Улыбка

Акутагава ненавидел Тигра за это. Он никогда не мог удержать голову холодной, когда видел именно это выражение его лица во время очередной драки. Он пытался стереть его огромное количество раз, снова и снова протыкая столь податливое тело лентами своего ручного зверя, но не мог. И это лишь ещё больше распаляло его, выматывая окончательно. Его бесило то, что после каждой дуэли Тигр валился с ног, не в силах стоять на ногах, кровоточащий, порванный, разорванный, исполосованный ранами, а сам Акутагава был почти ни разу не тронут. Это до трясучки выводило из себя, заставляя искать ответы, но упрямый мафиози едва ли мог бы узнать причины такого поведения сам. — Ты ведь не спасёшь меня, если обнаружишь, что после одной из твоих или чьих-то других атак я умираю, да? Ты же не спасёшь меня от смерти, пока она будет клинической, верно? Я не обижусь, поверь. Я научился смотреть на смерть как на старый долг, который рано или поздно придётся заплатить. Эти слова тупой детектив произнёс перед очередной подготовкой к ещё одной миссии. Они не вызвали никаких эмоций, кроме, разве что, раздражения. И снова это самое выражение лица. Акутагава не помнит, что он ответил, но он отчётливо помнит мысль, которая прозвучала слишком ярко: «Я не позволю тебе умереть, глупый кошак. Я тебя самолично с того света достану, воспользовавшись своим дипломом, иначе я никогда тебя не прощу». Эта мысль заставила ещё больше разозлиться, но Рюноскэ отбросил её как какую-то мошку. Что за глупые мысли? Даже при большом желании он бы никогда не стал спасать Тигра. Ни за что. Дазай всё больше стал ставить в пример Акутагаву, строго и не выбирая выражений, указывая Тигру на его ошибки. Но на его лице было не то выражение лица. Оно было сосредоточенным, но отнюдь не серьёзным, задумчивым. Мальчишка снова и снова повторял те же самые слова о том, что он постарается снова, что он всё понял. Этот тупоголовый представитель, осрамляющий семейство кошачьих, а в особенности определённый вид — panthera tigris bengalensis, ничего не понимал. Мафиози убеждался в этом из раза в раз, атакуя снова и снова, пока жалкий сирота не поднимался, продолжая лежать на холодном, кровавом и липком полу, откинутый в стену очередной раз. И снова в спарринге побеждал Акутагава, получая похвалу от Осаму, а Тигр получал новую порцию лекций, подзатыльников и наставлений. Это вызывало в тёмной душе Рюноскэ странное чувство торжества и победы, осознание того, что он стал лучше, чем этот тупой детектив. Оно было… Неправильным. Сам юноша понимал это, чувствуя, что всё должно было закончиться вничью. Но теперь в крови не только Тигр, но и он сам. Но всё равно, это неправильно. Акутагава ненавидел слабых. Терпеть не мог нытиков, которые жаловались на любые проблемы, плакали из-за буквально мелких проблем, с которыми сталкивались. Акутагава Рюноскэ терпеть не мог Накаджиму Ацуши. Он на дух не переносил его жалования на жизнь, прошлое, приют. Иногда взгляды фиалко-золотых глаз за спину выводили из себя, и однажды он, всё же, спросил: «Кого ты всё время видишь за моей спиной?» — Это призрак моего прошлого. Въевшийся в подкорку моего мозга образ человека, который был самым жестоким и безжалостным на моей памяти. Я вижу за твоей спиной директора приюта, в котором воспитывался. Психотерапевт говорит, что он уйдёт только тогда, когда я вступлю в романтические отношения, которые подарят мне всё то, что я не получал в приюте. А до тех пор я буду видеть и слышать своего воспитателя. Эти слова опровергли в секундное оцепенение, заставляя покрыться холодным липким потом. Это был единственный раз, когда Акутагаве стало жаль Накаджиму. Это был единственный и последний раз, когда Акутагава позволил себе смотреть на слёзы жалкого напарника. С той же особенностью выражения. Он даже позволил сказать себе слова ободрения. Или слова похожие на ободрение. Но после этих слов выражение лица Накаджимы стало шире и ярче. — Спасибо за заботу, Акутагава. Это были последние слова, которые Акутагава слышал из уст этого наивного ребёнка. Это были единственные слова, произнесённые со слезами на глазах. Потому что больше мальчишку никто не видел. Мафия была ни к чему не причастна, а Агентство растерянно искало по всей Йокогаме. Акутагава решил не вмешиваться. Но он провёл собственные размышления и ради приличия провёл расследование. У Накаджимы красивая внешность, его глаза настолько особенные, редкие как боливианит, что других таких не найти, его фигура и лицо изменились за год, стали изящней, но не мужественней, прядь ещё больше отросла, но остальные волосы оставались короткими, что делало его чем-то похожим на девушку. Это наводило на мысль о похищении для животорговли. Но для того, чтобы вырубить Накаджиму нужна такая доза транквилизатора, что можно целую конюшню положить. Из этого следовало, что Накаджима сам захотел исчезнуть. Может быть, он вернётся. Но он мог и не вернуться — исчезнуть из жизни десятка людей, оставляя после себя лишь воспоминания. Акутагава не думал, что это самое выражение лица Накаджимы будет ему сниться. И не в привычных кошмарах, а в грязных и пошлых, пропахнувших тестостероном, смазкой и потом снах. И, в особенности, предэякулятом. Ацуши смотрит на него по-детски наивно и доверительно, прижимаясь всем своим существом к Рюноскэ. На его лице играет лёгкая улыбка, а голова чуть наклонена к плечу. Он дышит чаще обычного, вглядываясь в облачное небо. — Акутагава-семпай… Поцелуйте меня… Рюноскэ никогда не отказывал. Он просто целовал, слегка посасывая нижнюю губу Ацуши. У Накаджимы губы сладкие, вишнёвые, как будто он совсем недавно ел спелую вишню. Иногда мафиози думает, что ему нравится целовать Тигра. Особенно, с языком, проводить собственным по кромке зубов, по щекам, щекотать нёбо, внимательно наблюдая за реакцией. Мальчишка на его коленях подрагивает, охотно отвечая на поцелуй, позволяя целоваться так, как этого хочет Акутагава. А тот целуется до тех пор, пока детектив не начнёт задыхаться, впиваться пальцами и ногтями в плечи, царапать спину и стонать. Громко и звонко, он стонет так, что его можно услышать в Аду. Но его личный Ад перед ним, вот и сам Дьявол, развращающий невинное Дитя Господа. Акутагава в который раз отмечает, какой Накаджима мягкий, нежный и сладкий. Его губы отдают вишнёвой кислинкой, его шея будто мёдом намазана, а тело такого вкуса, что возникают мысли, что он недавно искупался в море полевых цветов. Он ярко пахнет ромашкой, колокольчиком и пшеницей, и Рюноскэ невольно окунается в этот водоворот вкусов, запахов и звуков. Частое дыхание сравнимо с низкой флейтой, а громкие стенания и скулёж сравнимы лишь с переливами скрипки, такой же нежной и звонкой как парнишка в руках убийцы. — А-ах… Ещё… А-а… Пож… алуйста-ах… Дайте мне… Ещё, семпай… Ацуши нечасто называет его именно так. И это неимоверно возбуждало. Возбуждало хлеще, чем формы какой-нибудь элитной шлюхи, на которую Акутагава ни за что бы не потратился. Ему нужны только эти острые ключицы, совсем чуть-чуть угловатые плечи, почти не выделяющийся кадык, который заметно двигается, когда Ацуши сглатывает вязкую слюну, рёбра, кожа на которых будто натянута, тонкие и невероятно нежные руки. Он готов перечислять вечно. Рюноскэ целует и покусывает шею, обхватывая губами адамово яблоко и сразу же отпуская его, прикусывая. Следом переходит по изгибу шейки на молочные плечи, исцеловывая руки. Он кусает грудь, пощипывая и оглаживая хрупкие рёбра, аппетитные бока. Накаджима в его руках стонет, скулит, хнычет, извивается, прося большего. Он просит, чтобы его взяли, обратили внимание на вставшую и уже твёрдую, истекающую плоть. И вот Акутагава почти доходит до самого интересного, повалив Ацу на спину… Это повторялось почти каждую ночь. Он видел эти пылающие от возбуждения глаза, чувствовал на губах вишню, но понимал, что это сон. Не более, чем иллюзия, видение, подкинутое нездоровым воображением. Но пальцы хранили чужое тепло, а губы горели как от поцелуя. Но этого не могло быть. Ведь спальня Рюноскэ всегда запиралась на ночь, а сам он мог и вовсе не спать дома, без конца работая. Но руки помнили нежную молочную кожу, а губы начинало нетерпеливо покалывать от ярких воспоминаний одного из сновидений. Акутагава не понимал, что происходит, из-за чего и раздражался, бесился, стараясь забыть такие щекотливые фантазии головного мозга. Накаджима исчез на три месяца. Пока не вернулся сам. Бледный, худой и осунувшийся. Всё такой же необъяснимо женственный, но грустный, слишком депрессивный. Его глаза будто потускнели, а губы не ложились в лёгкую улыбочку, называемую «дежурной». Может всё дело было в каких-то проблемах, от которых он хотел сбежать? С чем же столкнулся юный детектив? Мальчишка молчал и отнекивался, а злой Куникида сразу же отправил его в офис Мафии, чтобы передать важные документы рыжему Исполнителю. — Ты не искал меня, Аку… — Накаджима, где твоя улыбка? Ацуши был удивлён, если не ошарашен. Он попытался улыбнуться и у него вышло. Нежно. Мягко. Ласково. Прямо как в тех самых снах… — Ты веришь в ментальную связь? Мне пришлось душу Дьяволу продать ради одного сна с тобой. Но тебе понравилось и ты снова и снова звал меня. Но… Это было больше похоже на то, что я — игрушка. Всего лишь интересная игрушка в твоём воображении. Я ведь тебе противен. Так почему же?.. — Улыбнись, пожалуйста. Ещё раз. Ради меня. Накаджима улыбнулся снова, а его улыбка вышла ещё более лучезарной, чем та. Его глаза загорелись, приобретая необъяснимый блеск. Влюблённый. Акутагава хотел убедиться: губы Ацуши действительно вишнёвые, отдающие лёгкой кислинкой или это игра воображения, полёт фантазии? И получилось так, что это была самая спелая вишня, которую он только пробовал и самый желанный поцелуй, о котором он только мог мечтать. — Если бы я догадался о своих чувствах раньше, то тебе не пришлось бы продавать душу другому Дьяволу. Вы когда-нибудь видели широкую сверкающую улыбку, озаряющую всю вашу тёмную жизнь, потонувшую во мраке прошлого?