синоним дома.

      Айзек для МакКола всегда Париж – дождливо-весенний, запахом сирени по середине грудной клетки застревающий, лавандовое латте и смазанно-персиковые мазки блестяще-дымчатого солнца в угольных волосах.       И когда старая хонда останавливается перед его раздолбанным крыльцом, с отколупливающейся зелёной краской, скрипя тормозами, Скотт думает, что лишняя бутылка скотча сознание ржавыми гвоздями заколачивает.       Но Лейхи рядом, так близко — протяни руку и позволь ему в тебя с головой. Айзек другой, после солнечной охотницы, навсегда застрявшей в искалеченных артериях обоих, шарфы он больше не носит.       Потому что пахнут Эллисон. Потому что она неделю ему уже не снится, а ему мало.       Волчонок пахнет пылью калифорнийских дорог, сожженным маслом придорожных закусочных, дешёвым бензином и почти ощутимым счастьем. Счастлив?       И Скотт тонет сразу же, стоит Лейхи только коснуться, захлебывается и замирает, когда Айзек уголки губ в улыбке расстягивает.       Потому что по-живому, потому что ярче любого солнца слепит, выжигает, бронзовым отливает.       Айзеку так уютно в маленьком техасском доме, МакКол на острых коленках сопит – совсем как в прошлом. В том самом прошлом, когда они вовсе не Арджент делили – друг друга. На смерть глотку рвать и когтями душу выковыривать, чтобы снова оскал на губах и его ехидная ухмылка.       Пальцы в волосы – ток вдоль изогнутого хребта – шёпотом, полустонами, губами – и они засыпают, переплетая пальцы.

Такой родной

.       Айзек перехватывает пульт и щелкает каналы – агрессивные политические дебаты – откидывает голову вверх и рычит сквозь сжатые до мелкого крошева зубы.       А МакКол просто смотрит на своего солнечного мальчика, и мир у ног стареньким цветным калейдоскопом осыпается.       Потому что красивый настолько, что не дышится.        — Прекрати так пялиться, Скотти, – ему даже не пришлось голову опускать, звездопад мурашек по коже и застревающий в глотке ком, дрожит где-то под коленками и радужки янтарно-коньячным вспыхивают, блестят – с альфой так всегда.        — Пялиться как? – щурится парень, ощущая судорожные покалывания прямо там, за солнечным сплетением, внутри.        — Как будто поцеловать хочешь, – Лейхи напротив, близко настолько, что дыхания в одно смешиваются, а по телу вязкое такое, почти приторное счастье разливается. Прямо в легких застревает – не отмоешь с растворителем, не вытравишь, никак совсем.

Они заслужили.

       — Может, я и правда хочу, – и от хриплого шепота на ухо суставы выкручиваются наружу, а Айзека ведёт до фиалок на коже и каната внизу живота.

Мгновение.

       Лейхи лицо пальцами за подбородок поднимает, приближается так, что Скотт задерживает дыхание и смотрит-смотрит-смотрит с такой волчьей преданностью, что мальчишке заскулить хочется, завыть громко-громко.

Любит.

       — Может, я и позволю, – на выдохе в губы, и ладони вальс пляшут по потрескавшимся рёбрам, а сердце осколками в воспалённые легкие.        И воздуха так мало.

И Скотт для Айзека – синоним дома.