Тёплый

Теплолюбивый и, с позволения сказать, «одомашненный» Ловино никогда не любил зиму. Да чего уж зиму, он даже осень не особо жаловал за её промозглость. После некоторых деловых встреч он иногда слышал весёлые истории Брагинского о том, какая же жуть творилась с погодой в его стране. И пока Ивана очень веселило рассказывать, как в некоторых районах сибирского федерального округа снег шел даже первого июня, итальянец клятвенно обещал себе никогда без надобности не суваться к деловому партнёру. Пусть Феличиано морозится. Так как-то и появилась у Ловино традиция зимой, по возможности, уезжать к Антонио в Испанию. Не сказать даже, что там погода в это время как-то особенно отличалась, но итальянцу почему-то было теплее. И чай Карьедо делал лучше, и старый красный свитер грел так, будто не ношен уже третий год, а только-только куплен, и… вот же ублюдок этот Антонио, как у него это всё получается?!  — Ты что, один не мог сходить? — фыркнул итальянец, вжимая голову в плечи, так, что теперь под намотанный шарф ушел ещё и нос. — Такая холодрыга на улице.  — Брось, Лови, вот-вот снег пойдёт, теплынь на улице! — отозвался радостный голос. Тони все времена года любил одинаково и в каждом видел свои плюсы: весной всё оживало и снова прилетали маленькие, красивые птички с невероятно звонкими голосами; только летом можно было почувствовать тот невероятный кайф, когда от палящего солнца ты можешь спастись в прохладной глади моря, что волнами будто бы только и зовёт к себе; осень же была живая на фоне всех остальных времён года. Если бы она имела воплощение, то это, наверняка, была бы гордая и молчаливая вдова: такая же статная, по-своему прекрасная, но увядающая от собственной печали с каждым днём; А зима… Зима была просто волшебной, как ни посмотри, в особенности снегопад, который застаёшь, идя уже под вечер по городу. С неба падают не просто пушистые хлопья, а ярчайшие искорки света, будто на мелкие частицы где-то высоко в небе раскололись тысячи звёзд. И всё это он каждый раз тщетно пытался донести до своего бывшего воспитанника, который с годами, видимо, специально убивал в себе чувство прекрасного, раз не видел всей это красоты вокруг себя. Они были на полпути к дому, нагруженные покупками и мечтами об одном теплом пледе на двоих. Хотя, стоит сделать поправку: загружен был только испанец, потому что Ловино категорически отказывался вытаскивать руки из карманов, но вот о пледе мечтали уже оба, даже не сговариваясь. Уличные фонари превращали их обычную дорогу в длинную, искрящуюся ленту, уходящую куда-то невероятно далеко к уже едва различимому горизонту. И даже чёрствый к подобным видам Варгас позволил бы себе мысли о том, что прекрасное в мире есть, если бы слова Антонио не стали пророческими, и на снова показывавшийся миру нос Ловино не упала снежинка. Только было промелькнувшее в дверях сознания хорошее настроение, снова ушло в дальний угол.  — Ни черта не тепло, Антонио. Если я заболею из-за твоих гуляний, то ты пожалеешь, если откажешься меня лечить, а ещё больше пожалеешь потом, когда всё-таки возьмёшься за моё здоровье! — воинственно предупредил Романо. Испанец на это только вздохнул и слегка покачал головой, одним этим действием заменяя фразу «столько лет, а он так и не изменился» и все ей подобные. Поставив два больших пакета с покупками на ещё не притоптанный снег, он подошел к Ловино, по дороге снимая со своей шеи шарф. Когда Антонио оказался так близко, что мог уже без проблем обнять итальянца за плечи, он заботливо и даже весьма красиво повязал этот самый шарф поверх того, что уже был завязан на Романо. А после улыбнулся, так что Варгас предпочел спрятать взгляд. Это стало не так сложно, ведь новый аксессуар на его шее теперь уже точно закрывал замерзший нос и щеки от всяких треклятых снежинок.    — Ты мне ещё в том году обещал гардероб обновить. Твой шарф настолько старый, что его уже моль не хочет есть.  — Заткнись и пошли, пока я твой на родину не вернул только уже в виде петли. Антонио засмеялся, поднимая с земли покупки, после чего они снова пошли до дома в прежнем темпе. Карьедо начал рассказывать историю про то, как однажды пьяный Франциск хотел с крыши дома сигануть в огромный сугроб, а им с Гилбертом пришлось его отговаривать, но Ловино слушал её только от части. Он думал, что от этой заботы теперь уже Тони может заболеть, если они не поторопятся. Какой же милый всё-таки… Но дурень. На часах было семь, когда в коридоре дома испанца снова зажегся свет, а ворчливый голос в который раз отметил, что «тут не развернуться». Поэтому Тони только быстро снял ботинки, даже не удосужившись ровно поставить их на законное место, и в куртке помчался на кухню: распихивать продукты по всем свободным углам холодильника. Таких, впрочем, было много, поэтому он и потащил итальянца в продуктовый, хотя Варгас и упирался. Нет, ну, а что? Не может же Антонио просто уйти, когда у него кто-то в гостях и не важно, что Романо к нему не на один день приезжает. С таким графиком, он приезжал-то вот только зимой и ненадолго в другое время, а этого чертовски мало, как показывает практика, поэтому если где-то и таскаться, то только вместе. В коридоре Ловино особо бережно снимал с себя чужой шарф. Он хотел сложить его на полку, но гордость не позволила настолько открыто проявить свои чувства, и вещь скомканной полетела на полку. Сам потом сложит, не маленький. А вот ботинки он поставил аккуратно, но это только потому что «они пройти мешали!». Потирая руками плечи, чтоб было теплее, итальянец отослал Карьедо с кухни, напомнив, что нечего шариться по дому в верхней одежде, и продолжил вместо Тони играть в съедобный тетрис в холодильнике. Он вообще только чайник зашел поставить, а в итоге про него же и забыл, отвлекаясь на хлопающую иногда форточку. Один вид то и дело залетающих в квартиру снежинок заставлял Ловино ёжиться.  — Карьедо, мать твою, ты что ушел и не закрыл окно? Так бы сразу и сказал, что тебе одиноко, и ты хочешь завести на кухне компанию пингвинов, чтоб были собратья по разуму! — хлопая форточкой так, что стекло в оконной раме задрожало, закричал Романо.  — По-моему, ты больше себя накручиваешь, — ответил уже облачившийся в домашний свитер испанец. — Ну всё-всё, иди в зал, там теплее, оставь меня с пингвинами. Недовольный итальянец скривил губы и больше язвить не стал, думая приберечь самые мощные эпитеты для следующего косяка со стороны Антонио, который, он на 75% уверен, должен был случиться очень скоро, Варгас слишком хорошо знал это испанца. Отношение к жизни и кое-кому смягчилось, когда на диване в зале Романо встретил клетчатый плед от одной весьма знаменитой компании одного скупого на эмоции скандинава. Итальянец гостил тут уже вторую неделю, но плед появился только сегодня. И когда Антонио успел?.. В прочем, не важно, главное, что то была любовь с первого взгляда, никто ещё не держал Ловино в таких тёплых объятиях, как это одеялко. Казалось, что уже от одного ярко-красного цвета оно греет в два раза сильнее. Создав себе нерушимый кокон из пледа, Ловино выглядел, как счастливое буррито, и, видимо, лицо у него было настолько довольное, что вошедший в зал с двумя кружками чая Антонио не сдержал очень заразительного смеха. Итальянец демонстративно поджал губы и хотел уже было сказать пару лестных, но Тони опередил его.  — Вылупляйся, я принёс горячий чай с лимоном, — он поставил кружки на стол, а сам сел на диван рядом с «икеевской гусеничкой».  — Придурок, — любезно ответил Романо, высовывая руки, отчего кокон развалился. Он много всего хотел сказать, но потом оценил ситуацию, посмотрел на заботливую улыбку испанца и смог выдать только это и то как-то тихо. Будь ты проклят, Антонио Фернандес Карьедо! Выше упомянутый уже залез на диван полностью, глядя на то, как Варгас блаженно берёт в руки кружку чая и греет об неё пальцы. Встретив вопросительный взгляд, Антонио поцеловал итальянца куда-то в макушку и улыбнулся так довольно, словно выиграл спор.  — Вот видишь, шарф тебя на улице согрел, плед сейчас греет, а чай довершит дело изнутри. Вот и скажи мне теперь, что холодно. Зима-то тёплая оказалось!  — Это не зима тёплая, дурак, — после пары глотков ответил Ловино, скрывая смущение за кружкой. — Это ты тёплый.