчас, спустя долгие десять лет, она, казалось, стала только прекраснее: налилась, как ягода, зрелой женской красотой. — Доброе утро, мэм, — поздоровался Роджерс лучшим «парадным» тоном, будто был одет по-человечески, а не в тонкие пижамные штаны, живописно обтекающие его стояк. — Доброе, мистер Роджерс. Брок, — Миранда с намеком посмотрела на тяжелый пакет в своей руке и выгнула рыжую бровь. Брок, вздохнув, сполз со стула, забрал у нее принесенное и постарался не отводить взгляд — эта женщина знала его слишком хорошо, чтобы повестись на россказни о Внезапной Большой Голубой Любви. Она, во-первых, считала, что Брок на любовь не способен по причине врожденного мудачизма, а во-вторых, всем и каждому известно, что он гетеро до мозга костей (Брок всю жизнь работал над созданием нужного образа, даже сам поверил). — Замариновано, — не мигая, глядя ему в глаза, произнесла Миранда. — Два с половиной часа на двухстах градусах. Поливать соком и маринадом хотя бы раз в пятнадцать-двадцать минут. Повтори. — Час на ста пятидесяти, лучше вообще не заглядывать. Миранда фыркнула и, отойдя на шаг, оглядела его с ног до головы. — Если что — звони. — Кофе? — спросил у нее Роджерс, даже не подозревая, что нужно прикинуться ветошью. Брок буквально услышал, как внутри Миранды щелкнул переключатель внимания. Оставив старую жертву, она развернулась на высоких каблуках в сторону Роджерса и оценивающе просканировала и его. Можно было быть уверенным, что она не пропустила ничего: ни всклокоченных волос, ни легкого смущения, ни частично опавшего стояка (у самого Брока упал еще на звук открывающейся двери). — Заманчиво, но нет, — Миранда поправила на плечах роскошный восточный платок, который Джек выискивал для нее в Каире, пустившись в самоволку, и застегнула роскошную норковую шубку (десять с половиной тысяч баксов, и Брок знал об этой шубе больше, чем о новой снайперской винтовке дальнего действия, поступившей на вооружение примерно тогда же, когда он летал за этой чертовой шубой в Канаду). — Брок. — Провожу, провожу. Давай, красавица. Тебе не вредно на таких каблуках, кстати? — Пока нет. До встречи, мистер Роджерс. — Всего доброго, миссис Роллинз. Спасибо за индейку. Счастливого Рождества. — Счастливого Рождества. Накинув куртку, Брок проводил «гостью» до машины. Она какое-то время теребила ключи, хмурилась, решая, заводить неприятный разговор или нет. — Езжай домой, — подтолкнул ее в нужном направлении Брок. Та коротко на него взглянула, потом поцеловала в щеку. Она не целовала его с тех самых пор, как они расстались, буднично и серо. — Я ведь тебе даже спасибо не сказала. Брок хмыкнул. Видимо, Миранда действительно была в шоке. — Не делись своими дурацкими домыслами с Джеком, это все, о чем я тебя прошу. Я сам с ним поговорю. Миранда дернула уголком рта и наконец открыла машину. — Ему хватает поводов для терзаний и без твоих… актов самопожертвования. — Не неси ерунду. Нашла Иисуса. — Два часа, двести градусов. Поливать… не забывай. — Мне не дадут забыть, не переживай. Миранда нахмурилась, отведя взгляд, и после неприлично длинной паузы сказала: — Ждем тебя хоть двадцать седьмого. — У меня другие планы, — Брок потер засос на шее и ухмыльнулся. — Но я заскочу перед Новым годом. — Хорошо, — даже не став его пытать с точной датой и временем, не заставив поклясться, что будет точно, Миранда уехала. Роджерса она так и не пригласила. Это лучше многого другого говорило о том, насколько неправильно она все оценила. Вернее, насколько неправильно уловила то, куда все свернуло с этого «акта самопожертвования». И как далеко зашло. — Страшная дамочка, — произнес Роджерс, стоило Броку вернуться в пропитанную запахами корицы и ванили кухню и снова взяться за свой подостывший кофе. — Не в смысле — внешне… Ты же понимаешь, да? — Твоя Романова ничуть не лучше. Интересно, все рыжие такие? Роджерс задумчиво поковырял обертку печенья, которое выкладывал в вазочку, и вздохнул. — Понятия не имею. Мне никогда не удавалось правильно понять женщин. Никак понять, если быть точным. Чего на самом деле она хотела? Брок покрутил в руках пачку сигарет, но решил не перебивать дымом приятные запахи Роджерса и Рождества. — Проверить, для кого она растила свой цветочек, то есть меня. Достойна ли стерва, ради которой я отказался встречать праздник в кругу семьи, ее выпестованного чада, в надежные ли руки она его отдает. Брови Роджерса поползли вверх, и, поставив печенье на стол, он спросил: — Ты серьезно? — Абсолютно, и если утрирую, то незначительно. Она пришла так, чтобы застать мою пассию. Даже каблуки надела. А ты оказался мужиком. — У тебя с ней… В смысле, если бы она не была женой твоего лучшего друга… — Я с ней да, но давно. Миранда по-прежнему считает холостого меня сохнущим по ее неземной красоте «бывшим», а потому включает в свою зону ответственности. Ну, я так это все понял. За десять-то лет. Лицо Роджерса выражало такое недоумение, что Брок только фыркнул. — Расслабься. Нам не обязательно ходить к ним по воскресеньям и крестить их детей. — А мы уже… — Роджерс оказался рядом, погладил по щеке и коснулся губами уголка рта — длинно и нежно, будто ему все еще не верилось, что так можно. Броку и самому не верилось, что он так влип. — Брок, мы пара? — Ты мне скажи, — ему страшно не хотелось обсуждать эту тему, но когда-нибудь все равно пришлось бы. — Что вообще подразумевается? — Я хочу считать тебя своим, — после паузы произнес Роджерс. Редкой незамутненности человек, тут Джек был прав. — Знаешь, по-моему, меня и так твоим считают все кому не лень. — Мне до всех нет никакого дела. Мне важно, как считаешь ты. — Давай-ка подумаем. Я не сплю ни с кем, кроме тебя. Бегу к тебе по первому щелчку, даже на службе, когда ты бесишься и все остальные банально ссут заходить к тебе в кабинет, включая Романову. Знаю, какой кофе ты пьешь, таскаю тебе его едва ли не в зубах каждый день просто потому, что могу, хотя, признаться, пьешь ты гадость. Я отказался встречать Рождество с единственными людьми, которых считаю почти семьей. Впервые за десять лет собираюсь ставить елку и заниматься прочей праздничной херотой, потому что для тебя это важно. Вот даже и не знаю, пара мы или нет. — Я тебя люблю, — сказал вдруг Роджерс, у которого, похоже, очень странно работала голова. Сверхчеловек. Простым смертным не понять. Они целовались так долго и страстно, что все снова чуть не закончилось еблей на столе, правда, уже чистом — Роджерс смел с него муку и вытер насухо. — Елочный базар, — напомнил Брок. — Сегодня все закроется очень рано. — Да, — сказал Роджерс и опустился на колени. — Я помню. Из дома они выбрались только через час. Еще через два в гостиной пахло хвоей, а на кухне — выпечкой. Вечером Роджерс, получив в подарок довольно редкую пластинку и граммофон, на котором ее можно было прослушать, так обрадовался, что трахнул Брока прямо на кусках оберточной бумаги. Из одежды на нем при этом была только красная шапочка эльфа Санты. Брок долго не мог кончить, потому что ржал каждый раз, как открывал глаза и видел лицо Роджерса, пребывающего во власти основного инстинкта, оттененное той самой шапкой. Такое выражение лиц эльфов следовало запретить законодательно. Они слушали чуть потрескивавшую запись старых песен, спетых людьми, которых наверняка уже не было в живых, пили вино и терзали индейку. Потом Роджерс дисциплинированно убрал посуду, запустил посудомойку, привел Брока в спальню и спросил: — Ты… хочешь — ты меня? При этом он так явно сомневался, что Брок хочет, что упрямо смотрел в глаза и пытался улыбнуться, но у него ничего не выходило. — Хочу, — сказал Брок раньше, чем понял, что да, хочет. И за энтузиазм можно не волноваться. В окно попадали отсветы уличной гирлянды, наверченной Роджерсом по фронтону, из гостиной лились едва слышные мелодии старых песен, чуть наивных, но светлых, как сам Роджерс, а Броку впервые в жизни хотелось верить, что все будет хорошо. И вообще — хотелось верить. Хоть во что-нибудь. Роджерс гладил его широкими теплыми ладонями, будто утешая, и Броку становилось от этого смешно — кто кого должен утешать, интересно? Хоть у Брока и не было такого конского хера, но все равно первый секс в принимающей позиции, пусть и с желанным партнером, как и вообще, наверное, любой первый секс — это занятие с завышенными ожиданиями относительно результата. Роджерс был гладким. Везде. Брока с самого начала удивляла и — чего греха таить? — возбуждала эта его маленькая особенность. У Роджерса только ноги были покрыты золотистым пушком, мягким и не особо длинным. Немного волос в паху и под мышками и абсолютно лысая задница и яйца. И вокруг аккуратной розовой дырки тоже было гладко, как у готовых на все мальчиков из порно. Брок сейчас с ума сходил от желания там его потрогать, рассмотреть как следует, вылизать, растянуть и вставить. Проверить на практике, есть ли разница. Хотя он и без практики знал: так, как с Роджерсом, не будет ни с кем. Тот умудрялся странным образом менять под себя реальность. Роджерс тихо стонал, сжимая подушку, отставлял крепкий зад, прогибаясь в пояснице, но это не выглядело ни пошло, ни смешно. Брок смотрел, как у того наливается жаром скула, как румянец ползет ниже, по щеке к шее, как розовеет ухо и страдальчески заламываются брови. Он вляпался. Втрескался в Роджерса, хотя еще два месяца назад не находил в других мужиках ничего особенного. Вспомнились редкие, будто случайные уколы возбуждения, когда в каком-нибудь полутемном клубе высокие крепкие парни случайно (или нет) прижимались вдруг бедром или задевали плечом. И то, как он поспешно принимался тискать первую попавшуюся девицу, стоило засмотреться на крепкие предплечья и обрисовывающиеся под тонкой майкой соски какого-нибудь незнакомца. Теперь он знал, что в упор не увидит никого, кроме Роджерса, хоть ткни ему хуем в глаз. Наверное, в однополых отношениях он скучный моногамный самец, тащащийся только от одной-единственной задницы. Но зато идеальной. Брок коснулся нежной кожи языком, разводя ягодицы, и Роджерс снова тихо застонал, будто до сих пор не веря и стесняясь. Он лизал задницу Капитану Америке. Что ж, устойчивая словесная конструкция «лизать начальству задницу» тоже никогда не будет прежней. Ее и употреблять-то теперь как-то неловко, потому что богатое воображение на раз подсунет этот вид: идеальный разворот бледных ягодиц и розовый невинный (хотелось всяких там «бутонов, раскрывающихся под поцелуями солнца» и прочих чудес порнороманов, но в голову лезли только дырочки и набор медицинских терминов) вход. Кто знал, что лизать задницу такое затейливое и увлекательное занятие? Да Брок теперь смотреть не сможет на эти идеальные полушария, чтобы не вспоминать, как вздрогнул Роджерс, когда он, чуть раскрыв «нежный бутон» большими пальцами, сунул в него язык. — Господи, — Роджерс прогнулся в спине, хотя, казалось, больше просто некуда, и крутанул идеальным задом. — Брок. Остроумно отвечать не хотелось. Хотелось иметь язык на пару дюймов длиннее и роджеровскую способность снова вставлять, едва кончив. Потому что кончить хотелось просто нестерпимо, желательно прямо в эту идеальную задницу. Он выдавил на пальцы смазку, краем помутившегося сознания отметив, что те дрожат, как с перепоя, и осторожно погладил вожделенное. Роджерс подло подался навстречу, и Брок прикусил его ягодицу, потому что иначе бы заорал: внутри было до того тесно, что пальцы отнимались. Роджерс, окрыленный успехом своего маневра и пользуясь временной дезориентацией Брока, подал бедрами, насаживаясь до самых костяшек, и знакомо застонал. — Давай же, — прохрипел он, медленно снимаясь с пальцев, и Брок дал. Трахал его двумя пальцами, вылизывал и трахал снова, не спеша переходить к главному. Хотя бы потому, что даже его член был намного толще того, что уже помещалось в Роджерсе. В его узкой, горячей заднице, так крепко сжимавшей пальцы, что Брока вело даже от тени мысли о том, чтобы засунуть в нее член. Роджерс, оказавшись снизу, вдруг стал несдержанным и жадно-требовательным, куда девалось его терпение — хрен знает, как говорится. — Ну что там? Брок? Я сейчас… Твердый текущий член Роджерса как бы намекал, что у его хозяина (в отличие от Брока в аналогичной ситуации чуть больше месяца назад) не было никаких проблем, связанных с наличием посторонних предметов в заднице. Наоборот, они, эти предметы, его радовали и вдохновляли. Счастливчик, вот ей-богу. Осторожно снявшись с пальцев, Роджерс перевернулся на спину и затянул Брока на себя. — Хватит, — со стоном попросил он, прикрывая глаза. — Пожалуйста. Брок послушно облил член смазкой и попытался осуществить то, что от него требовалось, и при этом: не кончить сразу, не думать о том, что может сделать больно (но избегать этого всеми силами), не слететь с катушек и еще много всяких «не», помельче. Но, надо сказать, у него с первого раза ничего не вышло. То ли Роджерс был таким тугим, то ли все-таки здраво опасался подставляться, то ли еще что (член у Брока стоял как надо, так что не надо тут про впихивание невпихуемого), но Броку даже головку удалось просунуть в этот тесный личный ад далеко не с первого раза. — Ты ею орехи, что ли, колешь… для тренировки? — прохрипел Брок, зажмуриваясь. Роджерс так стиснул его член своей великолепной жопой, что впору было начинать вспоминать, сколько ткани человеческого тела выдерживают без притока свежей крови, не начав при этом отмирать. Роджерс со стоном изогнулся, отрывая задницу от постели, а потом и вовсе обхватил Брока ногами, втиснув в себя, сжав так плотно, что стало неясно, чего хотелось больше: кончить или ретироваться, чтобы не лишиться самого дорогого. — Сейчас, — задыхаясь, пообещал Роджерс. — Хорошо… — Хорошо? — не поверил Брок, решив, что кончить все же вероятнее — раскрасневшийся Роджерс с каменным стояком, раскинувшийся под ним, делал желание пометить его по-всякому и присвоить просто нестерпимым. — Да, — как в бреду выдохнул Роджерс. — Потому что с тобой. Что ж, это было неловко. Наверное, Броку было бы даже стыдно, что он кончил, едва вставив, но у него тоже было оправдание: потому что с Роджерсом. Впрочем, Роджерс отстал ненадолго: всего на несколько движений кулака на члене. — По-дурацки вышло, — пришлось признать Броку, когда Роджерс заставил его лечь сверху и обнял с самым довольным видом. — А по-моему, отлично. Признай, ты просто не в силах устоять перед моим… моей… — Невъебенностью. — Я имел в виду не это, но пусть так, — Роджерс, как оказалось, был не лишен самодовольства, а потому Брок был просто обязан трахнуть его еще раз, но так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, кто тут перед кем не может устоять. Вот только отдохнет немного. И поест. *** Запасной комплект ключей ободряюще звенел в небольшой коробке, оттягивающей карман. Желание съехаться не давало Броку покоя уже какое-то время, а точнее — две недели, минувшие с рождественских каникул. За неделю праздников они с Роджерсом почти не расставались, и все время, что после они были врозь, Брок ловил себя на том, что больше не против, чтобы кто-то (кое-кто конкретный, точнее) вторгался в его личное пространство. Роджерс его не раздражал, во всяком случае, пока. Поэтому… О том, чтобы переехать в небольшую служебную квартирку Роджерса, где стены, как картон, прослушка и наверняка есть соглядатаи из соседей, он и думать не хотел. Надеялся, что Роджерс тоже понимает выгоды жизни в доме вместо квартиры. Ну, или поймет весной, когда начнутся всякие там грили и барбекю. Газон только надо будет купить новый — старый он запустил так, что легче было его снять вместе с верхним слоем почвы и купить рулонный. Задумавшись о том, во сколько может обойтись «ремонт» заднего двора руками какого-нибудь хорошего, но нелюбопытного садовника, Брок переложил большой стакан любимой сладкой гадости Роджерса в другую руку и потрогал коробочку в кармане. У него было такое чувство, что он собирается делать Роджерсу предложение, настолько серьезным для него был этот шаг. По сути, это и было предложением. Для него — точно. Постучав в знакомую дверь, он, не дожидаясь особого разрешения, сразу зашел и уже набрал воздуха в легкие, чтобы выпалить: «Привет, я соскучился, давай жить вместе, я освободил в гараже место для твоего "Харлея"», — пока не успел передумать и забуксовать, как увидел выражение лица Роджерса. Тот убирал в сейф какие-то бумаги, щит ярким блином уже красовался у него за спиной, а весь вид мрачной сосредоточенности говорил о том, что его дернули, и дело серьезное. — Спасибо, — только и сказал Роджерс, принимая кофе, но, вместо того, чтобы сделать несколько глотков и блаженно прикрыть от удовольствия глаза (и тем самым потерять бдительность, на что и рассчитывал Брок), он поставил стакан на стол и сложил руки на груди. — Улетаю на две недели. — Э… — только и сказал Брок, потому что все пошло не по плану, он разозлился и теперь пытался быстро собрать себя в кучу, чтобы ничего не испортить. — С кем? — С первой группой, — Роджерс странно на него смотрел, будто пытался что-то понять, но Брок был так расстроен сорвавшимися планами, что заметил это далеко не сразу. — Мне тут забавный анекдот рассказали. На мой взгляд, несмешной. — Кто? — спросил Брок, панически пытаясь припомнить, где облажался, но по всему выходило, что он чист, как стекло. Никого даже за жопу ни разу не схватил, с тех пор, как они с Роджерсом страстно увлеклись однополой еблей. — И о чем? Ну, Роджерс, ты же не просто так разговор затеял? — Джек. О том, что он хочет оформить кредит на те самые триста тысяч, которые выделил фонд на его лечение. Сказал, все вернет, лишь бы я оставил тебя в покое. Брок не был готов к такому повороту, и, скорее всего, это как-то отразилось на его лице, и Роджерс, отлично его знавший, уже увидел все, что хотел. Вернее, не хотел. — Стив, послушай… — О, так ты и имя мое помнишь, — Роджерс вздернул брови, становясь вдруг чужим и жестким, таким, каким был до всего до этого. — Скажи хоть, не слишком… противно было? — Не неси херню! — рявкнул Брок, потому что растерялся, разозлился и ощутил желание убивать. — Что ты себе… — Я принудил тебя к сексу. Уж не знаю, как, Брок. Воспользовался служебным положением и влиянием. Дал понять, что… — он сжал кулак, но бессильно опустил его костяшками на столешницу. — Думал, расскажу тебе, вместе посмеемся, а оно вот как. Что ж, ты стоил каждого потраченного доллара. Жаль, я столько времени потерял, можно было взять тебя сразу, как только деньги пришли на счет медицинского центра. А я ухаживал, пытался понравиться. Дурак. — Роджерс, ты же понимаешь, что несешь херню, да? Эрекцию я себе тоже подделал? Кончал на твоем члене из любви к искусству? Держался с тобой за руки под сраной елкой… почему ты веришь всякой хуйне? — Я и не поверил, — Роджерс пожал плечами, глядя куда-то сквозь него. — Скажи, что это неправда. Хотя я по твоему лицу и так все… Господи, — он рассмеялся, и у Брока кровь в жилах застыла от этого смеха — горького и самоуничижительного, — обхаживал тебя, стеснялся, как дурак, хотел, что аж челюсть сводило, а можно было просто так, да? Триста тысяч, конечно, дороговато… — Заканчивай, иначе я тебе двину, Роджерс. — Но ты достался мне первому. Ты хоть… интересуешься мужчинами? Ну, без денежного… Брок таки ему двинул. Вместо того чтобы выслушать, его назвали шлюхой, готовой лечь под любого мужика. Это было тем обиднее, что не особо далеко ушло от правды. Той, которая была три месяца назад. Тогда Брок бы и Фьюри дал, лишь бы Джек жил. Роджерс не закрывался. Он был без шлема, и кулак пришелся в скулу, а сам Брок пожалел о сделанном сразу же, как только вместо розового румянца, горячего, предвещающего удовольствие, по идеальной коже начал расползаться синяк. Роджерс скрутил его мгновенно, повалил на пол, хотя Брок и не брыкался, навалился сверху и хрипло сказал, прижавшись лбом к затылку. — Я же тебя… Искренне, понимаешь? Первый раз за… Черт, — он отпустил его, тяжело сел на пол, привалившись к ножке массивного стола, и посмотрел устало и разочарованно — по-прежнему мимо Брока. — Прости меня. И за то, что позволил тебе сломаться, и за то, что… Знаешь, я тебя понимаю. Ради Баки я бы тоже… Мне было… — Вот, — сказал Брок, подобрав с пола вывалившуюся коробку. — Шел к тебе, чтобы… Роджерс посмотрел на нее без особого интереса. — Что там? — Ключи. От моего дома. По-идиотски хотел видеть тебя чаще. — Джек уже здоров. — По-моему, даже слишком, но я это исправлю. Бери. Прости, что руки распустил, не люблю, когда меня называют шлюхой. Роджерс покрутил в руках коробку, и Брок поймал себя на мысли, что не так все это себе представлял. — Мне пора идти, — ровно произнес Роджерс. — Собственно, вылет через пять минут, я и так пропустил контрольную точку сбора группы. — Тебя никто не заподозрит в том, что ты опоздал из-за того, что решил выяснить отношения с любовником. — Знаешь, до сегодняшнего дня я понятия не имел, в чем меня можно заподозрить. Брок накрыл его руку своей, и Роджерс, подумав, не стал ее отдергивать. Просто смотрел в сторону, будто не замечая. Ни Брока, ни его попыток помириться. — Я никогда не встречал таких, как ты, — тихо ответил Брок. — Мне просто не по кому было тебя мерить, кроме себя самого. А я… Знаешь, часто сужу людей по себе и редко ошибаюсь. В свое оправдание могу сказать, что понял, что ошибся, до того, как мы оказались в койке. Туда я пошел сам. — Ну да, раз приехали в такую даль, — хмыкнул Роджерс и снова оказался прав. — Я хотел с тобой мирно расстаться через какое-то время. Но так и не смог. Роджерс наконец отнял руку, легко поднялся и убрал коробку с ключами в сейф. — Мне нужно подумать. Сейчас на это действительно нет времени. — Я… — Брок встал напротив него, впервые не находя слов, чтобы как-то сгладить идиотскую неловкость, отчужденность даже, повисшую между ними. — Напиши, как сможешь. — Прости, не смогу, — Роджерс поправил крепления щита и оборвал себя в самом начале движения. Очень знакомого — так он тянулся за поцелуем. У Брока сердце чуть не выскочило, он качнулся навстречу, но Роджерс уже взял себя в руки и указал ему на дверь. — Кабинет нужно опечатать. Брок послушно вышел и, стараясь не оборачиваться, ушел к себе. Очень хотелось найти Джека и свернуть ему шею. И напиться. И сломать руку или ногу кому-нибудь из первой группы и напроситься на замену. Но такого Роджерс ему точно не простит. *** Он даже заявление не стал писать, просто ушел с работы в разгар рабочего дня, надеясь, что не встретит по пути к машине Джека. Или Романову. Первого он просто убьет, вторую, если полезет в душу, — попытается. Приехал домой, запер дверь на «особый» замок и опустил на окна роллеты. Он не хотел никого видеть, но знал, что Джек припрется «вложить персты». Миранде рановато становиться вдовой, поэтому Джек может идти нахрен. Не разуваясь (Роджерс бы поморщился и с укором произнес «Брок!»), он направился к бару, открыл пинту виски и приложился к горлышку. В последний раз он мог себе это позволить, когда стало понятно, что Джек не умрет. Потом было не до этого, да и с Роджерсом не хотелось — тот почти не пьянел. У их вечеров был вкус хорошего вина, каждый раз разного. Это было здорово. Ну вот, а у одиночества вкус обжигающего горло огня. Привычный, если уж начистоту. Закинув ноги на журнальный столик, Брок все же поморщился и стянул ботинки, даже в прихожую их унес, пристроил рядом с кроссовками Роджерса («Должен же я в чем-то бегать по утрам, Брок?» — «Сугробы по колено, какое, нафиг, бегать?» — «А я по дорожкам. Не сердись, иди ко мне. На другие виды утренней активности я тоже согласен») и тяжело оперся на стену. Роджерс умел менять под себя абсолютно все. И теперь весь дом Брока был пронизан его присутствием: цветные прихватки на кухне, костеры под бокалы с изображением каких-то дурацких котят, стопкой лежащие в выдвижном ящике, большой шеф-нож, передвинутый диван в гостиной, потому что длинноногому Роджерсу было неудобно сидеть, а забрасывать ноги на журнальный столик ему не позволяло воспитание. Все эти мелочи, такие незаметные, пока их причина постоянно маячила перед глазами, теперь были как крошки в постели — жить-то можно, но… Он уже разогрел остатки лазаньи с морепродуктами («Это очень полезно, Брок») и даже посуду не стал бросать в раковину, а сразу пристроил ее в посудомойку, когда в дверь постучали. Брок стук проигнорировал. Он знал, что Джек не уйдет, пока не выскажется, но помогать ему в этом не собирался. Из-за этого придурка он лишился кофе по утрам и феерического секса, во время которого только-только перестал страдать и напрягаться там, где не нужно. — Брок, открой! — голос Джека, приглушенный дверью и расстоянием, все равно был слышен отчетливо — привычка перекрикивать шквальный огонь и прочую поебень так просто не проебывалась, к сожалению. Брок спокойно включил посудомойку и, прихватив бутылку, отправился в гостиную. Включил магнитолу, но тут же выключил — от первых аккордов любимого Роджерсом джаза сердце противно сжалось, а глаза будто кислотой выело. Он глотнул еще «лекарства» и включил телевизор. — … прекрасный и жестокий мир природы, — с интонациями проповедующего фанатика произнес приятный женский голос за кадром, в самом же кадре гепард пожирал крокодила. «Дискавери» тоже был любовью Роджерса. Ну, хоть не «Дисней». «Лекарство» не помогало. Плескалось в желудке тоскливой горечью, оставляя голову отвратительно трезвой. От диванной подушки пахло Роджерсом. Брок не помнил, как съехал на нее, но зато отлично помнил, как лежал сверху на широкой спине, медленно, даже лениво толкаясь в упругую горячую тесноту. Роджерс не двигался совсем, только медленно выдыхал на каждом толчке и упирался одной рукой в пол — диван был узковат для его мощного тела. Прекрасного, сильного, горячего тела, к которому сейчас так хотелось прикоснуться, что Брок взял чертову подушку и прижал ее к паху раньше, чем понял, что делает. Отбросив чертову хрень, совсем не похожую на упруго-твердого Роджерса, он с трудом поднялся на ноги (на экране лев подкрадывался к маленькому жирафу — закон джунглей, все как в жизни) и поплелся к двери. Открывать он не собирался — он был отмороженным на всю голову. Джек скажет что-то не то, и Брок его пристрелит. Кому оно надо? — Открой, — повторял Джек как заведенный. — Я ж не уйду, брат, ты меня знаешь. — Я сейчас твоей жене позвоню, — рявкнул Брок, удивляясь тому, как хрипло звучит его голос. — Чтобы не лез, куда не спра… — Я уже собирался взламывать дверь, — в голосе Джека звучало облегчение. — Старик, ну прости. — Нахуй мне твое «прости» теперь?! Ты мне… ты у меня второй раз отнимаешь… Иди, Джек, я тебя сейчас просто пристрелю. — Открой, — тихо попросил Джек. — Дашь мне в морду. Я ж не знал. — А спросить?! Словами через рот?! Блядь, нахуй ты к нему поперся?! У него тараканов в башке больше, чем у тебя извилин! Уйди, Джек. — Что я должен был у тебя спросить? — так же тихо спросил Джек. — А не ебешься ли ты часом с Кэпом ради моих прекрасных глаз? Всю эту чушь с «лучше бы я умер, но твоя жопа осталась бы цела»? Да это нихуя не так, я… Блядь, брат, я совсем не хотел умирать. Я тебе никогда не вру, ты ж знаешь. И по мозолям стараюсь не топтаться. — Ты их ножом срезал. Вместе с ногой. Хирург хренов. — Прости. Я ж не знал, что ты… ты ж никогда с мужиками. Брок, ну как так-то? — Влюбился, — ядовито признался Брок. — А ты что подумал? — Вот так ни с того ни с сего? Мы с Кэпом два года работаем. Если бы ты по нему сох, я б заметил. — Нахуй иди. — Брок. Открой дверь. Меня Мир со свету сживет, если узнает. — Так тебе и надо. Кстати, я спал с твоей женой, — если бы Брок был трезв, он бы никогда такого не сказал, а сейчас прикусил язык, но уже было поздно. — Я знаю, — после небольшой паузы ответил Джек. — Догадался. Все думал поначалу, что жизнь тебе сломал. Мир сказала, что лучше один несчастный, чем трое. И вот опять. — Миранду ты хоть к делу пристроил, а Роджерса просто так. Потому что, видите ли, я никогда не ебался с мужиками. Из-под двери потянуло сигаретным дымом, и Брок тяжело уселся на пол, привалившись к ней спиной. Он был уверен, что Джек сидит так же. Спиной к спине, как большую часть жизни. — Ты втрескался, что ли? — спросил наконец Джек. — В смысле… — Втрескиваются подростки, Роллинз, и такие долбоебы, как ты. — Понятно. Правда, прости, Брок. — Что толку-то? — Я как его рожу… то есть лицо, конечно лицо, раз ты втреск… то есть влюбился. Так вот, как лицо его увидел, так и понял. Что он не в курсе. Что либо ты, Мата Хари недоделанная, сам это все обстряпал, либо… — Не то чтобы ты совсем не прав. Просто я дурак, а Роджерс такой правильный, что его и сравнить-то не с кем. Помолчали. — Открывай, Брок. — Мы напьемся, и Миранда тебя убьет. Ты разве не должен сейчас гонять группу, раз начальник болеет? — Херни не натворишь? — после паузы спросил Джек. — Всю херню, что можно было, уже натворил ты. — Да помиритесь, — Джек, казалось, зевнул даже. — Хотя черт его знает, что мужикам шубы заменяет. Особенно таким. Харлей? — Не думаю, что тут вообще такое сработает. Иди, Брут. Без тебя тошно. Джек ушел, а Брок, посидев под дверью добрых полчаса чуть ли не в обнимку с кроссовками Роджерса, тяжело поднялся и пошел разбирать чердак. Трудотерапия должна была помочь не думать о Роджерсе. Хотя бы до вечера, когда станет совсем уж херово. И херово стало. Брок понятия не имел, что у него все так плохо. Что он будет вертеться, не в силах заснуть, и вспоминать. Думал, так только в гребаных мелодрамах бывает, но, наверное, все влюбленные одинаковы. С Мирандой было иначе. Сейчас он понял, что тогда это были, скорее, гормоны. Она была как надкушенный хот-дог, уроненный в грязь, — настроился на длительное удовольствие, а все пошло через задницу. Да и десять лет назад сам Брок был другим. Более самолюбивым, обидчивым и гордым. Сейчас же он готов был на брюхе за Роджерсом ползти, только чтобы объясниться. Телефон молчал. Брок крутил его так и эдак, раздумывая, позвонить или нет, набирал сообщение и тут же стирал — настолько глупым и нелепым все казалось. Хотелось видеть Роджерса. Он был уверен, что найдет нужные слова. Ведь у них было взаимно. Роджерс не из тех, кто разбрасывается словами, как и не из тех, кто вообще много говорит. Если бы не чертова миссия, Роджерс лежал бы сейчас рядом, затраханный, довольный и всецело принадлежащий Броку. Конечно, такие ничего и никогда не забывают, но Брок бы наизнанку вывернулся, чтобы неприятный привкус их отношений со временем пропал. Роджерсу же удалось. Чем Брок хуже? Сдаваться он не собирался. Не в этот раз. Если бы Джек захотел увести Роджерса (хотя Брок такое и в страшном сне не мог представить), он бы костьми лег, чтобы у него ничего не вышло. Что уж говорить обо всех остальных. Да и не походил его любовник на того, кого можно, как барана, перетащить из одной койки в другую. При мыслях о койке и Роджерсе в ней у Брока снова встал. Который раз уже. Вспоминались самые сладкие моменты, Роджерс был таким красивым, что ослепнуть можно было. И Брок хотел его, хотел так, как никого до него. Это сумасшествие началось не сразу, но со временем только прогрессировало. С женщинами было иначе. Там Брок быстро воспламенялся, либо брал с наскока, либо обламывался, и так же быстро перегорал. Стоило кончить, как у него будто глаза открывались: эта зануда, та глупа, у этой сиськи на два размера меньше, чем в лифчике, а у той матримониальные планы и трое детей в проекте. Роджерс не хотел от него ничего, кроме него самого. С ним можно было говорить обо всяких мужских вещах, пить пиво и трахаться. Все в одном человеке. Не говоря уже о красоте, физической силе, аналитическом складе ума и искренней, страстной увлеченности Броком. Он хотел все это себе. На постоянной основе. Чтобы как у Джека — какой бы пиздец ни случился, есть человек, которому не все равно. Миранда могла быть пилой и стервой, но Джека она любила, и в любой, даже самой страшной и неоднозначной ситуации всегда была на его стороне. Кажется, скажи ей кто, что Джек поебывает какую-нибудь молодую деваху, она сначала заткнула бы сплетников, а потом бы уже стала разбираться. Он хотел всегда быть на стороне Роджерса. И чтобы тот ему доверял. Пусть начали они (ладно, Брок начал) не с того, но, может, не поздно было еще все исправить? А пока было пора кончать мотать на кулак суровые мужские сопли и для начала выйти завтра на службу. Потому как если из ЩИТа его выпрут, он, конечно, работу себе найдет, но вот Роджерса из поля зрения выпустит. Две недели прошли как в тумане: он ездил на службу, исправно там функционировал, сдал личные зачеты по физподготовке, провел учения на полигоне в сложных метеоусловиях. С Джеком не ладилось. Брок будто ушел в себя, окуклился, копя силы и слова, чтобы активизироваться, как только Роджерс вернется. О том, что с ним может что-то случиться, думать не хотелось, но нет-нет, да такие мысли просачивались сквозь кокон, в который он сам себя запечатал. Джек пытался до него достучаться, доораться, но Брок слышал его будто сквозь вату. Как и всех остальных. Оставалось порадоваться, что Романову Роджерс забрал с собой. Невольно вспоминалась притча про кольцо царя Соломона, на котором было написано «Все проходит». Он просто ждал и радовался, что Джек придержал, похоже, Миранду — та не появлялась с вкусностями и утешениями, за что он был благодарен. Накануне «дня Х» он выскоблил дом, испек кривоватый бисквит и замариновал курицу. Если все пройдет хорошо, они с Роджерсом вернутся сюда вместе, а если нет — будет, что пожрать, не спотыкаясь и не дыша пылью. Отпуск у прислуги — черное время для нанимателя. Кофе он покупать не стал — это было для своих, маленьким знаком внимания, означавшим «я знаю, какую гадость ты пьешь, и принес ее, чтобы тебя порадовать». Сейчас же Брок понятия не имел, кто они друг другу. Для извинений кофе было недостаточно, как и для подкупа. С Роджерсом могли помочь только слова и поступки. Он должен был захотеть поверить, понять и попытаться начать если не сначала, то с последнего приятного момента — совместного утра в тот чертов день. Группа Роджерса вернулась — он перекинулся парой слов с ее командиром, с которым был в приятельских отношениях. Узнал, что отстрелялись чисто, вернулись без замечаний. Раненых двое, и Роджерса среди них нет. — Да ты, наверное, и сам знаешь, — Клодд Даманти подмигнул Броку и облизал тонкие губы. — Твой носился, как чокнутый, и злой был, как черт. Планы сорвались? — Не без того, — уклончиво ответил Брок и свернул неприятный разговор — самое важное он уже узнал. Осталось найти Роджерса. Того нигде не было. Вернее, тот талантливо исчезал отовсюду, как первоклассный шпион, заставляя Брока чувствовать себя дураком, постоянно опаздывая на считаные минуты. Не застав Роджерса в пятой переговорной (шестой раз подряд: до этого были личный кабинет, спортзал, архив, столовая и административный этаж), Брок плюнул и забил — не будет же тот бегать от него вечно? Это как-то совсем не по-роджерсовски. И занялся своими делами. Напряженное ожидание разговора отошло на второй план, оттесненное повседневными делами. Роджерс был рядом, и уже этого хватило, чтобы Брок ожил. Джек постоянно держал его в поле зрения, но подходить не рисковал. Зная Брока слишком хорошо, он понимал, что отношения не выяснены, ничего не улажено, и вообще лучше не совать пальцы в розетку. Ночь застала Брока за нудной обработкой статистики — кто как отстрелялся, у кого какие показатели в личном зачете по физподготовке и прочая ежеквартальная мура. Роджерс точно был еще в здании, после операций он засиживался почти до утра, к тому же сегодня была еще и пятница (уже почти суббота), а Роджерс был из тех, кто не любит оставлять на понедельник то, что можно сделать в ночь с пятницы на субботу. Брок услышал ее еще от поворота в знакомый коридор — тихую нежную мелодию с той пластинки, которую подарил Роджерсу на Рождество (чертов винил ехал аж из Аргентины, но благодарность Роджерса того стоила). Именно под нее они тогда медленно раздевали друг друга прямо у елки, и когда все закончилось, Брок не сразу смог оторвать от задницы прилипший к ней кусок зеленой оберточной бумаги. Брок постучал, так, как стучал всегда: один-два-один, и сразу зашел, не давая Роджерсу времени на раздумья. Тот сидел вполоборота, уложив локоть на столешницу. В другой руке у него был стакан явно не с яблочным соком, и выглядел он до того уставшим, убитым и потерянным, что у Брока сердце сжалось. Увидев Брока, Роджерс отставил стакан, к содержимому которого, похоже, и не притронулся, и выключил музыку, лившуюся из телефона. В кабинете повисла гнетущая, пустая тишина, которой раньше никогда между ними не было. Они смотрели друг на друга, не решаясь ее нарушить, пока Брок не подошел к креслу и не развернул Роджерса вместе с ним к себе. — Поехали домой, — попросил он. — Нахуй чертовы отчеты. Роджерс будто не слышал. С прищуром смотрел снизу вверх, словно видел впервые. — Знаешь, не стоит, — ровно произнес он. — Я думаю, все правильно. — Роджерс… Стив, нет ничего правильного в том, как с моей стороны все началось. Я признал, что ошибся. И теперь еще скажу — у меня не было ни единого шанса остаться к тебе равнодушным. Наверное, никто бы на моем месте не смог. Ты… знаешь, действительно сверхчеловек. Ни разу не встречал никого даже отдаленно похожего. — Меня создавали не для этого, — Роджерс снова взял толстодонный стакан и погремел льдом в нем. — Я — инструмент. Хорошо, хоть и странно, что ты нашел, как еще им воспользоваться, не отнимая жизни, а, наоборот, спасая. Как Джек? — Стив, — Брок присел у его кресла, чтобы видеть опущенное лицо, и положил ладони ему на колени, стараясь выглядеть и говорить спокойно, хотя хотелось орать и трясти этого идиота, как полупустой мешок. И себе заодно по морде врезать. — Не неси херню. Пойдем домой. Я место для мотоцикла в гараже освободил еще три недели назад. Я тебя люблю, Стив, хоть дошло это до меня, как до жирафа. Роджерс будто не слышал. Слух у него избирательный, что ли? — Земля — Роджерсу, как слышно, прием. — Брок, прекрати, пожалуйста. Не… — Нафига ты это делаешь? — Брок сел на пол и уперся локтем Роджерсу в колено, подпер ладонью голову, а второй принялся поглаживать его по бедру. Роджерс не сопротивлялся, но и никак особо не реагировал, и от этого становилось все тревожнее, обычно тот загорался, как порох, от любого прикосновения. Брок был уверен, что сможет его раскачать и завалить, но, скорее всего, это все только усугубит — инструменты не спрашивают, верно? — Мне нужно доделать отчет. — В понедельник у тебя будет целый день. Регламент отводит на отчет по длительным миссиям до недели. А сейчас пора бы вспомнить, что ты все же человек, которому я даже бисквит испек. — Я не могу перестать думать о том, что еще тебе от меня может быть нужно, Брок. Будто сломалось внутри что-то. Умом понимаю, что ты и не врал мне никогда и сейчас не врешь. Месяц назад я бы с ума сошел, услышав то, что ты мне сказал. С тобой я легко переключался из Капитана в Стива, а сейчас застрял. — Чего думаешь, а не спросишь напрямую? Раз уж я тебе не вру. И я даже — боже мой — отвечу. Невелика тайна. — Кого-то еще вылечить? Сделать твою группу ведущей? Поспособствовать присвоению следующего звания? — Какие интересные, оказывается, у тебя возможности, — хмыкнул Брок, ощущая горечь во рту. — Только вот быть во все бочки затычкой ни мне, ни моим ребятам не с руки. Друг у меня один, и он уже здоров. А от звания я полгода назад отказался, потому что мне нахрен не нужна лишняя тонна бумажной работы при минимальной прибавке жизненных благ. Так что пролет. Что-то еще предложишь? Нет? Тогда я сам, — он провел ладонью от колена до паха, дурея от ощущения горячей кожи даже сквозь плотную ткань. — Хочу тебя. И ту часть, что вечно думает о спасении мира, хотя как по мне, так его бесполезно спасать, он с завидной регулярностью пытается самоуничтожиться, сколько существует; и еще больше — ту часть, что только моя. Потому что у нее есть изнанка, а не только стальные яйца. Хотя против твоих яиц, как и против члена, я ничего не имею. Он обхватил начавший увеличиваться член ладонью, погладил его, неотрывно глядя на Роджерса снизу вверх. Потом поднялся, обхватил его ладонь и приложил к управляющей панели, блокируя дверь, и наклонился, чтобы поцеловать. Сначала в уголок губ, потом по центру, мягко прихватывая вызывающе полную нижнюю, и снова в уголок. — Перестань, — попросил Роджерс, но никак ему не воспрепятствовал. — Это… я не могу. — Позволь мне просто поискать переключатель, — хмыкнул Брок. — У меня есть несколько идей. Роджерс упрямо отвернул голову, прикрыл глаза и сжал руку в кулак, так явно борясь с собой, что Броку стало бы смешно, если бы все не было так серьезно. Он снова опустился на колени. — Стив? Ты же… у нас взаимно, помнишь? Ты не из тех, кто по щелчку может отмотать все обратно. Просто позволь мне попытаться все исправить, ладно? Ты был терпеливым и правильным со мной. Похоже, пришла моя очередь. Секс не решает всех проблем, но я так скучал по тебе. За эти две недели чего только ни передумал. Будь моя воля, ты бы никогда не узнал о том, какой я идиот. Как я приписывал тебе всякую чушь, а потом в один прекрасный момент понял, что ошибся. — Ты не хотел меня. У нас бы ничего не вышло, если бы не это. Эти деньги. Я помню, как ты напрягался каждый раз, как я приближался. Думал, это профессиональное. Что у тебя проблемы с личным пространством. Что это потому, что я первый человек одного с тобой пола, которому ты… с кем ты решил попробовать. — Так оно и было, Стив. — Я привязался к мужчине нормальной ориентации и… — И тот оголубел, — фыркнул Брок. — На самом деле, думаю, я бисексуален. Просто от гейства одни проблемы. Если бы не ты, я бы никогда не решился попробовать. Меня и женщины устраивали. Как говорится, «У тебя просто мужика нормального не было». Стив впервые фыркнул, почти весело, и, не глядя, положил ладонь Броку на затылок, погладил, прикрывая глаза, все больше возбуждаясь, чуть ниже сполз в кресле, расставляя ноги, и Брок медленно, аккуратно прихватил его член губами через ткань. — Ты меня на него подсадил, Стив. Мы в ответе за тех, кого развратили. Мы оба этого хотим, да? Можешь мне не доверять, проверять каждый шаг и все время ждать, что я попрошу шубу или генеральские погоны, но давай не тащить это в постель, а? Плохой опыт вытесняется хорошим, хоть и очень медленно. Я готов ждать и стараться для тебя. Но без секса это… Роджерс наконец рассмеялся и покачал головой. Переключатель у него был совсем не там, где подумал бы любой другой на месте Брока. Во всяком случае, член имел к нему довольно опосредованное отношение. Переключатель был в голове. И сработал он, пусть и с заеданием, но на полную: Роджерс, поднявшись, дернул Брока на себя, сминая до боли, и, безошибочно обходя мебель, толкнул на диван. Брок рванул на нем куртку — любил этот вариант костюма за чудесную магнитную застежку, оставлявшую Роджерса голым на несколько секунд быстрее, чем вариант с молнией, — и жадно вжался лицом в стык шеи с плечом. Роджерс знакомо застонал: тихо и голодно, у Брока от этого звука каждый раз яйца поджимались. — Господи, — невнятно пробормотал Роджерс, скидывая ботинки и одним движением сдергивая с Брока штаны (его ботинки он снять не удосужился). — Хочу тебя, чуть не рехнулся. — Давай же, — Брок, вывернувшись из-под него, развернулся спиной и поднялся на колени, упираясь руками в широкий подлокотник. — Стив? Роджерс с закрытыми глазами ощупывал его задницу, гладил ее одной рукой, касаясь губами копчика, а второй отчаянно пытался расстегнуть на себе штаны. Там тоже была магнитная застежка. Брок обожал такие технологии. Вот бы штаны вообще на запчасти так разбирались. Щелкнула крышка тюбика, и Брок почувствовал, как низ живота наливается теплом от предвкушения. Они все время использовали одну и ту же смазку, и этот звук открывающейся крышки выработал у него рефлекс, как у собаки Павлова: щелк — влажные аккуратные пальцы касаются задницы, мнут, раскрывают, идеально правильно задевая внутри все нужные центры удовольствия. Щелк — член каменно-твердый, и хочется прогнуться в спине еще больше, нетерпеливо ожидая, пока Роджерс накроет собой — идеально правильно, надежно. Брок терпеливо переждал все эти поглаживания и растягивания, зная, что как бы ни хотелось сразу запрыгнуть Роджерсу на член, надо терпеть, иначе задница спасибо не скажет. — Хватит, давай. Ну, Стив, мать твою, скончаюсь сейчас. Две гребаные недели! — Я спать не мог, — как в бреду признался Роджерс, пристраиваясь. Спущенные штаны мешали, в ботинках было жарко, футболка, хоть и задранная до подмышек, не давала чувствовать горячего любовника так, как хотелось — полностью, но еще пара минут отсрочки были худшим, что могло с ним случиться. — Закрою глаза и вижу, как ты опускаешься на меня. Сверху. Смуглый, красивый. И думаю, думаю — неужели не по-настоящему? — Ага. Давай, что ты возишься? Еби, уплачено. Роджерс замер, но потом фыркнул и, наконец, вставил: мучительно-медленно, правильно, так, что внутри все задрожало от ожидания удовольствия, и получалось только тихо со стоном выдыхать, вцепившись в подлокотник. Роджерс сжал его, как стальными клещами, пережидая. Брок понимал его, как никто. После долгого перерыва все ощущалось острее: сводящая с ума теснота и жар желанной задницы, и запах, чуть стершийся из памяти, и ощущение знакомого тела под собой. Они проходили это почти каждую субботу — на неделе редко удавалось остаться наедине для чего-то большего, чем пара поцелуев и жадных ощупываний через одежду. Поэтому Брок хотел съехаться. Трогать Роджерса, когда вздумается, а не по расписанию. Пить кофе и гасить приступы его вспыльчивости и благородного негодования, так сказать, на корню. Как же классно было под Роджерсом. Наверное, ни с кем другим Брок не смог бы так — до потери связи с окружающим миром, на полную, до дна, твердо зная, что ничего не случится. Роджерс был надежен, как скала. И неумолим, как неизбежный пиздец. — Потерпи, потерпи, — уговаривал он, хотя Брок послушно гнулся под ним, податливо принимая, жадно дыша раскрытым ртом и изо всех сил стараясь не сдохнуть от обилия ощущений. — Господи, хорошо. Думал, уже не… — Ду… рак, — с усилием выдохнул Брок. — Можно. Брок не пробовал, но был уверен: так, как ебет Роджерс, не ебет больше никто. Жадно, осторожно и до разноцветных пятен под веками охуенно. У него стояло. Брок пересмотрел достаточное количество порно, чтобы быть в курсе: так бывает не у всех и не всегда. С Роджерсом он умирал каждый гребаный раз, вне зависимости от того, кто кого натягивал. Он не отпустит Роджерса, даже если тот будет пытаться уйти. Костьми ляжет, но удержит. Во всяком случае, пока у них взаимно. Мир в очередной раз развалился на куски, придавив самой приятной и правильной тяжестью, из задницы текло, диван опять придется оттирать от спермы и смазки (Брок с некоторых пор не садился на диваны в чужих кабинетах — брезговал), но было до того хорошо, что все остальное не имело значения. — Поехали домой, — повторил Брок. — Или я усну прямо здесь. Роджерс осторожно вытащил из него член, приложил к заднице безупречно чистый носовой платок и вздохнул. — Давай каждый к себе? Брока царапнуло изнутри от неприятных предчувствий. Он вытерся, натянул белье и штаны, промокнул пострадавший подлокотник и сел рядом. — С чего бы вдруг? Роджерс притянул его к себе, поцеловал и отстранился, едва не отодвинувшись. — Я буду работать всю ночь. И с утра мне нужно в несколько мест одновременно. Брок рассматривал его, стараясь не упускать важных деталей. Миранда на его месте уволокла бы Джека домой, даже если бы ей пришлось его тащить на себе, он не хотел уподобляться. — Хорошо, — после паузы ответил он. — Если что, ключи у тебя есть. Он еще раз поцеловал его и поднялся. Все тело приятно ломило от полученной наконец разрядки и отпустившего напряжения, но на душе покоя не было один фиг. Ну да что уж теперь — главное, сейчас не передавить. Роджерс не появился ни в субботу вечером, ни в воскресенье. *** Брок почти не спал: вырубался на несколько часов и просыпался от глухого беспокойства — он не привык не знать, где его любовник и чем занимается. К вечеру воскресенья, не получив ни единого звонка или СМС, он стал задаваться вопросом, а есть ли у него любовник вообще? По привычке заказав ужин на четверых из итальянского ресторана, он психанул — ему не сожрать столько и за неделю. Чертов Роджерс въелся в него, как угольная пыль в поры, пометил собой и вдруг решил (пусть и не без оснований), что им нужно «отдохнуть друг от друга». В одностороннем порядке. Он уже собирался смести в мусорное ведро три порции пасты с соусом, как услышал звук открывающейся двери. На часах была половина двенадцатого — воскресенье почти закончилось, завтра был рабочий день, Джек не мог сунуться к нему так поздно, Миранда тем более. Он быстро вымыл руки и, вытирая их полотенцем, понял, что нервничает. Собрав себя в кучу, он вышел в коридор. Роджерс, пошатываясь от усталости, разувался. Щит в чехле был прислонен к стене, на самом Роджерсе была гражданская одежда, а у ног стояла небольшая сумка. Наверное, форма на понедельник. — Ужинать будешь? — спросил Брок. Роджерс поднял на него взгляд, демонстрируя круги под глазами шириной с кольца Сатурна, и кивнул. Брок молча ушел на кухню — разогревать, с досадой и самоиронией чувствуя себя дождавшейся героя женой, которая понимает, что они с дражайшим супругом находятся на грани развода. На кухню Роджерс пришел минут через пять — с влажными волосами и так явно пытающийся не уснуть, что становилось понятно: он не ложился. Наверняка — с пятницы. — Что такого срочного случилось? Мир в опасности? Нападение инопланетян? Роджерс осоловело взглянул на него, вычистил тарелку кусочком хлеба, очень как-то по-простецки, без форса, и ответил хрипло и тихо: — Сначала отчет, потом уснуть не мог. Проворочался сутки, убился в зале, но понял, что не смогу. Один. У Брока внутри неприятно царапнуло. Не так он представлял себе начало совместной жизни. Роджерс приполз к нему, как наркоман к дилеру за дозой. О том, как наркоши относятся к дилерам, он представление имел. Ни о какой любви там и речи не было. Оставалось надеяться, что он драматизирует. Бессонница — она такая. — Чаю? — Вино есть? — спросил Роджерс и сонно моргнул. — У меня теперь рефлекс. Ты. Ужин. Вино. Общая постель. Сон. Я легко программируюсь и очень тяжело переключаюсь. Спать хочу зверски. Прости. «Секса не будет», — верно услышал несказанное Брок, и теперь чувствовал себя одной из тех женщин, к которым мог вот так ввалиться, чтобы урвать хоть немного тепла и заботы. Он их нифига не ценил, когда все было хорошо, но к ним же жадно тянулся, стоило жизни укусить его за жопу. Что ж, у Судьбы определенно имелось чувство юмора. Брок откупорил бутылку хорошего каберне, которое по случаю купил в винном магазине, надеясь непонятно на что. Теперь вот пригодилось. Разлил по двум бокалам и протянул один Роджерсу. — Я рад, что ты пришел, — решил все-таки обозначить свою позицию он. — Ляжешь со мной или мы в разводе? — Брок, — Роджерс поднялся во весь рост, сразу заняв половину кухни, и притянул его к себе, устало выдохнув в висок. — Я стараюсь. Очень. Дай мне немного времени, идет? Брок прикрыл глаза, наслаждаясь близостью, но упрямо повторил вопрос: — Со мной или в гостевой? — С тобой, конечно. Кровать и у меня дома есть. Пока Роджерс принимал душ, Брок перестелил постель и улегся. Кошки все еще скреблись на душе, но уже как-то почти привычно, по-домашнему. Может, они, как и Брок, знали, что Роджерс — самый упрямый человек на свете. И уж если он решил «стараться», то нужно просто его поддержать. Старающийся Роджерс мог проломить любую стену. Даже ту, которую возвел сам. Роджерс лег рядом, как десятки раз до этого, чуть помедлив, все-таки обнял, привычно наваливаясь сзади, медленно целуя в шею, в плечо, накрывая ладонью живот. Брок вспыхнул моментально, несмотря на усталость, развернулся лицом к лицу. У Роджерса стояло. Еще бы. При его аппетитах тот раз в кабинете — только затравка, так, раздразнить. Горячие ладони сжали его задницу, и Брока повело. Они жарко, правильно сплелись друг с другом, отчаянно, страстно соединились без единого слова. Броку казалось, что так и сдохнуть недолго. От выматывающего тело и душу желания быть вместе. Иметь право. Быть своим. Того, что он чуть не проебал. Роджерс вырубился, едва кончив, тяжело навалившись сверху, даже не вынув толком. Как выключился. Коснулся губами ключицы и отрубился. Брок аккуратно столкнул его с себя, кое-как вытерся влажными салфетками и провалился в глубокий спокойный сон без сновидений. Впервые за две с лишним недели. Роджерс старался. Был и кофе по утрам, и страстный секс, и совместные вечера. Он не перебрался к Броку, но исправно приходил в пятницу, чтобы в понедельник, выведя мотоцикл из гаража, уехать на службу первому. Но чего-то все-таки не хватало. Какой-то легкости, непринужденной открытости, с которыми они раньше общались, обсуждая дела и спортивные матчи. Сейчас Роджерс все время был будто немного на работе. Не такой официальный, конечно, как на брифингах и инструктажах, но прикрытый, чуть настороже даже в самые личные моменты. Только в постели он забывался, шептал всякие глупости и был прежним, будучи не в силах «держать удар» еще и тут, прижимаясь кожей к коже. Брок чувствовал, что то, что выскочило, вышло из привычной колеи, так и не встало между ними на место. Как невправленный сустав, ограничивало подвижность, вызывало дискомфорт и то и дело простреливало острой болью в самые неожиданные моменты. Брок заметил, что Роджерс стал очень щепетилен в финансовых вопросах. Будто боялся быть неуместным, неправильно понятым. Брока бесили эти мелочи, этот не выключающийся калькулятор в голове с постоянно щелкающими там цифрами: кофе за пятнадцать долларов и пончик к нему, доставка, кто платил в прошлый раз, делить счет пополам или рассчитаться самому, стоит ли дарить что-то дороже ста баксов? Это было невыносимо, причем для обоих. Они были будто посреди минного поля, по которому до этого смело скакали, как два чокнутых зайца, даже не подозревая, что могут в любой момент взлететь на воздух. Знание настигло их далеко от края — и не вернуться, и вперед не пойти. И они топтались, как два дурака, на относительно безопасном пятачке с надписью «зона комфорта», боясь сделать лишний шаг за его пределы и безнадежно испортить то, что есть. — Порошок для посудомойки закончился, — сказал однажды Роджерс тихим субботним вечером. — Я куплю завтра. — Его приносит мисс Уолтерс, — ответил Брок. — У нее какой-то специальный, я в этом не разбираюсь. Напишу ей записку. — Сколько она берет, кстати? — тут же спросил Роджерс, и Брок поморщился. — Зачем тебе? — Хочу… — Заплатить половину, — угадал Брок. — С чего бы? — Ну, я тут бываю. Брок знал, что чаша терпения у него когда-нибудь переполнится. Портить субботний вечер не хотелось: они пришли не очень поздно, потрахались, поужинали, попили чаю. Через двадцать минут должен был начаться бейсбол, но, судя по выражению лица Роджерса, разговор назрел, и давно. — Тут ты у меня в гостях, Роджерс. Если мы решим для разнообразия трахнуться у тебя, мне как, готовить плату за горячую воду в душе, за прачечную, в которую ты потом сдашь белье, и за завтрак, которым ты меня накормишь? Или мы все-таки перестанем маяться хуйней и высчитывать каждый цент? — В гостях, — повторил Роджерс. — Ну да, — Брок, поднявшись со своего места, вымыл кружку и с минуту понаблюдал, как Роджерс тоскливо смотрит в окно. — Ты же не хочешь тут жить. Выдумываешь сотни причин, держишься за остатки своей сраной независимости, чего-то там высчитываешь. Я нормально зарабатываю, Роджерс, мне эти твои подсчеты поперек глотки уже. Я ошибся один раз. Я никого, нахрен, не обманул, кроме себя, мы оба в результате оказались в выигрыше. Джек здоров, а у нас есть обалденный секс по выходным, более-менее налаженный быт и привычка просыпаться вместе. На кой хрен ты ебешь себе мозги? И мне заодно? Мы оба мужики, будь один из нас… Ладно, будь я бабой… — Прости, — тут же сказал Роджерс, чувствуя, что он заводится. — Я пытаюсь… вывести какие-то правила, по которым нам обоим будет комфортно жить. Друг с другом. — До этого у нас все было хорошо безо всяких правил. — До этого я... Прости. — До этого ты не предполагал, что я могу быть таким расчетливым. Что я в принципе на это способен, да? Роджерс обнял его. Подошел вплотную и вжал задницей в стол, целуя в висок. — До этого я с ума сходил от одной мысли, что мне так повезло. Что в новом толерантном веке у меня может быть кто-то свой. Не шлюха из портового красного квартала, не притворяющийся женщиной мужчина, а такой, как я. Кто-то, кому я интересен. — Роджерс. — Да, я знаю. Но изначально я целовал тебя, а ты терпел, точно так же держа в уме причину, по которой это необходимо. Верно? — Да. Ровно до того момента, как понял, что полный идиот. Что ты — лучшее, что со мной случалось. Ну как ты это не поймешь? Нельзя купить близость, я не о сексе сейчас. Но вот шанс — да. Считай, что вот такое ебанутое у нашей Судьбы чувство юмора, пришлось насильно ткнуть меня носом, чтобы я разглядел тебя. Разглядел то, что ты сейчас так усиленно от меня прячешь за всеми этими взаимозачетами. Мне нахрен не нужна твоя справедливость, Роджерс. Я хочу водить тебя в ресторан и не соображать при этом мучительно, как сделать так, чтобы ты не устроил разборки над книжкой со счетом. — Я не устраивал. — Но тебе хотелось. Я это видел. Роджерс погладил его по загривку и сказал: — Я тебя люблю, Брок. Но внутри что-то никак не встанет на место. И без тебя не могу, и с тобой постоянно помню, как ты напрягался каждый раз… Раньше. Как я слепо давил на тебя, пока не сломал под себя. — Да хуй бы ты меня сломал, Роджерс. Прости, конечно, но ориентацию не переделаешь ни за какие триста тысяч. Это в голове. Я подростком дрочил на таких, как ты: статных, видных, заметных. Страшно стеснялся этого, боясь, что отец узнает. Потом в армии запихивал это поглубже, по счастью, мне женщины нравились достаточно сильно, чтобы не страдать ночами от отсутствия хуя в шаговой доступности. А теперь какого рожна тебе надо, скажи? — Ты бы лег с кем угодно? — спросил вдруг Роджерс, и Брок вздохнул. Он знал правду. И Роджерс, скорее всего, тоже. — Да, Роджерс. С кем угодно. Даже с Фьюри. Вряд ли бы это доставило удовольствие хоть кому-то из нас. Знаешь ли, секс с тем, у кого на тебя даже не стоит — удовольствие на любителя. Но, думается мне, что тот же Фьюри озвучил бы свои требования словами и через рот. Всем было бы проще. — Не было у меня никаких требований. — Я знаю, — Брок погладил его по спине, жалея, что нельзя отмотать всё назад и хотя бы сделать там, в кабинете, рожу кирпичом. Мол, какие такие принуждения? Не знаю ничего, выдумки. Было бы тяжело только ему. — Ну а так у тебя все включено. Триста тысяч, подумать только. Я у тебя в рабстве. Владей. Хочешь, буду звать тебя «хозяин»? Будешь покупать мне шмотки из латекса и заставлять сидеть у ног на полу. — Ох, Брок, — нарочито тяжело вздохнул Роджерс, а Брок с ухмылкой отметил, что у того встает. — Иногда тебе не хватает намордника. — Видел такие. С расширителем для рта. Говорить не получится, а вот все остальное… Роджерс, рассмеявшись, подхватил его под задницу, и на некоторое время снова стал собой. Брок знал, что выиграл битву, а не войну, и был почти готов к тому, что та будет продолжаться еще очень долго. Может, всю жизнь. *** Миранда явилась утром субботы, когда Роджерса не было не только в городе, но даже в стране. Брок был готов к тому, что рано или поздно она придет, потому что он не появлялся у Роллинзов с самого Нового года. Тогда он застал у них родственников, не разъехавшихся с Рождества, и никакого разговора по душам не вышло. Сейчас Брок об этом жалел — его отношения с Роджерсом были как надломленная зеленая ветка: они заживали, зарастая новыми приятными моментами наедине, но все-таки цельными и правильными так и не стали, несмотря на усилия с обеих сторон. — Утро, — поздоровалась она, против обыкновения позвонив в дверь, а не воспользовавшись ключами. Это на ее языке было чем-то вроде «я признаю, что ты взрослый мальчик и имеешь право на личную жизнь». — Привет. Ты одна? Миранда вздернула рыжую бровь, а Брок вдруг вспомнил, как с ума сходил по этой женщине все то недолгое время, что они были вместе. Скорее всего, у них так бы ничего и не вышло, но так как его обломали на самом пике, непрожитые, неиспытанные эмоции застряли в нем, как гвоздь, на долгие годы. — Одна. Миранда прошла на кухню, скинув по дороге красивое пальто, устроилась за столом и принялась грызть гриссини. Брок, хмыкнув, достал миксер и сделал ей молочный коктейль с замороженными ягодами — все полезнее соленого теста. — Спасибо. Семейная жизнь идет тебе на пользу. — Зачем ты пришла? Миранда ополовинила большой стакан, погоняла трубочкой пену и подняла на него взгляд. — Я тебя люблю, Брок. И твоя… несчастливость делает несчастными всех нас. Брок в этот момент понял фразу Роджерса «Месяц назад я бы умер, услышав то, что ты мне сейчас сказал». Он бы тоже умер еще лет семь назад, услышав то, что Миранда сейчас сказала. Хоть и понимал, о какой любви речь. Совсем не о той, какой он хотел от нее когда-то очень давно. И не о той, которой хочет от Роджерса. — Спасибо Джеку, — пожал плечами Брок, и Миранда вздохнула. — Я не уследила за ним. Пыталась отвлечь, но надолго этого не хватило. Ты его знаешь — он не особо умный, но упрямый, как черт. И он жалеет. — Мы все жалеем. Хуже всего в этом то, что правдой это не стало только потому, что Роджерс такой… такой Роджерс, что даже до меня дошло, что все совсем не так, как сказал Джек. Пусть и с опозданием. — Поговори с ним. — Мы разговариваем. Просто сломать обычно легче, чем приделать обратно, даже если оба страстно этого хотят. — Могу помочь, — раздалось от двери, и Брок ухмыльнулся. Он заметил Романову давно — та была хороша, но Брок сигналку по своему дому сам устанавливал. — Как же, интересно? Она прошла без приглашения и села за стол напротив Миранды. Та, опасно сузив глаза, рассматривала ее, явно не испытывая восторга от увиденного. — Кто это? — спросила она у Брока. — И как она вошла? — Это представитель второй договаривающейся стороны, — ухмыльнулся Брок. — Наталья Романова, друг, соратник и брат Роджерса. Романова кривовато улыбнулась и парировала: — Думаю, братом меня может счесть только слепой или сам Роджерс. — Что в некоторых вопросах одно и то же, — согласился с ней Брок. — Так что там о помощи? Спасибо, но нет. Простите, девушки, с Роджерсом мы разберемся сами, нам и так напомогали больше, чем мы можем унести. — То-то вы справляетесь, — поддела Романова. — Давай так. Я тебя подстрелю. — Что? — опасно низким тоном произнесла Миранда. — Да я тебя в асфальт вкатаю. — Вряд ли, — Романова с интересом ее рассматривала, но даже не шелохнулась, хотя рассерженная Миранда, поднявшаяся во весь свой немаленький рост, была зрелищем пугающим. — Нам с тобой лучше дружить. Станем подружками, а? Единый фронт. Брок нервно сглотнул. Он в кошмарном сне не хотел себе это представлять. — Не представляю, как нам поможет твое «я тебя подстрелю», — ноздри Миранды опасно дрогнули, и если бы она не была беременна, то наверняка уже волокла бы Романову к выходу, чтобы выставить нахалку со своей территории. — Очень просто. Роджерс — наседка. Пока будет кудахтать над своим обожаемым, мигом забудет, какое он продажное говно. — Ах ты… Что ж, Романова подачу отбила. Остатки коктейля попали на пол, а не в лицо, и в волосы она себе вцепиться не позволила. Брок перехватил взбешенную Миранду, стараясь ничего ей не прижать, но та извивалась, как змея, норовя выцарапать обидчице глаза. — Определенно, подружимся, — Романова ловко промокнула бумажными полотенцами лужу и ухмыльнулась Броку. — За что тебя только люди любят, Рамлоу? — Животный… магнетизм. Мир, успокойся, детка, я и в двадцать два не мог с тобой справиться. Романова так шутит. Ну правда, чего ты? Миранда наконец перестала извиваться, Брок выпустил ее, и она, отбросив за спину длинные золотые волосы, эффектно смотревшиеся на фоне темно-зеленого теплого платья, подошла к Романовой вплотную. — Знаешь, я скорее поверю в то, что Брок решил попробовать с мужиками, из мудачизма и самодовольства замахнулся на самого большого и красивого, а потом не смог унести то, что хапнул. Втрескался в того, кто должен был стать развлечением, как остальные. Твой Роджерс что, в зеркало себя не видел? Болван. Если уж ты ему такой бро, то раскрыла бы человеку глаза, а не пристрелить тут кого-то планировала. — Подстрелить, — поправила ее Романова, с насмешкой наблюдая за происходящим. — Рада, что ты оценила «моего Роджерса». Ладно, мне пора. Рамлоу, ты подумай, я два раза не предлагаю. Она ушла, а Миранда, тут же успокоившись, уселась обратно, как домашний кот, гордящийся тем, что отстоял свою территорию, отбил у уличного хулигана. — Ужасная женщина, — с плохо скрытыми завистью и восхищением сказала она. — Роджерсу в самый раз. Будешь картофельный салат? Брок не стал с ней спорить, а потому просто кивнул. Миранда была из женщин, девизом которых было: «В любой непонятной ситуации — корми». С Джеком это работало вот уже десять лет. Жаль, Роджерс был устроен несколько сложнее. *** Романовой не пришлось оказывать Броку сомнительные услуги. Все, что нужно (и не нужно), он мог обеспечить себе сам. При его-то работе. За все время, что Брок «занимался войной», его ранили с десяток раз, но в основном по мелочи: плечо поцарапает, контузит. Если бы не Джек, то это он валялся бы в больничке без надежды на нормальную жизнь. Откуда ему прилетело, Брок не знал. Почувствовал, как что-то горячее течет в ботинок, и только через несколько секунд почувствовал боль. Из бедра торчал кусок какой-то железки, наверняка задевший кость. И совершенно точно грязный. А ведь они почти закончили. Ни на ком ни единой царапинки. — Чего тут? — Джек материализовался из дыма, как будто не должен был быть в десятке метров южнее. — Блядь, — только и сказал он, а дальше по накатанной: жгут, обезболивающее, противовирусное. — От бедренной артерии вроде в миллиметре, — с облегчением озвучил Джек. — Но крови много, и кость задета. Держись. Да брось ты эту пушку. — Сч… стливая. — Ладно, — Джек легко поднял его в полной выкладке и вместе с оружием, Брок еще успел удивиться, что тот такой сильный, почти как Стив. Только Стив далеко. Очень далеко. Наверное, он потерял сознание. Вернее, он совершенно точно его потерял, потому что очнулся не в джете, а в палате. Везде было тихо, только чертов кардиомонитор медленно пикал, доказывая, что он все еще жив. — Слава богу, — произнес рядом знакомый голос, и руки Брока коснулись теплые шершавые ладони. — Стив? — Я. Как ты себя… Господи… Болит что-то? — Слабость. Пить хочу. Ногу дергает, — Брок потрогал, нога была на месте. Уже хорошо. Значит, не занес особую заразу, не ампутировали. А кости срастутся. — Ты потерял много крови, да еще и заражение началось. Хелен сказала, пока не восстановим кровообращение и не блокируем воспаление, ничего сделать не сможет. Брок тяжело перекатил голову по подушке. Та кружилась, глаза будто сами норовили закрыться, но он с усилием навел фокус и посмотрел на Роджерса. Тот был по форме, бледный и печальный. Будто Брок уже умер. — Тебя еле довезли, — он сжал его руку. — Я мог тебя… насовсем. Как Баки. И каждую минуту вспоминал бы, как закрывался от тебя, как не мог забыть какую-то сущую глупость. — Это не глупость, — Брок обхватил губами соломинку, которую ему сунул в рот Роджерс, и напился тепловатой воды с привкусом пластика. — Я… — Молчи. Это все уже неважно. — Роджерс, ты всех теперь лечить у Чо будешь? У меня что, осложнения? — Нет, кроме инфекции ничего. Кость, конечно, сломана, но… — И? Что я тут делаю? Роджерс погладил его по щеке и улыбнулся одними глазами. Как в самом-самом начале — нежно и чуть грустно. Будто не мог поверить, что такое сокровище, как Брок, настоящее, до него можно даже дотронуться простым недостойным смертным. Это потом оказалось, что можно, но не бесплатно. — Я застрахован по особой схеме. Там есть пункт «Плюс один». По этому пункту члены семьи, близкие и… партнеры могут пользоваться медицинской помощью по высшему разряду. Я вписал тебя в страховку сразу же, как мы… — Переспали, — подсказал Брок. — На тот момент еще нет. Просто я на самой рядовой операции очень за тебя испугался. Так, что перестал соображать. И понял, что никакого другого «Плюс один» у меня не будет. Брок с трудом поднял руку и притянул его голову к своему плечу. — Влетаю я тебе в копеечку, да? — Ты когда-нибудь перестанешь шутить на эту тему? — вздохнул Роджерс. — Как только ты перестанешь так остро на нее реагировать, — честно признался Брок, вдыхая запах его волос. — По себе знаю: на больное место нужно давить, пока не притупится чувствительность. Со страхом тоже работает. — Я знаю. Просто иногда это вообще не смешно. — Что поделаешь, — чувствуя, что засыпает, ответил ему Брок. — Жизнь, по большей части, вообще штука несмешная. В следующий раз он проснулся, и рядом был Джек. — Домой отправил, — доложил тот, едва Брок открыл глаза. — Смотреть страшно было. Брок кивнул и даже «дал пять», что означало «прорвемся, выберемся». — Что слышно? — Эм, — Джек как-то замялся, а потом ухмыльнулся, как ухмылялся каждый раз, когда собирался сообщить пикантную новость. — Говорят, в этой больнице лежит будущая миссис Роджерс. — Никакой врачебной тайны, — проворчал Брок. — Хоть хорошенькая? — Метр восемьдесят, сиськи — во, — Джек показал что-то невообразимое. — Кэп, говорят, с ума сходит. — А чего лежит-то? — Да кто ж ее знает, — Джек смешливо прищурился, — может, в положении? — Или у нее осколочное в бедро. Метр восемьдесят — это, знаешь ли, обязывает. Джек заржал и протянул ему телефон. — Звони, я пока за жратвой схожу. Давай, звони, я обещал, что ты, как оклемаешься, наберешь, миссис Роджерс. — Мистер Стоун, — не остался в долгу Брок. — И Миранду ко мне не пускай, ладно? Мне подружки невесты тут пока без надобности. *** Роджерс был идеальным. Приходил каждый день, доставал врачей, приносил вкусняшки, держал за руку, когда доктор Чо наконец решила, что пора возвращать ему полноценность, и увез домой сразу, как Брок смог встать, «под вашу личную ответственность, мистер Роджерс». Если бы его не гнали, угрожая всякими карами, то он бы и ночевал в клинике. Впервые оставшись наедине — Роджерс приехал на машине Брока, что было несколько странно, он и зимой, и летом предпочитал мотоцикл, — они будто растеряли все слова, хотя в больнице довольно сносно общались, Роджерс даже пытался шутить, рассказывая о несекретных служебных делах. Брок, пристегнувшись на пассажирском сиденье, со странной смесью нежности и ревности наблюдал, как Роджерс уверенно устраивается за рулем на отрегулированном под него сиденье, как ловко выруливает в шумный поток и включает настроенный на ретроволну приемник. — Как ты на самом деле? — глядя на дорогу, спросил Роджерс. — А ты? — Я первый спросил, — Роджерс по-мальчишески улыбнулся, но тут же, будто опомнившись, снова попытался стать серьезным, даже руку, которой потянулся к колену Брока, вернул на рычаг коробки передач. Брок с ухмылкой переложил его руку обратно и ожидаемо для обоих сказал: — Трогай, уплачено. Дважды. Роджерс против обыкновения даже не поморщился. Провел ладонью до самого паха и ответил: — Ты мой, потому что я этого хочу. И пока это взаимно. — Кость будто холодная все время, — после паузы ответил на его вопрос Брок. — Как, знаешь, металл внутри никак не нагреется. Я ее чувствую. Это не больно, но я знаю, что она там есть. — Хелен сказала, будет некоторый дискомфорт. — Реально не знаю, как Джек… Ему три кости заменили полностью, а не просто срастили. Роджерс сжал его ногу, погладил и отпустил. — У Джека были те, кому не все равно. Ты. Миссис Роллинз. Он справился, потому что был нужен. А ты нужен еще и мне. У тебя не было ни единого шанса, — он сжал руки на руле, но снова заставил себя улыбнуться. Брок представил себе, как приземляется джет, к которому со всей базы тут же кидаются все медики, как Роджерса вывозят на каталке. Бледного, едва живого. И никто ничего не может гарантировать. — Не дождешься, — глухо отозвался Брок, вспоминая, как терял сознание, изо всех сил стараясь зацепиться за реальность, видел над собой сосредоточенное лицо Джека. Тот шевелил губами, но Брок не слышал ни слова. И как испугался — вдруг на этот раз все? Совсем все. И ничего, ничего нельзя сделать. Не вынырнуть, не выпрыгнуть из глубокого колодца, в который он проваливается все глубже. И мысль — Стив не заслужил такого. Стив больше не сможет ни с кем. Никогда. Он молча сжал его руку, глядя отчего-то в окно, на проплывающие мимо знакомые улицы, и никак не мог перестать цепляться за знакомую ладонь — крепкую и надежную. Дома была идеальная чистота. В гостиной на полке со всякими мелочами стоял подаренный граммофон. В прихожей он видел щит. С кухни пахло так, что жрать вдруг захотелось зверски, хотя в клинике аппетита почти не было. — Мясное кольцо, — поделился новостью Роджерс, помогая Броку снять куртку, хотя — видит бог — он не инвалид, да и кость в бедре давно срослась, просто по привычке ощущалась инородной. Не привык его неизбалованный организм к тому, что все проблемы можно решить за неделю. Даже срастить кость, расколовшуюся на несколько частей. — Сделаю салат и пожарю фри, посидишь со мной? Брок, кивнув, пошел за ним на кухню, с удивлением чувствуя, что вернулся домой, а не на очередную перевалочную базу — так, перетоптаться пару дней. В доме все немного изменилось: свет стал мягче, теплее. На окне поверх официальных жалюзи появилась короткая цветная занавеска, гармонировавшая с прихватками и несколькими подушками, разместившимися на стульях. Роджерс был здесь. Во всем. Это он наконец сделал дом домом. Брок обнял его сзади, прижался лбом между лопатками, чувствуя, как напрягаются идеальные мышцы рук, плеч, как легко Стив нарезает салат, как поглаживает его по предплечью — привычно, мимоходом, и сказал: — Спасибо. Роджерс отложил нож, скинул с толстой доски овощи в глубокую миску и развернулся к нему. — Я потерял много времени. Мы потеряли. На фоне того, что чуть не случилось, все остальное показалось вдруг глупостью. Я баюкал свою гордость и обиду, не понимая, что все это может закончиться вот просто так. Навсегда. И тогда будет поздно иметь общий дом и говорить все те вещи, которые я хочу тебе сказать. — Прости меня, — в который раз повторил Брок. — Давай забудем. Простить я простил, даже понял, а вот забыть никак не получалось. Господи, — сказал он ему в шею. — Какая, на самом деле, ерунда все это. Как началось. С чего. Если продолжилось — так. Если бы тебя не ранили, я бы долго еще ковырялся во всем этом, все думал, имею ли право, стоит ли. А теперь думаю — я живой. И ты, слава богу, тоже. Неужели мы не разберемся? Брок погладил его по спине, чувствуя, как разжимается внутри тугая пружина. Как отпускает напряжение, которое последние месяцы не давало покоя ни днем, ни ночью. Он так боялся потерять, они оба так старались, что не замечали, как сами себя загоняют в угол, когда и расстаться с легким сердцем не получается, и наслаждаться близостью — тоже. Потому что близости нет. — Я тебя люблю, — сказал Брок. — Я тебя тоже. И это, пожалуй, главное. ЭПИЛОГ Броку было неуютно в свете направленных на него прожекторов, но Роджерс держал его за руку, напоминая, что официальный статус его ко многому обязывает. В том числе и принимать участие в некоторых дурацких имиджевых интервью. Таких, как это. Отзвучала бодренькая мелодия, и красивая ведущая, которая до этого все пыталась потереться о Роджерса, будто проверяя его решимость заключить брак с мужиком, сказала: — Добрый вечер, Америка! Вы смотрите «Светскую жизнь» с Мелани Уайт, и сегодня у нас в гостях Капитан Америка и его жених. Добрый вечер, Кэп. Стив рядом заученно улыбнулся, но руку Брока не выпустил. Вздохнув, Брок попытался сосредоточиться на разговоре. К нему обращались редко и не давали сказать больше двух фраз. Девица давила на Роджерса, как многотонный пресс, пытаясь вызнать какие-то интимные подробности их жизни, но Роджерс, прошедший горнило разных совещаний, в том числе и на самом высоком уровне, держался стойко, несмотря на все попытки поставить его в неудобное положение. — Скажите, Брок, — оставив Роджерса (или решив, что он ей не по зубам), эта Мелани, видимо, взялась за него, — как вы познакомились? О вас ходят самые разнообразные слухи, но нашим зрителям хотелось бы знать правду. — Думаю, всем известно, что мы сослуживцы, Мелани. — О, так это служебный роман? Вы не смогли устоять? Конечно, кто устоит перед напором Капитана Америки! Брок помолчал, покачивая носком ботинка, раздумывая, что сделает с ним Роджерс, если он скажет правду. И, ухмыльнувшись, решился: — Все было проще. Он меня купил. Роджерс так стиснул его пальцы, что казалось, сломает. Повернул голову, скаля идеальные зубы, а глаза при этом были пустыми. Он так и не научился ему доверять. Год вместе и все никак. — Вот как… Подробности? — кровожадно оскалилась Мелани Уайт, чуя зашкаливающие рейтинги, скандал и жареные факты. — С удовольствием. Я обошелся недорого. Повелся на харизму, веру в лучшее в людях. О внешности я молчу, слепых тут, думаю, нет. Если разобраться, у меня не было ни единого шанса. Даже и не знаю, как мне так повезло. — О, — разочарованно протянула Мелани, а Роджерс, извиняясь, погладил его по запястью и улыбнулся уже совсем иначе. — Капитан, вы прокомментируете? Брок вполуха слушал, как Роджерс ставит бесцеремонную даму в известность о том, что звание у него совсем другое, и думал о том, как теперь будет его подкалывать Романова. Хвала небу, только она, потому что Миранде последние месяцы было сильно не до них с Роджерсом — у них с Джеком родилась двойня. Покрутив тонкое кольцо на пальце, он решил, что даже хорошо, что им с Роджерсом есть дело только друг до друга. Дети — это все же слишком. Хотя от Роджерса он стерпит что угодно. Притащил же он с миссии трехлапого кота, которого, смущаясь, звал «Баки». Кот был огромным, злющим, но с таким мощным инстинктом самосохранения, что царапать и кусать он решался только Роджерса. Того, видно, на базе ГИДРы не баловали, и характерец у него был – говно говном. Брок две недели ждал, что Роджерсу надоест, но тот упрямо любил скотину, которая раз за разом полосовала ему руки, ноги и даже лицо, но отчего-то не сбегала и терпеливо сносила лечение и уколы. В этом был весь Роджерс — он любил, несмотря, вопреки и превозмогая. Как говорится, видели глаза, что брали. Роджерс в свете софитов повернулся к нему, и Брок остро, всем существом почувствовал, что счастлив. Бог с ним, с котом, носящим кличку армейского друга. Бог со всем остальным миром. Главное у него уже есть.