Полли хочет крекер

      Оно лежало на столе, аппетитное и красивое, светлое, с тёплыми сладкими вкраплениями шоколада.       Оно вкусно пахло. Оно хотело, чтобы его надкусили. Прожевали. Проглотили. Чтобы это сделал именно он. — Будешь печенье? — да, конечно, он хотел его, он давился собственной слюной, согретый желанием прикоснуться к этому чуду.       Кивает. Но не издаёт ни единого звука.       Он ел с рук Лаксуса с какой-то непонятной самоотдачей, доверчиво слизывал приторные крошки с его ладони. Было хорошо. И вкусно. — Ещё, — он не хочет прикасаться к столу.       Просто преданно кушать. Приручённый до мозга и костей. — Зачем ты делаешь это? — Дреяр вытирает влажную руку о поверхность мягкой шубы.       Он не знает ответ. Он не хочет знать — просто спрашивает. Потому что даже если Фрид откажется, он заставит его делать это снова. Приятно. — Тебе не нравится? — он немного отстраняется, проводит языком по собственным губам.       Лучше молчать, ведь так это куда больше похоже на правду.

Полли хочет крекер

— Почему?.. Очень даже, — Лаксус взял ещё одно печенье, разломал пополам и удобно поднёс к его губам, — Я выбирал его для тебя.

А я думаю, что сначала должен получить огромное удовольствие

— Спасибо, — в его глазах отражается что-то по-живому тёплое.       Запечённая поверхность скрывается между губами, беспомощно хрустит и рассыпается. — Сладкое, — Фрид довольно жмурится, вытирает крошки с подбородка и тянется за новым, — Даже очень.       От мокрых прикосновений к пальцам выбивает пробки инстинкта самосохранения. От смущённой покорности весь этот ритуал кажется необходимым, чтобы жизнь обретала смысл. Смотреть прямо на него — так близко, что волосы щекоткой дразнят по лицу.       Стол пустеет. И в определённый момент ему вдруг становится нечем кормить своё чудесное солнце.

Пожалуй, ей бы не помешало немного воды

— Закончилось? — Фрид довольно трётся о ей ладонь щекой, — Жалко. За такую прелесть я готов на всё, что угодно.       Зачем он говорит это? Он не хочет провоцировать. Абсолютно. Но глюкоза в крови считает иначе. Рецепторы наркотично отмирают, и думать совсем не хочется.

Чтобы погасить паяльную лампу

— Тогда, — Лаксус топит собственные пальцы, всё ещё пропитанные вкусной палитрой, в чужой слюне, нагло водит по внутренней стороне щёк, — Ты должен догадаться.       Джастин краснеет, зачем-то пытается вырваться. Хочется дышать и говорить. И ещё одно печеньице. Но разве можно?       Отпусти его. — Мне хватило прошлого раза.       Длинные волосы лезут в рот, путаются на языке. Но сейчас немного не до того. — Не хватило, — слова Дреяра тепло прошлись по шее.       Глупенький Фрид. Всё давно уже решено. Но он почему-то так не считает — отстраняется, рвётся прочь, замирает, красиво растрёпанный, посреди комнаты. — Я не буду.       Лаксус встаёт следом, подходит так близко, что сопротивление трескается. Его руки развязывают платок, стягивают его, замирают на плечах. — Не надо!       Он пришёл просто покушать, не более. Он пришёл с надеждой насладиться вниманием того, кого любит. Он пришёл — и теперь жалеет.

Она — не я, прими моё семя

      Тогда, когда слишком рядом, когда один только взгляд раздевает, намекает — Фриду становится противно от самого себя. Но не может уйти и оставить Лаксуса наедине с этими стенами и опустевшим столом. Потому что примотан моральным скотчем.       Дреяр одним отточенным движением сбрасывает с плеч шубу. Расстёгивает пуговицы на манжетах. И смотрит. Смотрит долго, липко, смотрит в упор. Пожирает. Выжигает прекрасную кровавую дыру. — Можно я просто… Просто сделаю тебе минет? А потом уйду.       Печенюшная шлюха. — Конечно сделаешь, — Лаксус аккуратно убрал его зелёную чёлку, провёл по розовой щеке, облапал пальцами его нижнюю губу, приятно-влажную.

Позволь мне обрезать твои грязные крылышки

      Он расстёгивает ворот его белой рубашки, хватает за освободившиеся края и слишком резко раздирает пополам. Пуговицы сыпятся на пол так громко. Растекаются по комнате, замирают. И… Почему-то он понимает, что Джастину обидно. — Это моя любимая рубашка, — он смотрит на созвездия красивых одинаковых пуговиц. — Пришьёшь, — белая ткань мнётся в его руках.       Противно от того, что не хочется возражать. — Разденься. — Зачем? — Фрид сжимает собственную одежду. — Ты же знаешь, как я люблю наблюдать за тем, как ты становишься беззащитнее, — Лаксус царапает его по шее, вдоль по кадыку, по хрящам трахеи.       Он теряется, но послушно снимает рубашку дальше. Ниже. Полноценнее. Хочет аккуратно сложить её.       Этот звук — когда пряжка скрипит металлом, когда шорохи одежды становятся слишком живыми, приказывает лучше тысячи слов.       Фрид опускается на колени, убирает волосы с лица и опускает голову. Он ждёт, когда его позовут. — Открой свой чудесный ротик, — он знает, что ему никогда не откажут.       Джастин стягивает его бельё зубами. Потому что здесь и сейчас он — сабмессив. И всегда будет — самая главная константа их отношений.

Позволь мне оседлать тебя

      Он обхватывает головку губами, вбирает чуть глубже. Смазка мешается со слюной и недожёванными крошками. Он чувствует как в волосах замирают чужие руки, расчертившие кожу ногтями.       Дреяр хватает его зелёные пряди, теребит между пальцами. Слишком медлительный, слишком скучный. В такие моменты его драгоценный любовник начинал бесить. Ему нужен был очень хороший болезненный стимул, чтобы начать нормальные ласки.

Рассеки себя

      Лаксус сжимает длинные волосы на затылке, нагло толкает его дальше. Но не собирается отпускать обратно. Дичайше приятно. Проводить по ребристому твёрдому нёбу. И не встречать противного сопротивления.       Фрид цепляет кончиком языка уздечку, пытается шевельнуть головой в поисках идеального угла.       Стон разбивается о потолок — Дреяр ещё жёстче фиксирует его своими тёплыми ладонями. Глубже. Заставляет заглатывать дальше, больше и требует невозможной самоотдачи.       Он упирается во влажные миндалины — они его не особенно останавливают. Рвотный рефлекс придётся подавить. Потому что этот убийца драконов не оставит выбора.       Он выгибается навстречу этому мокрому блядскому притону кайфа, выдирает зелёные волосы клоками от наслаждения. Мягкая поверхность языка, тысячу раз осквернённая, податливо менялась под стать желанию хозяина. Хозяина положения.       Нервные импульсы заставляют мышцы сокращаться в случайном порядке, распространяя по телу приятную электрическую дрожь. Как же сильно он любит их собственные, сокровенные, но жутко странные невербальные правила времяпровождения. Каждый раз ещё ярче.

Я хочу, чтобы ты помогла мне развлечься

      Фрид задыхается. Глотка была забита, воздух оставался снаружи — он даже не мог отстраниться. Держат так крепко. Как будто срастаешься с инородным существом. Хочется дышать! Просто. Немного.       Лаксус беспощаден. Возможно, даже слишком. Но его потрясающий голос, чуточку порванный, ласкал барабанные перепонки невозможно приятными стонами, красивыми, выдержанными. Как добротное вино. Он живописно запрокинул голову. И его волосы. Блестящие на свету невозможным обилием бликов.       Нечем дышать. В глазах темнеет, а сознание мутно плывёт. Больше нет сил.       Может быть, стоит остановиться? — не позволено говорить.       Лаксус понимает, что именно происходит. Но останавливаться глупо. Потому что за вкусное печенье нужно платить. Маг письмён слабеет под его руками, рефлекторно пытается оттолкнуть, чтобы схватить кусок жизни. Ему не дают. Ведь всё уже решено — пусть будет.       Как же это приятно толкаться между мокрыми стенками щёк. Глубже. И плевать на весь остальной мир, по-прежнему живой, но совсем не нужный. Время замирает.       Плохо. Слишком плохо. Это уже не милый минет, это полноценный секс с его ротовой полостью и дыхательными путями.       Дреяр кончает — его просто трясёт, как будто в неплохой такой агонии. По спине стекают капли пота, едкого, горького. Да. Ему нравилось, жутко. Он обожал это: безотказность, покорность и достаточно опытные движения. Он скупал печенье ради таких уютных вечеров.       Фрид падает на пол, полностью падает, пачкая ковёр смесью спермы и собственной слюны. Кашляет. Громко, много, полумёртво. А потом переворачивается на спину. По губам растекаются белые вязкие пятна, которые он потом спокойно слижет языком. Но только не сейчас. — Почему ты всё ещё в штанах? — Лаксус быстро отходит, садится рядом и даёт полную свободу собственным рукам.

У меня есть верёвка

Приятно чувствовать чужой трепет. Он водил по его коже, по его животу. Щипал его тёмные соски до противной боли. Царапал ни в чём повинного Джастина до саднящих полосок. Но тот не сопротивлялся — и это нравилось. Он отдавал целиком, в ущерб самому себе. — Я приказал тебе раздеться, — Дреяр прошёлся пальцами по его ключицам, до щекотки настойчиво, и остановился прямо на шее. Я уже говорил тебе об этом       Сжимает. Резко и больно. Сначала одной рукой, но потом уже в полной мере обеими. Пережимает трахею так сильно. Фрид бьётся под ним, пытается освободиться, открывает рот невозможно широко. Отказывается моргать. Его глаза. Они стекленеют своим голубым солнцем. Он хрипит непонятные слоги, мотается из стороны в сторону, а тело постепенно начинает отниматься.       Лаксус не убьёт. Потому что любит. Потому что не проживёт без своего собственного Джастина. — Пожа… Пожалуйста-а-ха, — блестят слёзы, такие красивые.       Он чувствует жизнь под своими ладонями. Болезненно впивается ногтями левой руки в загривок. Но не может успокоиться, выслушивая затухающие попытки вдохнуть.       Всё-таки отпускает.       Кашляет, кашляет непростительно звонко, забрызгивая слюной собственные ладони. Слишком плохо сейчас. Его волосы липнут к потной спине, его руки еле шевелятся, а перед глазами расцветают иллюзорные блики. — П-прости, Лаксус, — он послушно расстёгивает ремень, затем пуговицы на штанах и неудобно стягивает их ниже. Они цепляются за пятки, выворачиваются, но Фриду плевать — у него раскалывается голова.

Уверяю тебя, я был честен

      Он сидит на мягком ворсе совсем без одежды — становится холодно. Он сгибает ноги, обхватывает колени руками и упирается в них лбом. Невыносимо. А осталось ещё так много!       Печенье стоит внимания самого дорогого человека. И обильных синяков тоже. — Ложись на живот, — нет, он больше не убийца драконов — он убийца чужого разума и тела.       Он достаёт из петель на поясе штанов кожаную полоску ремня, складывает вдвое и подходит к распластавшемуся на полу Фриду. Садится рядом. Ему всегда нравилась эта часть их вечерних встреч за чашечкой горькой похоти.

Позволь мне проехаться верхом

      Взмахом режет воздух, который слышал так много — Лаксус ударяет по ногам, чуть выше колена. Лёгкий вскрик. Слишком лёгкий.       Новый удар гораздо выше и гораздо сильнее. Потом ещё один в то же самое место. И ещё. Кожа краснеет идеальными ровными полосками, но три подряд — это всего лишь разогрев.       Грубая поверхность ремня отсчитывает пять или шесть ударов сверх нормы, таких звонких, что перепонки в ушах трепетно дрожат.       Самая аппетитная, самая продолжительная процедура — Дреяр хлещет свою чудесную жертву по ягодицам неограниченное количество раз. Столько, сколько выдерживает его рука. Столько, сколько ему прощает совесть. Столько, сколько не хочется считать.

Рассеки себя

      Фрид кричит, Фрид пытается попросить быть хотя бы чуточку ласковее. Снисходительнее. Было больно, даже очень. Мышцы горели, а каждое новое прикосновение иглами расшивало по коже красными нитками. Он драл ворс из ковра от неизбежного обилия болезненных спазмов. Постоянное состояние ужасного отвращения к самому себе. — Надоело, — Лаксус скучно пробует это слово на вкус, а затем дублирует с новой наглой нотой, — Даже слишком надело.       Уж лучше так.

Я хочу, чтобы ты помогла мне развлечься

      В жизни Фрид почему-то не был таким, но после пары-тройки шоколадных печенек его тело просилось поиграть в поддавки. А потом страдать. Много, долго, часто. Проклятые сладости — они развязывают петлю его самообладания. И иногда даже нравилось. Но. Один только запах запечённого теста, такой сладкий, манящий сводил с ума. Дреяр знал об этом. И пользовался. Постоянно пользовался.       Он провёл по липкой спине, по потрясающим зелёным волосам. Потом ещё раз. Настолько приятно выслушивать тихие выдохи и робкие жалобы. — Мне больно. — Я знаю. — Прекрати. Нам завтра ещё на задание ехать. Хочу сесть в поезд в презентабельном виде. — Зачем нам куда-то уезжать? Завтра ты целый день будешь дома. А я, — он взял Фрида за руку, погладил по тыльной стороне ладони, — Останусь любоваться твоими синяками. Краснеет. Потому что гематомы будут повсюду. Особенно много на шее. — Пожалуйста, остановись. Я уже отработал то печенье. Поэтому… — У меня лежит ещё одна упаковка.

Полли хочет крекер

      Лаксус тащит его за собой на кровать, вдавливает за плечи в матрац и долго, слишком долго смотрит.       Постоянно. Почти беспрерывно.       После твёрдого пола спина расцветает мягкими крыльями, руки гладят уютную простынь, а воздух, отвергнутый лёгкими обратно, путается у Дреяра в волосах.       Он вылизывал красные разводы на шее, резко выступающие ключицы, оставлял эти ненормально мокрые полоски везде, где только мог захотеть. Лаксус прикусывал мочку его уха, нагло пробовал на вкус изгиб чуть выше. И выслушивал напрасно подавляемые стоны. Сухие, тихие.       Он отстраняется только затем, чтобы расстегнуть свою фиолетовую рубашку. У него даже эта простая процедура получалась чертовски соблазнительной.

Возможно, она надеется получить немного еды

      Он терпеть не мог растягивать своего милого любовника. Просто потому, что считал это пустой тратой времени. И ещё наверное потому что любил надорванные крики. Звуки делали жизнь ярче и интереснее. Полноценнее, что ли.       Фрид уже привык — боль была неотъемлемой частью их отношений. И как бы сильно он сам не любил её приносить, приходилось терпеть и для полной уверенности делать вид, что тебе это нравиться. Эта игра была достаточно весёлой с точки зрения психологии, и поэтому доставляла удовольствие. Но чисто физически это было невыносимо. — Это чтобы твои руки не мешались, — Лаксус дотошно перетягивал его запястья грубоватой верёвкой, приматывая к изголовью. — Спасибо.       Это прозвучало настолько подавленно и отрешённо, что Дреяра кольнул осколок испорченной совести. Хотя эта мизерная доза здравого смысла не могла остановить. Ничто по определению не сможет.

Она попросила меня развязать её

      Лаксус сжимал и без того бледные бёдра до белых пятен, потому что слишком сильно хотел взять его. Сейчас же. Развёл его ноги шире — под руками выгибаются напряжённые мышцы.       Возбуждение прожигало атмосферу комнаты: всё, от постельного белья и до краски на стенах.

Некоторым понравилось бы преследование

      Фрид закрывает глаза, кусает нижнюю губу — его тело радушно принимает Дреяра. Слишком радушно. Ведётся на его прикосновения — каждый раз действует безошибочно.       Что он там использует в качестве смазки?.. Лаксус вроде как не эстетствует и не особенно заморачивается, от силы перетаскивая из ванной гель для душа. Что ж, это даже немного заботливо.

Полли сказала…

      Боль распирает изнутри — горячо дерёт по анусу, растягивая мышцы напрочь. И плевать под каким углом и с какой целью — его будут использовать для удовлетворения столько, сколько захочется.       Лаксус толкается глубже, больше, хватает его за плечи, с силой нанизывая на себя… Ещё. Входит во всю длину и сладко стонет, запрокидывая голову. Его кадык красиво выпирает, сокращается от внеочередного глотка собственной слюны.       Снова.       Голос раздирает комнату, делит воздух на неравные части и отравляет каждый его клочок. И его кайф мешается с протяжным болезненным звуком, покинувшим чужую глотку, потратившим чужие связки.

Полли говорит, что у неё болит спина

      Фрид смирился. И остался здесь только эксплуатируемой оболочкой. Его сознание просило, молило о пощаде, его нервы, напрочь натянутые, отчаянно скрежетали о нейроглиевые оболочки. Его глаза смотрели исключительно в потолок — он видел там собственное белое отражение. Бледное. Блёклое. Блядское.

Что ей так же скучно, как и мне

      Дреяр измывался над его кожей, абсолютно отказываясь думать и просчитывать наперёд. Просто мял пальцами, цеплял ногтями и сжимал в ладонях. Много, часто — постоянно.       Ещё — хотя кажется, что это предел возможностей человеческого сплетения.       Лаксусу нравится, когда под ним кричат, нравится, когда его упрашивают, нравится, когда его имя влюблённо роняют на простынь, болезненно поджимая губы. И он продолжает нагло драть чужое тело. Нет, не чужое — принадлежащее ему, отданное. И если он захочет, то привяжет к себе навсегда.

Она застигла меня врасплох

      Он кончает, пачкая постельное бельё, пачкая Фрида — его совесть и коверканое самосознание. И ещё всё то, что он пытался в себе сохранить. И выдирает из собственных лёгких слишком много бессвязного и пошлого.       Он ложится рядом, загребая рукой в охапку и прижимая к правому боку. Джастин что-то хнычет под его руками, обиженно отворачиваясь лицом к стене.

Воля инстинкта забавляет меня

— Да отвяжу я тебя, — Лаксус недовольно разбирал пальцами спутанную верёвку, тяжело дыша и слишком часто растрёпывая рукой собственные мокрые волосы. — Моё печенье, — настойчиво шепчет ему на ухо усталый голос. — Давай завтра с утра… — Так нечестно! — Фрид обхватывает живот руками, приподымается, сворачиваясь чуть удобнее. — Ты всё равно у меня ночуешь — пораньше за завтраком…       Его перебили. — Ещё и завтрак?! Я столько не выдержу. Я же всё-таки пока ещё человек. — Тогда я просто оставлю его тебе на столе. Скушаешь с чаем, — Дреяр прижимает его ближе, довольно подминая под себя. А Фрид дальше смотрит в потолок. Пусто рассматривает белые еле живые полутени, нетронутые ничьими руками разводы идеальной недосягаемой поверхности. Хотя… Он мог прикоснуться к нему. Мог бы ломать пальцы о последнюю границу отравленного пространства и рисовать алые цветы. Если бы только… Если бы просто…

Был свободным