В безумии свободен каждый

      Лихт осторожно касается черно-белых клавиш инструмента в последний раз, заканчивая играть «фантазию-экспромт» Фредерика Шопена. Он замирает буквально на доли секунды, прикрывая глаза; это ощущение он любит больше всего. Это мимолетное мгновение прекрасно: звуки фортепиано еще слышны, и они растворяются в воздухе как сизый дым; пальцы покалывает от приятной усталости, а на душе – невероятное спокойствие, которое можно испытать только в этот единственный миг.       Лихт наслаждается этим ощущением, но одиночные вялые (даже больше издевательские) аплодисменты портят весь момент.       «Тупая крыса, — думает Тодороки». Да как посмел этот никчемный вампир испортить ему это великолепное мгновение? Лихт думает, что обязательно врежет этой чертовой крысе, отправит смачным пинком в ближайшую кирпичную стену.       — Настолько прекрасно, что даже придраться не к чему, Лихт Джекилланд Тодороки. Браво!       Лихт вздрагивает даже больше от неожиданности: этот голос не принадлежит Хайду, – грубый, пропитанный неприкрытой фальшью насквозь, отчего даже похвала кажется мерзкой.       Лихт злобно смотрит на незнакомца, хмуря темные брови. А мужчина ему в ответ кривит губы в противной улыбке, что Тодороки хочет врезать ему прямо по челюсти, чтобы он сплевывал осколки собственных зубов вместе с густой кровью.       — Я Хельмут Лехнер-младший, — представляется мужчина и в знак приветствия приподнимает черную шляпу.       — Мне плевать, — злится Лихт, — не помню, чтобы я спрашивал.       Лихту действительно все равно, кто стоит перед ним – какой-то человек в темном плаще или Хайд – любой, кто смеет отвлечь его от игры на фортепиано, заслуживает смерти. Медленной, мучительной смерти.       — Как это больно слышать, — Лехнер-младший театрально стирает невидимые слезы белым платком. Лихт начинает злиться еще больше, все поведение мужчины просто выводит Тодороки из себя; даже Хайд не позволяет себе такой откровенной издевки. — Как прискорбно осознавать, когда настолько гениальные люди не помнят пробуждающихся талантов вроде меня. Ах, как больно!       Лихта неимоверно раздражает этот отвратительный театр одного жалкого актера, ему с головой хватает импровизаций Хайда.       — Лихт Джекилланд Тодороки, — протягивает нараспев Лехнер-младший, — у меня для тебя плохие новости. К сожалению, сегодня ты умрешь!       Неожиданное заявление.       Огромная цепь проносится прямо перед глазами Лихта и ударяет в пол сцены, ровно по тому месту, где еще секунду назад стоял Тодороки. Разломленное на двое фортепиано рушится, кренится вбок и напоминает кривой, покосившийся домик, но никак не музыкальный инструмент.       — Ублюдок, — гневно ругается Лихт, и в следующую секунду на его ногах уже появляются черные сапоги. Он срывается с места, буквально подлетая в воздух, и оказывается над мужчиной, целится прямо в его до безобразия мерзкую улыбку, но быстрые цепи не дают Лихту нанести и удара, блокируя и закрывая Хельмута.       Лихт и сам понимает, он действует опрометчиво, не может сосредоточиться, именно поэтому Лехнер-младший заранее знает, куда Тодороки хочет ударить, и прикрывает себя стальной цепью. Эмоции бушуют в нем настолько сильно, что не хочется сдерживаться, а хочется вымещать всю злобу, знатно отпинать этого самоуверенного, возомнившего о себе невесть что человека.       — Чей ты подкласс? — спрашивает Лихт. — Цубаки?       — Оу, — удивленно тянет Лехнер-младший, — значит, Лихт Джекилланд Тодороки знает о существовании вампиров… что же, это значительно упрощает дело. — Лихт видит, как отчетливо выделяются острые клыки в оскале мужчины.       — Отвечай, ублюдок… — не сдерживается Лихт и ударяет ногой по одному из мест в партере; весь ряд сидений впечатывается в стену, — …чей. Ты. Подкласс? Цубаки?       — Может, да, — говорит Хельмут, пожимая плечами, — а может, и нет. Он не представился, а я и не спрашивал. Самое главное, он спас меня, — Лихт видит, как черные глаза Лехнера-младшего горят безумием, — спас, чтобы я смог блистать. Да прибудет конец величия Лихта Джекилланда Тодороки!       Очередные цепи разрезают воздух. Лихт вовремя уклоняется, оказываясь прямо в воздухе над разгромленным инструментом. Он приземляется на край сцены и слышит, как мощные цепи врезаются в стены, сотрясая концертный зал.       — Какой же все-таки неугомонный ребенок, — говорит мужчина, — но это ничего. Ненадолго.       — Чт…? Да заткнись же ты! — кричит Лихт.       — Попался.       Лихт не успевает толком среагировать, как его подбрасывает вверх, а следом – резко вниз. Он падает на разгромленную сцену, неслабо приложившись спиной.       «Вот черт, — мысленно ругается Тодороки, — дьявол. Как же больно».       Мужчина сотрясается в отвратительно громком смехе.       — А, как тебе падение с вершины славы, Лихт Джекилланд Тодороки? Больно? Унизительно? Позорно? Нет-нет-нет, — отрицательно качает головой Лехнер-младший. — Ведь правильный ответ: все вместе и сразу, — и он снова заходится нечеловеческим смехом.       Лихт не обращает внимание на этот смех – все это неумелая, второсортная игра. Ему плевать, что творится в голове у этого ненормального.       Лихт видит одну из цепей, которая оплетает его щиколотку, значит, так он и попался, вот же черт. Лихт злится, но понимает, если и стоит злиться, то только на самого себя – сам виноват, попался, как мальчишка.       «Позвать Хайда?.. — думает Тодороки, — нет! Сам справлюсь. Сейчас главное — избавиться от этой цепи».       Цепь прочная, она стягивает ногу плотными кольцами. Сдавливает сильно, что почти больно, но сапоги Лихта не дают звеньям впиваться в кожу. Цепь намертво оплетает щиколотку Тодороки.       — Лихт Джекилланд Тодороки, позволь рассказать тебе одну историю. Историю выдающегося гения и маленького таланта. Маленький мальчик впервые приехал в прекрасную Вену, она сразу вскружила ему голову, пробудила все его заветные мечты. Влюбила в себя с первого взгляда. Он был уверен, что именно здесь его место, наконец-то он нашел город, в котором ему так же комфортно, как и дома. Впереди у него было будущее – яркое, знаменитое, блистательное… Только вот в один миг все это рухнуло, и мечты оказались лишь бесполезными, красивыми идеалами.       «Слишком много лишней информации, — думает Лихт, — голова болит от его болтовни». Он смотрит на крепкую цепь. «Нужно что-то делать». Лихт пытается стряхнуть оковы с ноги, пока Хельмут предается своим нелепым воспоминаниям. Бесполезно. Цепь лишь стягивается еще сильнее, что сейчас становится действительно больно. Лихт сильнее сжимает губы.       — …он ждал своего звездного часа с невероятным трепетом и настоящим детским восторгом. Маленький мальчик должен был выступать седьмым, играть «Сюиту для фортепиано» Клода Дебюсси. Только вот, — Хельмут мерзко кривит лицо, — шестой выступающий своей игрой заставил реветь весь зал. Он затмил всех, кто был до него, а следующие после – не смогли превзойти. И имя его было, — у мужчины кадык двигается вверх-вниз. Лихт даже не слушает его, он понимает, о ком идет речь. А Хельмут тем временем произносит ненавистное ему имя, выплевывая каждое отдельное слово, — Лихт. Джекилланд. Тодороки.       Лихт смотрит на Лехнера-младшего, который захлебывается истерическим смехом, и бесконечно повторяет «ты, это все ты».       «Ненормальный, — думает Тодороки». Лихт встречал множество пианистов в своей жизни, он не может помнить всех. И не желает помнить, для него существует только один великий виртуоз – он сам, Лихт Джекилланд Тодороки.       — Одним! Лишь одним своим выступлением ты перечеркнул все мои надежды, желания, мечты. Паф, — мужчина разводит руки в стороны, — и ничего. Ничего в будущем, ничего в сердце – там огромная пустота — и ничего в желаниях. Абсолютное, необъятное «ничего». И все это ты сделал, единожды сыграв ненавистного мне Моцарта. Не-на-ви-жу! Я ненавижу тебя, Лихт Джекилланд Тодороки.       «Сейчас» — мысленно приказывает себе Лихт. Он отпрыгивает как можно дальше вглубь сцены, насколько позволяет длина цепи. Лихт ударяет со всей дури другой ногой по красному металлу. Громкий звон резонирует от стен, Лихту приходится прикрыть уши руками – звук стоит жуткий. Он видит, как цепь ломается; мелкие фрагменты летят в разные стороны. Лехнер-младший больше не держит его, правда кольца остаточной цепи все равно продолжают сжимать ногу.       — Ну вот… — протяжно ноет Хельмут, — зачем же так грубо? Все равно же не поможет.       — Чт..?       Цепь восстанавливается. Лихт не верит собственным глазам, ведь он сломал ее пару секунд назад. Мелкие фрагменты, как в обратно прокрученном видео, возвращаются в цепь и срастаются: оковы снова едины.       «Черт, — бесится Лихт, — черт-черт-черт».       — Тебе не сломать эти о-ко-вы, Лихт Джекилланд Тодороки, — он словно радуется своей маленькой победе, — ведь эта цепь так долго сдерживала мою бедную истерзанную душу, так долго заставляла мое сердечко кровоточить. Но зато сейчас, — Лихт видит белоснежные клыки в очередной безумной улыбке, — я свободен! И мои цепи – мое оружие, — он заливается громким смехом, — а сейчас… Adieu!*       Лехнер-младший щелкает пальцами, и длинная цепь подбрасывает Лихта в воздух. Тодороки падает прямиком в сломанное пианино. Внутренние запчасти инструмента так и грозят проткнуть Лихту пару-тройку внутренних органов.       И самое отстойное то, что Лихт за эти несчастные доли секунды ни черта не успевает сделать. Его бросают, как послушную марионетку.       Лихт чувствует, как он падает и инстинктивно зажмуривает глаза. Сильный грохот сотрясает помещение, а безумный смех аккомпанирует ему.       Лихту больно, но эта боль терпима – не такая, как он себе представлял.       — Лих-хт, кха-а-а-а, — он слышит за спиной слабый хрип и кашель, чувствует, как чужие руки сжимают его поперек груди, обхватывают небрежно, но вполне крепко.       — Хайд?! — Лихт действительно удивлен настолько, что даже зовет его по имени.       Он понимает, что его сервамп в самом деле спас его: принял весь удар на себя. Лоулесс, конечно, вампир, бессмертный и все такое, но ему наверняка больно.       Лихта бесит то, что он вроде как Хайду жизнью обязан – стоит его поблагодарить, но Тодороки не собирается говорить «спасибо» этой крысе.       «Обойдется, — думает Лихт». И вместо слов благодарности, ворчит:       — Какого черта ты вообще приперся?       — Кхе-кхе, — кашляет сервамп и цитирует Шекспира, — я раб твой, и желанью твоему душа моя всегда служить готова. Я повинуюсь взгляду одному, и твоего лишь ожидаю зова*.       — Я не звал тебя, тупой еж.       — Какой же ты жестокий, Лихт-тян, — Хайд снова кашляет, видать, сильно ему досталось при падении, — не звал, — соглашается он, — но признайся, что думал обо мне и хотел позвать на помощь.       — Закрой свой рот, — злится Лихт, потому что все, что говорит Хайд, – правда, и как же это раздражает, — можешь помочь мне, раз ты все равно здесь.       — Как это мило с твоей стороны, Лихт-тян, – разрешить мне помочь тебе.       Лихта немного пошатывает и самую малость кружится голова: налетался он сегодня вдоволь. Хельмут какой-то там-младший (Лихт не слушал его) за каких-то пару минут достал его так, что желание выбить из него все дерьмо сейчас перекрывает желание врезать Хайду за его идиотизм. Вот же тупой еж!       Лихт видит множество синяков и свежих ран на руках Беззакония, он уверен – под одеждой их еще больше, особенно на спине. Хайд лениво выдергивает какой-то обломок из левого плеча и бросает его в общую кучу мусора, что раньше называлась пианином. Конец обломка – красный, по руке и пальцам сервампа стекает горячая кровь.       — Оу, — кажется, Лехнер-младший только сейчас замечает Хайда, когда куча пыли и обломков, вызванная падением Лихта, оседает на сцене концертного зала, — кажется, у нас новый зритель, не так ли?       — Это еще что за клоун, Лихт-тян? — спрашивает Хайд, тыча в мужчину пальцем.       — Не знаю, — бурчит Тодороки, и его взгляд становится серьезным, — но достал он знатно.       — Лихт-тян, убьем его?       Беззаконие радостно скалится, а Хельмут в ответ так же гадко улыбается:       — Вы такие забавные, мальчики. Умрет ли Лихт Джекилланд Тодороки один или вместе с ним умрет кто-то еще – мне плевать, — его красные глаза горят ненавистью, — просто сдохните уже, — две новые цепи с остриями на концах явно не предвещают ничего хорошего.       Лоулесс хватает Лихта за руку, и оба отпрыгивают куда-то влево, прямиком к первому ряду зрительских мест. Цепи проносятся прямо над их головами, Лихту кажется, что он слышит, как резко свистит воздух.       — Хайд!       Сервамп подносит ладонь своего ива к острым клыкам, по подбородку Беззакония стекает кровь, и он слизывает ее языком. Лихт видит, глаза у Хайда не просто красные, они кровавые, их словно застилает багровая пелена. В следующую секунду их уже сковывает сине-желтая цепь. Мужчина явно удивлен увиденным: он с изумлением смотрит на сервампа и его хозяина. Он хочет что-то сказать, но не может – увиденное шокирует, а Хайд с Лихтом довольно ухмыляются: это их маленькая победа.       — Давай, Хайд! — кричит Лихт, и перед ним появляется призрачное пианино. Он собирается играть «Призрака Оперы».       — Да вы издеваетесь! — бесится Лехнер-младший. От прежнего самоуверенного тона и клоунской манеры речи не остается и следа, он звереет от непонимания того, что происходит.       «В вампира-то его кто-то обратил, — думает Хайд, — а вот поделиться информацией, видимо, не посчитал нужным».       Лихт начинает играть произведение. Пальцы пианиста бегло прыгают по клавишам инструмента, и музыка заполняет все помещение концертного зала. Мужчина хватается руками за голову (дергая на себе волосы) и повторяет как мантру:       — Сдохни-сдохни-сдохни!       Цепей становится все больше, и они беспорядочно извиваются, круша все на своем пути. Одна из цепей ударяет по призрачному инструменту, и Лихт перестает играть.       — Хайд… — испуганно зовет Тодороки. От такого голоса Лихта Беззаконию становится страшно, действительно страшно. Хайд оборачивается.       «Невозможно, — первое, о чем он думает, — это просто невозможно».       Беззаконие нервно сглатывает. За всю свою долгую вампирскую жизнь он повидал многое, но, чтобы какое-то жалкое оружие вампирского подкласса повредило орудие ива, – впервые. Пианино в месте удара потеряло форму, оно «стекает» вниз черной жижей. Лихт неотрывно смотрит на свой призрачный инструмент, боясь к нему прикоснуться. Пальцы замирают буквально в миллиметре от клавиш. Кажется, дотронься, и он окончательно исчезнет, оставив после себя только чёрные кляксы.       — Не трогай! — предупреждает сервамп.       Беззаконие сталкивается с таким впервые. Он всегда думал, что орудие ива невозможно сломать. Он не уверен, вернется ли инструмент в прежнюю форму, поэтому кричит Лихту, чтобы тот не прикасался к нему: неизвестно, как поведет себя поврежденное оружие. Дефектный механизм может повредить и хозяину.       — Без тебя знаю, — хмурится Лихт и взглядом прожигает мужчину насквозь, — эй, глупый еж, — зовет вампира Тодороки, не сводя взгляд с Хельмута и его цепей, — разве оружие можно повредить?       Лоулесс глубоко выдыхает и честно признается:       — Не знаю.       — До чего же ты тупой еж, — и получается даже не злобно – как-то горько и тихо – непривычно для обоих.       Лихт думает. Ситуация – откровенно дерьмовая: цепи не дают приблизиться к мужчине и сапоги становятся какими-то бесполезными, второе управление* частично повреждено, и он не может использовать Хайда в полную силу. Тодороки мельком бросает взгляд на вампира, Хайд внимательно наблюдает за мужчиной, слишком пристально вглядывается в него – как-то заинтересовано, сказал бы Лихт. И это раздражает еще сильнее.       Хайд рассуждает о всей ситуации в целом, и мыслей в его голове слишком много: призрачные цепи, странный мужчина, тянущая боль во всем теле, особенно сильно болят синяки на спине.       Защита Лихта.       Скажи Хайд об этом, тот ему обязательно врежет, не поскупится на болезненных пинках.       — Эй, Лихт-тян, и каков наш дальнейший план? Будем и дальше прыгать, как кузнечики? — игриво спрашивает вампир. — Такими темпами от концертного зала, — Хайд демонстративно осматривает помещение, — останется разве что ручка от двери.       И словно в подтверждение его слов с потолка срывается ряд светильников: мелкие осколки летят в разные стороны.       — Твою мать!       — Ох, оказывается Ангел-тян тоже умеет ругаться, — подначивает Беззаконие.       — Господи, Хайд, просто заткнись уже.       — Надоедать из хора не хочу, и потому, как соловей, молчу*, — лукаво улыбается вампир.       — Еще слово – и ты труп.       Лехнер-младший специально громко кашляет – для привлечения внимания. Ему не нравится, что эти двое не обращают на него внимания. Как-никак, звезда сцены (пусть и разрушенной, пусть и без зрителей) сегодня он. Убив гениального пианиста, он навсегда увековечит свое имя в истории, и вот тогда настанет его звездный час: о нем будут говорить, его будут узнавать на улице. Ради этого можно закрыть глаза на отсутствие зрителей сейчас.       Единственное, что ему нужно, – это просто попасть острым наконечником цепи прямиком в сердце Тодороки.       И все.       Finita la comedia.*       Действительно, его жизнь – это настоящая комедия, абсурдная и непонятная даже главному герою.       — Дорогие мои, — Хайда и Лихта передергивает от обращения, — вы закончили? — недобро шипит мужчина.       Хельмут злится, и в следующую секунду цепи вновь «оживают». Они – настоящие змееподобные стрелы, они – его главное орудие справедливости. Он целится непременно в Лихта, он – его первостепенная задача, на второго парня ему все равно. Но, если он будет ему мешать, – мужчина убьет и его, хотя, как он может ему помешать…       Оказывается, может.       Хельмут по-настоящему удивляется, когда Хайд, подхватывая Тодороки на руки, уклоняется от цепей и запрыгивает на балкон. Лихт даже толком не успевает возмутиться как следует, позволяя Беззаконию спасать себя – второй раз как.       — Потом можешь мне обязательно врезать, — шутит вампир, прижимая Лихта к себе как можно крепче.       Тодороки думает, что Хайд у него получит, еще как огребет, но это все потом. А сейчас Лихт размышляет, как, наверное, его сервампу больно – Хайд спас его, приняв удар; его тело наверняка зверски болит, хоть он и вампир, но для регенерации тоже нужно время. А еще Лихт замечает, что ладони у Хайда – горячие и окровавленные. Хайд видит цепи, которые атакуют сверху, и вампир понимает, что они направлены непременно на Лихта. Такие долгие «догонялки» его изрядно вымотали, хотя на выносливость Хайд обычно не жалуется, просто сейчас другой случай. Беззаконие не знает, сколько еще придется уклоняться, спасая Лихта.       Вампир думает, что Лихт хорош; нажить себе такого ненормального врага – это надо очень постараться. Но в случае с Тодороки все иначе: ему и стараться не надо, такие «безумцы» ненавидят его ива по определению: талант – жестокая вещь. Хайд даже не думает о том, чтобы оставить Лихта. Он будет защищать своего ива – всегда.       Он не смог защитить Офелию, но Лихта – сможет.       На глубокие размышления у Хайда нет времени: одно неверное движение, и цепь проткнет чью-то белоснежную кожу.       Но, к сожалению, одно из орудий он замечает слишком поздно; он буквально сбрасывает Лихта со своих рук, неаккуратно опуская его на пол.       — Х… Хайд, — голоса Лихта почти не слышно, но Беззаконие угадывает в этом шепоте собственное имя. Лихт смотрит на предплечье сервампа, которое оплетено тяжелой цепью.       А дальше – боль – внезапная, невыносимая, чудовищная. Кажется, цепи вывернули ему руку, и она, как минимум, сломана: по-другому такую дикую боль в суставе он объяснить не может.       — Хайд! — кричит Лихт, испуганно, громко и надрывно.       Сервамп открывает глаза и понимает, что лежит где-то в партере, среди разбросанных, вырванных с корнем кресел. Видимо, цепи швырнули его прямиком вниз, потому что сверху – с балкона – на него, не отрывая взгляд, огромными глазами смотрит Лихт. Голова у Хайда просто раскалывается: кажется, что череп сейчас распадется ровно на двадцать три косточки*.       «Живой, — думает Лихт, — живой». И удивляется собственным мыслям: обычно он даже не задумывается о состоянии Хайда, когда сам отправляет его смачным пинком в стену. Это (какая-то) извращенная ревность, (какое-то) исковерканное чувство собственности – только Лихт может причинять боль своему сервампу, впрочем, в обратную сторону это правило работает аналогично: никто кроме Хайда и пальцем не смеет трогать его бесценного ангелочка.       — О, крепкий же ты малый, — удивляется Хельмут, — я был уверен, что после такого любой бы кони двинул.       «Он не знает, — догадывается Лихт, — не понимает, что Хайд сервамп, а не подкласс. Только вот, — он переводит взгляд на мужчину, — это не дает никакого преимущества. Черт!»       — Лих-хка-хках.       Кашель – тяжелый, громкий, гортанный.       — Молчи, тупая ты крыса. Я же приказал тебе заткнуться, — истерично кричит Лихт, но эмоции выдают его с головой, а он лишь сильнее сжимает балконные перилла.       — …осто…рожно.       Лихт настолько сосредотачивается на Хайде, что забывает о главном – цепи. Вернее, одна. Он почти успевает увернуться, но быстрое оружие сковывает его руку, острие оставляет глубокую рану на ладони пианиста.       Хайд все прекрасно видит, словно в замедленной съемке. Ему хочется орать, кричать имя своего ива, но ему остается только смотреть, и он смотрит, смотрит внимательно. Он не хочет этого видеть, не должен. «Только не руки, — мысленно взмаливается Хайд».       Самое дерьмовое,       что он       ни черта       не может       сделать.       …       Перепуганы оба. Секунды кажутся вечностью.       — Попался, — нараспев тянет Хельмут, скалясь. «Нет-нет-нет, — внутренне паникует Лихт, — вот же гадство!» — пожалуй, убить тебя будет слишком… тривиально. Давай же начнем с того момента, на котором нас прервали.       Тодороки не понимает, что он имеет в виду, зато осознание приходит к Хайду.       — Лихт!       Ив переводит взгляд на своего сервампа, но Хайд шепчет лишь одно слово. Тодороки скорее инстинктивно понимает, нежели слышит, что говорит ему вампир.       — Готовься.       Лихта подбрасывает в воздух – снова. В какой раз за сегодня?.. Цепь плотно оплетает его руку. Тодороки на мгновение зависает в воздухе и смотрит на Хайда; среди разбросанных кресел Хайд кажется сломанной марионеткой, нити которой порвались, и она рухнула на пол, приняв непонятную позу. Лихт тянет скованную руку вперед, словно хочет дотронуться до сервампа. Но его тянет совершенно в другую сторону, и он падает. Падает в то злосчастное сломанное пианино.       И в этот момент Лихт тоже понимает, что имел в виду Хельмут.       Лихт осознает, в этот раз действительно будет больно. Тодороки зажмуривает глаза, словно надеется, что это его спасет: как в детстве – закрываешь глаза, и злые монстры исчезают таинственным образом.       Он слышит – Хайд что-то кричит.       …       Помещение сотрясает жуткий грохот и не менее жуткий смех. Лихт медленно открывает глаза, словно боится обнаружить парочку обломков, торчащих из собственного тела. К счастью, ничего такого он не видит. И, как ни странно, не чувствует. Лихт дышит тяжело и медленно: глубоко вдыхает воздух и неспешно, почти тихо выдыхает. Почему-то ему кажется, что самое страшное позади: он не чувствует боли, значит, заключает Лихт, ему повезло.       Лехнер-младший захлебывается собственным смехом и как мантру повторяет:       — Сдохни-сдохни-сдохни!       Смех – истерический, ненормальный, такой противный, что Лихту хочется закрыть уши руками. Он видит, как перед глазами проносятся обезумевшие цепи, и они нещадно что-то разрушают. Лихт пытается встать и в поисках опоры кладет руку на подлокотник.       И замирает, кажется, даже перестает дышать. И чувствует, как бьется сердце.       Лихт лежит в партере среди вырванных кресел – ровно на том месте, куда цепи швырнули Хайда. Он понимает, что кричал сервамп.       «Джекил и Хайд».*       Беззаконие поменялся с ним местами.       Вот же идиот.       Самый настоящий.       Тупой еж.       Вот что имел в виду Хайд, крича ему «готовься». Лихт видит, с каким остервенением цепи разрушают сцену. Хельмут думает, что там – в сломанном пианино – израненный и окровавленный лежит Лихт, он не видит ничего вокруг себя. Его взгляд безумен, он смотрит, не моргая. И смеется, смеется, смеется.       И Лихта это бесит, бесит настолько, что его захлестывает поистине настоящая злоба. Лихт еще никогда прежде так не злился: ему, в прямом смысле этого слова, хочется убивать, он хочет заставить Хельмута жрать ковровое покрытие и закусывать собственным плащом.       Оружие активируется молниеносно, и еще быстрее Тодороки дает мужчине ногой прямо в челюсть – как он и хотел. Хельмут теряется (он не понимает, что происходит), хватается рукой за пульсирующую болью скулу. Шляпа падает с его головы и остается лежать на полу. Он ноет как ребенок.       Без цепей он ничего не может сделать, а без приказа они не вернутся, цепи так и замирают над Хайдом. Лихт бьет его ногами безжалостно, пинает, вымещая всю злобу, и последним ударом припечатывает мужчину лицом точно в пол.       — Ничтожество, — отрезает Лихт и бьет его ногой в бок. Мужчина лишь что-то неразборчиво ноет.       Тодороки тяжело дышит, он вытирает рукавом пот со лба – эмоции в нем до сих пор бушуют, внутри у него – настоящее торнадо. Лихт оглядывается вокруг: концертный зал полностью разрушен, уцелели лишь парочка балконов.       «Хайд», — вспоминает Лихт и срывается к нему. Он запрыгивает на сцену, но вся сцена напоминает место, разрушенное землетрясением. Лихт отбрасывает в сторону обломки инструмента, деревянные доски, куски бетона, сломанные прожектора – мусора слишком много.       Он ищет Хайда.       И находит.       …       Первое, что видят Розен Кранц и Гильденштерн, вбегая в разрушенный зал, – Лихта, сидящего на полу среди кучи обломков, который обнимает и прижимает к себе Беззаконие.