Causa causalis

Питер приходит домой в половину первого ночи, и он — в щи. Вся его нечеловеческая ловкость и почти гипнотическая грация в пьяном состоянии просто... испаряются. Он заваливается в квартиру, как маленький слон, тут же обрушивая что-то на пол. Барнс возводит очи горе и стоит, опираясь плечом о дверной косяк в прихожей. Наблюдает. Барнсу, на самом деле, смешно и любопытно, потому что на его памяти воспитанный, вечно правильный, словно маленькая копия Стиви, Питер такой впервые. Это интригует, Солдату нравится узнавать его с новой стороны каждый раз, как заново. Питер возится со шнурками, выставив на обозрение симпатичную, обтянутую узкими джинсами с модными дырками на коленях задницу, и забавно покачивается, как осинка на ветру. Он бурчит что-то едва внятное, восклицает и отвечает сам себе, даже не подозревая о стороннем наблюдателе, потому что слишком пьян. В итоге — стягивает, наконец, ботинки и оборачивается, почти упираясь носом  в Зимнего. Взгляд его тут же наполняется таким незамутненным счастьем, что у Солдата сердце сбивается с привычного ритма. Питер пьяно улыбается ему, тянет руки, оплетает, как паук, и довольно стонет что-то на ухо. Он смешно проглатывает гласные, а иногда, наоборот, тянет их, словно строчки из песен. — Ба-а-ак-ки... Я пришёл. Ты рад...? Ты ра-а-а-ад, я вжу. Всгда вижу, кгда ты ра-ад. Только эт-то редко бвает, — он корчит грустную моську и обхватывает Зимнего ногами за бедра. Тот ухмыляется в ответ и, придерживая мальчишку за упругий зад, идёт с ним в спальню. Питер смешной и окосевший почти, его взгляд плавает, словно не может сфокусироваться на лице Барнса. И Питер болтает. Чертовски много, его не заткнуть. Солдату нравится. Он осторожно укладывает мальчишку на кровать, стягивая рубашку, джинсы и носки, оставляет на нем одни тёмные боксеры. Раздеть его проблематично, потому что Питер, вместо помощи, лишь пьяно хихикает и машет руками, как ветряная мельница, но Барнс справляется. Затем переодевается в мягкие пижамные штаны и ложится рядом — слушать. Речь маленького чертёнка не всегда понятна, но, в основном, это пьяные комплименты. Питер говорит так много: о том, как любит его, Барнса, улыбку, о том, какой он красивый, прекрасный и вообще, самый лучший. — Ты т-ткой замечательный. Нет, правда... Такой сильный, и эти руки твои... — он тянется ладонью к бионической руке, скользит по ней вверх до самого плеча, — Барнс почти чувствует это прикосновение, — и кладёт пальцы на место стыка металла и живой плоти, гладит розоватые шрамы. Зимний останавливает почти бессознательное желание прикрыться. Слишком уязвимый сейчас. Он ненавидит хромированный протез и почти стыдится его — очередное напоминание о плене, крио, бесконечной череде убийств и собственной слабости. Но Питер смотрит на металлическую руку с такой любовью, с тихим восхищением проходится по ней кончиками пальцев, словно она — шедевр искусства. Шепчет негромко и чуть невнятно: — Её я тоже л-люблю. Эту руку... И силу твою лблю. Ты же знаешь? — он вскидывает голову, отрывая осоловевший взгляд от стальных пластин, и прикасается к лицу Зимнего, чуть мажет по щеке в пьяной попытке дотронуться. Призрак, нависая сверху, аккуратно перехватывает тонкую руку и целует в самую середину ладони, куда-то в линию жизни, не сводит взгляда с довольного чертёнка. Глаза у того огромные и дурные, блестящие, как лесные озера по осени, глубокие. Ему жарко, он обводит языком свои блядские губы, дышит поверхностно и часто. Барнса ведёт от такого Питера, и он наклоняется к лицу мальчишки за поцелуем, как вдруг тот неожиданно громко икает, после чего заливается хохотом. Вот мелкий паршивец. Питер лежит несколько секунд с блаженным личиком и вдруг выдаёт: — Баки! Я хочу... б-бананы! У нас есть бнаны, Баки? Брови Зимнего изумленно ползут вверх. Он молча встаёт и, бросив на мальчишку ещё один красноречивый взгляд, идёт на кухню, чтобы через минуту вернуться оттуда с бананом. С бананом, блять. — К-кто скажет, что ты не ох... охуенный, — лично глаза выдавлю за ненадобностью, — убежденно кивает сам себе мелкий алкоголик, от чего Барнс почти давится смешком. Они лежат в тишине какое-то время, пока рот Питера занят фруктом. Зимний старается смотреть куда угодно, лишь бы не на эту порнографию, потому что последнее, о чем он мечтает, — остаться со стояком рядом со спящим пьяным сном мальчишкой. Зар-раза. Наконец, тот доедает банан, попутно измазав всю физиономию, и подскакивает на кровати. Сон, в отличие от алкоголя, из его глаз выветривается с пугающей скоростью. Баки гадает, что тому пришло в пьяную голову на этот раз. — Давай п-плести ксички! — что ж, этого Барнс не ожидал. Косички. — А давай, ты баиньки ляжешь, м? — если честно, он почти не надеется на то, что это сработает. Алкоголь, видимо, приводил в действие шило в заднице Паркера. Это действительно не срабатывает. — Н-нет! Я хчу заплес... плис... плести теб-бе волосы! — волосы он заплетать собрался. Да у него язык заплетается похлеще любых волос. Зимний закатывает глаза к потолку и... переваливается через край кровати, нашаривая на тумбочке деревянный гребень с толстыми зубцами. Выдаёт его в руки ерзающего пацана и разворачивается к нему спиной. Развлекайся, малыш. Питер издаёт невнятный ликующий звук, наваливаясь на Барнса и обнимая его за шею. Упирается носом куда-то в скулу, беспорядочно тычась влажными, липкими губами в чуть покрытую щетиной щеку. Шепчет вдруг робко и тихо-тихо: — Я тебя л-люблю. Оч... сильно. Правда, — он сжимает руки немного сильнее и трётся виском о висок Барнса. Выдаёт внезапно с чуть детской непосредственностью, так искренне, что сердце щемит. — С тобой я счастлив. Зимний сухо сглатывает, стараясь избавиться от кома в горле, и не знает, что ответить. Но Питеру и не нужно. — Я зн... знаю, чт-то ты тоже счастлв, и знаю, что т-тбе трудно это сказать. П-пэтому молчи, — он отстраняется, все ещё покачиваясь, и почти падает, но успевает вцепиться Барнсу в плечо, пока тот пытается сморгнуть расплывающуюся почему-то перед глазами картинку. — Ах, да-а-а... Я ведь собирался делать т-тбе причёску. Да. Я — отлчный парикх... х... хер. Похуй. З-заплетатель. Я сделаю на этой глве шедевр. Все пищать буд-дут от восторга. Он все ещё несёт какой-то малосвязанный бред, принимаясь расчесывать густые тёмные пряди. Зимний закрывает глаза и вслушивается в мурлычащую интонацию мальчишки, прерываемую иногда репликами вроде "Поч-чму твои волосы пхожи на спагетти?". Спустя пятнадцать минут Питер окончательно косеет и, наплевав на планы, вертит на голове Барнса что-то, сильно отличающееся от кос. Зимний чувствует, как стягивает волосы где-то на макушке, слышит смешки и возню. Ещё десять минут спустя чертёнок с довольным вздохом отстраняется и падает спиной на подушки, раскидывая руки, словно морская звезда. Смотрит густым, умиротворенным взглядом на Барнса и негромко произносит: — Завтра я точно п-пжалею об этом. Призрак тепло улыбается в ответ, опускаясь рядом и заправляя мальчишке за ухо мягкую прядку. — Так и будет. А теперь спи, — он наклоняется ближе, прижимаясь губами ко лбу Питера в коротком поцелуе. Когда мальчишка проваливается в сон, Зимний встаёт и идёт в прихожую, убрать сваленную мелким пьяницей вешалку и раскиданную обувь. По дороге обратно в спальню он тормозит у зеркала и подавляет желание расхохотаться. На голове у него изысканнейшая прическа — кривой пучок, закрепленный непонятно откуда выдранной резиночкой с жёлтым кокетливым бантиком. Вот же... мелкий поганец. Баки возвращается в постель и, укладываясь рядом с сопящим мальчишкой, думает, что ему нравится этот век. Главная причина, по которой он любит это время, — вот она, лежит рядышком и, едва почувствовав родное тепло, тут же оплетает его всеми конечностями. Питер прав, Зимний солдат в кои-то веки счастлив. И свое счастье он никому не отдаст.