Невкусный

Раньше Итачи не пах ничем. Только если соусом любимого данго, терпкой ноткой почти выветрившегося парфюма или домашним уютом, знакомым с самого детства. Раньше я наслаждался этим едва уловимым запахом, не упуская возможности прижаться поближе к любимому брату, так, чтобы нос находил себе место в изгибе его шеи, где этот аромат был слышен лучше всего. Итачи тогда незлобно фыркал и проводил рукой по моим торчащим волосам, то ли желая прислонить ближе к себе, то ли оттолкнуть как можно дальше. Он редко выбирал первое. А я редко на него обижался. Брат давал мне много поводов гордиться им. Еще бы! Первый ученик в элитной школе, призер множества районных и международных конкурсов и олимпиад, выдающийся шахматист, преуспевающий в плаванье, вежливый и до вылизанного идеальный юноша, который по совместительству являлся моим старшим братом. И, кажется, это была самая провальная его роль. Итачи редко уделял мне время, и даже не потому, что был бесконечно занят более важными делами, а просто потому, что ему это было неинтересно. "Глупый младший брат," — фраза, не несущая негативного посыла, но тем не менее самая ненавистная во всем мире. В детстве я много времени проводил рядом с ним. Он никогда не звал меня, я приходил без приглашения, забирался на его кровать и молча смотрел, как он делает уроки, обнимая любимого плюшевого зайца. Итачи мог не кинуть на меня ни единого взгляда за вечер. И это убивало меня так сильно, как ничто в этой чертовой жизни. Но я раз за разом продолжал приходить в негостеприимную комнату, просто для того, чтобы быть там. Видимо, мне доставляло какое-то извращенное удовольствие прикидываться предметом мебели. "Итачи очень занят, — говорила мама, и уже тогда я видел, что в ее глазах плескается концентрированная жалость. Жалость к своему второму сыну. — Это не значит, что он не любит тебя". Но это значило. Я возненавидел всех, кому Итачи уделял свое драгоценное время, на кого смотрел, не отводя взгляда. Шисуи Учиха — наш кузен, статный красивый альфа, запах которого в первую же секунду вызвал у меня желание спрятаться и никогда больше не появляться рядом с ним. Но для брата этот человек был важен. Наверное, важнее меня. И это было по-настоящему больно — видеть, как самый дорогой тебе человек смотрит, смотрит со спокойствием и любовью, на другого, совершенно постороннего человека. Не на тебя, Саске. Я знал, что они разговаривают. Казалось бы обыденное действие — разговор необходим при контакте с другими людьми — но для Итачи это значило несколько больше, ведь он всегда был скуп на слова. Итачи говорил часы на пролет, а я слушал, постыдно подслушивал через тонкую стену комнаты, мечтая, чтобы эти слова были обращены ко мне. Как же это наивно. Я не знал о брате совершенно ничего. Эта горькая правда раз за разом задевала меня где-то внутри, но я не предпринимал попыток изменить этот факт, потому что прекрасно знал, что Итачи не покажет больше, чем нужно знать. Я хотел знать о нем все, но на деле мог довольствоваться лишь сухими фактами его многочисленных успехов и любимой едой — данго. Я ненавидел его. Итачи же, в свою очередь, знал обо мне абсолютно все. Не знаю откуда. Наверное, он мог догадываться на интуитивном уровне, только лишь заглянув мне в глаза, или же я выбалтывал всю правду о себе в те редкие минуты, когда нам удавалось поговорить. Разговор одного человека с молчаливой фигурой другого можно с натяжкой назвать разговором, но тем не менее Итачи запоминал. Так, словно я действительно что-то значил для него. Он знал, что мой любимый цвет синий, знал, что я люблю молоко с песочным печеньем и это единственная сладость, которую я употребляю. Был осведомлен о моих друзьях, об успехах в школе и любимой музыкальной группе. Он знал, что я не люблю глупых людей и резкий цветочный запах. Особенно лилии. Однажды я привычно вошел в его комнату, держа в руках книгу, которая мне показалась интересной, и оторопел. Итачи привычно сидел за столом, а рядом с ним отчего-то находилась ваза, в которой стояли три душистые лилии ярко-оранжевого цвета. Не знаю, видел ли он меня тогда или же нет, но я больше никогда не переступал порог его комнаты. А вместо привычного запаха Итачи стал пахнуть приторными дурманящими цветами. Неудивительно, что Итачи стал альфой. Высокий, статный юноша с пронзительным взглядом черных, как сама ночь, глаз, и твердым, как скала, характером. В свои шестнадцать лет он производил впечатление очень сильного и уверенного в себе человека, что притягивало к нему многих омег, да и бет тоже. Я был готов рвать на себе волосы, если бы не одно "но". Итачи обрел свой собственный запах. Его аромат не был похож на типичные запахи альф: он не пах хвоей или свежестью, кофе или ментоловой жвачкой, в нем не было ни единой нотки мускуса или того непонятного запаха, именуемого, как "мужественный". Мой брат пах летом, жгучим июльским солнцем и цветами, душистыми и приторными, как это время года. От него исходил навязчивый аромат трав, который, впрочем, не мог заглушить самый отчетливый запах. Лилии. Именно тогда, будучи одиннадцатилетним ребенком, я понял, что такое боль. Больно — это не когда упал с велосипеда и разбил коленку или ударился головой о дверной косяк. Боль — это что-то иное, и ее можно понять исключительно на ментальном уровне. Сама природа была против нашей связи, и я был не властен над нею, что уж говорить, я почти потерял контроль над собственным телом. Меня тошнило от его запаха. И я стал избегать общества того, кого хотел видеть больше всего на свете. Это дела давно минувших дней, и сейчас я уже не могу назвать себя ребенком. Я — Саске Учиха, мне шестнадцать лет, и вчера во мне проснулась омежья сущность. Что ж, это не стало для меня большим сюрпризом. Мой запах напоминал горький черный кофе с щепоткой корицы, что придавало некую пикантность и оставляло за собой волнующий обоняние шлейф. Итачи ненавидел кофе.