Эскапизм

      — Саске-кун, ты готов? — и интонация у Кабуто в тот миг такая противная: язвительная, невопросительная почти. Он не дожидается ответа, и Саске уже не отвечает.       Успокаивает только правда: Орочимару нужно это тело живым и, не менее важно, здоровым. Но он выдержал проклятую печать, значит, вынесет и это.       Боль кричит: так ли тебе нужен этот иммунитет к ядам?       Напоминать себе с каждым разом все труднее: мне нужна сила. Нужна месть.       В беспамятстве он не видит, как Кабуто мечтательно улыбается, убираясь на рабочем месте: скоро, совсем скоро эта жизнь сломает глупое дитя.

***

      Собственная молния вгрызается в кожу зудом и болью, и эта боль оседает в изнывающих мышцах будто навсегда. К этому, казалось, нельзя было привыкнуть: все время становилось хуже. Саске ловил себя на мысли, что не может посчитать, сколько часов он спит, и ощущение наслоения усталости не помогало в этом деле. Молния ярко освещала камень стен, постоянно передвигаясь — и мрак снова и снова хватался за углы. Молния была символом, который, как и огонь, отпугивал страхи прошлого.       — Достаточно, Саске-кун, — тень на лице Орочимару тоже двигалась и создавала ощущение, будто обладатель вот-вот скроется в темноте и в следующий раз спокойно окажется совершенно в неожиданном месте. — Отдых закончен.       Саске не знал меры, и он не собирался учить себя жаловаться. Саске хотел силы, и он собирался ее получить, даже если Кабуто не будет видеть в качестве пациентов никого, кроме него. Он не хотел отдыхать, он хотел сделать все быстро.       Но уже начинал догадываться, что делает что-то не так.       Под конец, уходя, Орочимару дал, казалось бы, незначительное замечание:       — Мне бы хотелось модифицировать твое тело как можно меньше. Сделай с этим что-нибудь.       Учиха Саске не был готов думать над этими словами дольше пяти секунд. Все его мысли занимало желание пустого по наполнению сна.       Но сон этой ночью не был пустым.       Сны выдавали себя за реальность и старались сделать это ярко, эмоционально. Рисовали ситуации, силуэты, проигрывали диалоги, которые, происходи они в жизни, сделали бы ее лучше. Они противопоставляли себя действительности, будто хотели заменить ее собой.       — Орочимару сказал тебе, что ты слишком зацикливаешься. Отдыхай, когда тебе дают это делать, — Какаши разжевал и положил в рот информацию, кидая ему в руки яблоко, словно передавая эстафету. Они сидели в высокой зеленой траве, недалеко от полигона, где он и практиковал чидори.       — У него не слишком хорошо получается быть учителем. Это не важно, но…       — Я был лучше? — Какаши точно продолжает, и выглядит сам себе удивленным. И это же выражение лица примеряет Учиха: он хотел сказать что-то про месть, но вспомнил о чидори, как было приятно работать над техникой, потому что Какаши любил свое детище и потому что Какаши верил в Саске. — Ты талантлив, — вспомнил Хатаке, комментируя его мысли. И диалог начал разваливаться.       К сожалению.

***

      Поскольку Саске обладал невообразимой упорностью, пыл он не убавил. Орочимару не нашел другого выбора, кроме как заняться его иммунитетом к ядам, а затем объявить о периоде восстановления. Вход на полигон закрыли. От досады Саске его вовсе завалил камнями — всего одним ударом. Кому-то придется расчищать.       Сны становились болезненными, если вообще снились или запоминались. Всплывали старые диалоги, и их приходилось переосмысливать даже вопреки желаниям.       Однажды Какаши провожал его, просто от нечего делать, но, вспоминая, по-видимому, что-то свое, сказал слова, которые решили так много в жизни его ученика:       — Бывают сложные ситуации, когда надо делать выбор. Иногда от твоего решения зависит не только твоя жизнь.       — Хн? — что значило, что Учиха вообще не понял, зачем Какаши говорит прописными истинами.       — Мы похожи, Саске. Я просто хотел бы, чтобы ты сделал все правильно, чтобы ни о чем не жалеть.       — А вы сделали все правильно?       — Я не знаю. Я все еще сомневаюсь порой, — и это было тем, что грызло его душу сильнее прочего.       Тогда именно этот разговор заставил его действовать решительно. Почти не вспоминая о сомнениях.       И он ушел.       Какаши во сне смотрел ему в след грустным взглядом. И Саске оборачивался, чтобы посмотреть, но лишь просыпался.

***

      Со временем дни наполнились тягучей скукой, отравляющей рассудок. Невозможно было что-то делать, без подкрепления практикой информация плохо усваивалась. Мысли растекались, принимали неправильные формы. Ему нужно было порвать все связи, забыть этих людей, но он их помнил. И невозможность забыться тяжелым физическим трудом делала все только хуже.       Последовали проблемы — бессонница, и сопрягалась она с нарастающей потребностью окунуться в эти видения. Мания, болезненная надежда отвлечься и забыться в старых эмоциях, которые вспыхивали огнем, сколько не туши, сидя под ледяной водой. Сил не было, и от едкой досады в душе молодого человека водопад не пострадал.       И Саске подумал, что все, что происходит в его голове, там и останется. И решил попробовать не сопротивляться. Найти себе оправдание: это вовсе не слабость. Это — ради цели.       Разминая шею, садясь в медитативную позу, он говорил себе, что справляться с болью любыми способами будет полезно.       Вдох. Выдох. Он закрывает уставшие глаза.       Холод камня подземелий вокруг медленно отступает. Живая фантазия, нужная для гендзюцу, рисует ночь, звезды, большую новую луну, освещающую родной сад. Гладкую поверхность пола энгавы*. Он отгоняет образ Итачи, который сидел с ним тут так часто и который делает луну красной, отгоняет образ Сакуры, слишком глупой, потом — Наруто, которого так и не смог убить (он до сих пор сомневается).       — Ты все делаешь правильно, — Саске не знает, сказал бы когда-нибудь настоящий Какаши такие слова. Сказал бы он ему что-то вообще, если они встретятся вновь. — У тебя все получится, потому что мы верим в тебя, — в темноте не видно, но Учиха знает: тот привычно улыбается, но с большей теплотой. Потому что эта теплота росла и в Саске, он был рад, что кто-то поддерживал его, признавал его решения. Какаши не понравилось, что он ушел, но он принял это с настоящим уважением, которое не следовало ждать от его экспрессивных сокомандников.       Брюнет вздыхает, вспоминает свежий воздух, и он сильно колет горло, точно проходит до легких и растворяет налет соли и слез.       — Да. Я все делаю правильно. Я не сдамся.       Они сидят, потому что так спокойно. Так — хорошо. И Какаши — представляется — рассматривает вид с чувством узнавания, будто он уже тут был. Он и был, провожал, даже если не рассматривал тут все в этот момент. Но Учиха хотел, чтобы увидел, узнал, чтобы проявил интерес. Этот дом отражал его сущность. И пока она еще не была настолько злой и темной.       Кто бы знал, как это выходит, но холодные руки чувствуют тепло, когда Хатаке легко, словно невзначай касается пальцами чужой руки. Саске все равно, что это собственная чакра играется с ним. Все равно, что это не по-настоящему.       Его наконец расслабленное тело растворяется в сплетениях сознания. Это будет хороший сон.

***

      С тех пор он готов уничтожить любого, кто потревожит его:       — По этой причине ты посмел прервать мой сон? — говорит он Саю с холодом, режущим остротой Кусанаги. Ему нет дела до желаний Данзо.       И следует взрыв. Они все сбегаются, как муравьи на сахар, и не представляют собой хоть какого-то интереса, но почему-то Учиха все равно невопросительно — позаимствовал привычку у Якуши — осведомляется: — Значит, Какаши тоже с вами.       Ему всегда есть, над чем работать. Улучшить скорость, стиль, усилить себя, довести себя до совершенства, или до самоубийства — погибнуть в битве с братом. Вот и сейчас он может работать над контролем в принципе и сути своей бесконтрольного.       С получением отрицательного ответа он чувствует укол разочарования.