«Моя...»

***

      Я всегда хотел, чтобы ты была лишь моей. Чтобы ты вся — с головы до пят — принадлежала только мне. Порой я даже сам пугался тех желаний, что возникали из глубины груди при виде тебя. Стоило лишь увидеть тебя, как сразу в глубине тела вспыхивал пожар; целый вулкан взрывался под ребрами когда ты прикасалась ко мне. И для меня было жутко странно испытывать такое чувство — будто хочется взять того самого человека, что заставляет твоё глупое сердце быстро биться, и как бы это не звучало сопливо, как в тех самых женских романах, которыми ты так любила зачитыватся до самой полуночи — это так и было. Я чувствовал себя собакой на цепи, привязанной к тебе за железные цепи шавкой — преданной, верной и покорной. Жутко ревнивым псом, что будет рвать зубами каждого, кто осмелится сделать тебе больно или просто позволит себе лишнего. Хищным и опасным волком, что будет вгрызаться зубами за те солёные капли, что падали с твоих чёрных ресниц.       «Что же ты со мной делаешь?..»       Не раз задавал себе этот вопрос поздно ночью, когда ты, все ещё в надежных объятиях сна, позабыв о времени и вновь случайно уснув с открытой книгой в руках, горящим тёплым светом прикроватным светильником, безмятежно лежала в своей кровати. Я долго смотрел на твои приоткрытые в тихом дыхании губы, и ловил себя на мысли, что хочу постоянно видеть тебя такой. Да, ты постоянно кричишь на меня, если я пробираюсь в твой дом без приглашения. Ты краснеешь, когда я привычно широко улыбаюсь, и я вижу, что от моей улыбки, что-то, там, в глубине твоих карих глаз загорается тёплым светом и чаще всего ты просто забываешь о всех своих возмущениях. И по-настоящему посмотреть на тебя, полностью запомнить твой образ по-новому, у меня получалось только в те моменты, когда ты спала — была прекрасна и совершенно неподвижна.       Приходилось держать руки при себе, чтобы не позволить себе чего-то непотребного. Хотя жажда прикоснуться к тебе с каждым разом становилась все сильнее. Хотелось коснуться чего угодно — лица, губ, ладони или даже пряди золотистых волос. Мне это казалось настолько важной и жизненно необходимой вещью, что я позволял себе маленькую слабость в том, чтобы переносить тебя на кровать, если ты вдруг уснула прямо за столом. В том, чтобы попровлять сползающее с молочных плеч пушистое одеяло, когда ты ерзала или раскрывалась.       И я тогда понимал ту простую, но такую важную для многих людей вещь — та самая пресловутая «любовь», о которой многие лишь мечтают, проявляется в таких простых, порой даже малозначимых мелочах. Одна лишь потребность коснуться того самого человека, что занял все пространство твоих мыслей — является одним из основных звоночков, что постепенно заведут тебя в ту самую пропасть, под названием: «я влюбился!.. »       И со временем только ещё больше осознаешь то, что как бы не была глубока эта самая пропасть, ты при всем своём желании, просто так не сможешь из неё выбраться. Твоё сердце вновь и вновь будут шарахать искры молний, что при каждом ударе будут пронзать все твоё тело снова. Иногда даже на подкорке сознания, щекотала одна и та же мысль, что день за днём изводила меня; хотелось тонуть в этой пропасти с кем-то. Чтобы и Люси была вместе со мной, также задыхалась от того широкого чувства, что с неимоверной скоростью растёт у тебя под рёбрами, чтобы также утопала, чтобы видела в моих глазах то, что я не могу донести до неё простыми словами, улыбками или даже запретными прикосновениями.       И в один из дней я больше не мог держать себя в узде. Мои же чувства меня же и душили и молчать не было сил — уж если и сказать, то прямо здесь и сейчас.       И я пошёл. Поздней ночью, в проливной дождь, хлюпая сандалиями и твёрдо шагая по лужам. Ноги сами несли меня по знакомой дороге, пока голова была будто в тумане. Пришёл я в себя только тогда, когда машинально, впервые за долгое время нашего знакомства стучал в деревянную дверь, вслушиваясь чутким слухом в робкие шаги по ту сторону.       Ты была удивлена моему позднему визиту и одновременно очень обеспокоена моим состоянием, ведь я, благодаря непогоде вымок до нитки. В твоих золотистых глазах читалась тревога и беспокойство, но разве не тебе знать, что я никогда не мерзну? Ведь надо кому-то ночью согревать твои оледеневшие стопы и пальцы на ногах.       Ты что-то пролепетала, а я даже и не услышал вопроса, ведь все время смотрел только на твои слегка порозовевшие губы, что едва заметно шевелились. Блондинистые пряди были гладко расчёсаны и приятно пахли. Было понятно, что ты уже готовилась ко сну. В груди мелькнуло некое удовлетворение, что ты не собиралась никуда идти в такое позднее время и в такую плохую погоду. А даже если бы и собиралась, разве бы я мог тебя теперь отпустить?       На твой вопрос: «Что случилось?», я еле слышно и неразборчиво буркнул что-то на подобии: «Нужно поговорить», и прошёл в помещение, закрывая за собой дверь.       И в тот самый момент, когда дверь закрылась, а звуки разгулявшегося ливня стали едва слышимыми, я понял, что просто не могу сказать и слова. Но в тот самый миг, что-то внутри мне подсказало, что здесь слова были не нужны.       И я прыгнул в пропасть. Вот так вот сразу, прямо с разбега, готовый целиком и полностью либо навеки пропасть, либо как та самая птица феникс — возродится из пепла с новыми чувствами вновь.       Риск.       Вот то самое слово, с которым меня чаще всего ассоциировала моя напарница. И я рискнул, позабыв обо всем, когда слегка опустил голову вниз, дотронулся до желанных губ и перегородил путь к отступлению своим локтем, которым я оперся о стену, вжимая в неё свою пойманную фею.       Ты дрожала. Я помню это, как сейчас. Стоило лишь слегка осмелеть и сжать стройную талию, как все чуткое молочное тело прошиб мощный разряд, что мягко и завораживающе быстро просочился и мне под кожу. Ты не была против. Я чувствовал это сердцем, как бы странно это не звучало из уст такого здорового парня, как я. Драгонслееры вообще по-природе очень чуткие, ведь с самого зарождения в нас нашей драконьей магии у нас были обострены все чувства, ведь мы — охотники, убийцы, настоящие хищники, и разумеется обостренные инстинкты очень нам пригодились, если бы мы, например, выслеживали жертву. Вот и тогда, когда я все сильнее жал тебя к себе и одновременно вдавливал всем своим не малым телом в бетонную стенку, я знал, что если ты и предпримешь попытку прямо сейчас сбежать, то я не ручаюсь за то, что не буду тебя преследовать. Лю, ты ведь совсем не глупая, верно? Поэтому позволила мне провести своим языком по твоим дрожащим от нахлынувшего волнения и трепета губам, с жадностью воруя твой судорожный вдох через нос. Ты понимаешь, что от меня действительно не возможно убежать и силы наши абсолютно не равны.       Но я клянусь собственной жизнью, что никогда не сделаю тебе плохо. Ты мой друг, Люси. Мой напарник. Моя вечно забавная и странная Люси. Разве я могу сделать тебе больно? Я сам в это никогда не поверю.       Ты шумно-шумно дышала через приоткрытый рот, когда я все же сумел оторваться от тебя. Пускай и в прихожей было темно и до нас долетал приглушённый свет из твоей спальни, мне все равно были прекрасно видны твои пунцовеющие округлые щеки, очертания удивлённого и немало смущенного лица, и все те же блестящие алые губы.       «- Ты об э-этом… х-хотел… поговорить?»       «- Я об этом хотел рассказать.»       Я помню, как гулко и быстро стучало в твоей груди сердце. Помню, как сильно ты дрожала от моих прикосновений. Но ведь и я был не лучше, сходил с ума лишь от тебя самой, что уж говорить о том, как мне сносило крышу от твоих ответных касаний.       Это было без слов. Они просто были нам не нужны, ведь я чувствовал, что все это время, оказывается, тонул в том омуте всепоглощающих чувств не один. Все это время Люси также утопала в ощущении пресловутой любви. Да вот только можно было назвать то чувство, что мы тогда разделили на двоих, таким простым словом, как «любовь»?       То, что я испытывал, держа Люси под бедра, нельзя было назвать так просто. Это было сумасшествие. Безумие, если не сама одержимость. Говорят, что так штырит от наркотиков. Хрень. Меня точно также бросало в само Адово Пекло только от робких поцелуев девушки, от её тихих, подавляемых стонов, когда я, не сдерживаясь, сминал грубыми пальцами мягкие ягодицы, облаченные лишь в шелк спальных шорт.       Я испытывал зависимость от твоего запаха. Говорят, настоящую зависимость может вызвать алкоголь. Хех… Детка, ты же знаешь, что для меня ты круче любого вина и дорогого алкоголя?.. Мне от тебя кружит голову похлеще знаменитого бренди. И будь ты самым элитным коньяком, я бы не пожалел ни денег, ни свою печень, употребляя тебя в самых больших количествах ежедневно.       Твои касания — мой личный наркотик. Любая дурь и рядом не стоит с тем чувством, как мою голову ведёт от твоих прохладных ладоней. Твои губы — мой персональный алкоголь. Я знаю, что стоит мне целовать тебя слишком долго, как земля уходит из-под ног и я сам падаю в незабываемые волны эйфории.       Твой затылок касался подушки, а золотые волосы переливались в теплом свете ночника. Ты жмурила глаза, приоткрывая в беззвучном стоне рот, пока я целовал молочные холмики грудей над тонкой тесьмой шелковой майки, слегка приспустив с бледных плеч кружевные лямки. Ты не боясь вплетала свои бледные пальцы в мои волосы, слегка оттягивая их, когда я особенно чувственно всасывал кожу на шее, ключицах или под маленьким ушком. Лишний раз боялась издать звук, сжимая до белых пятен свои губы. И я так сильно не любил, когда ты так делала, что в наказание кусал тебя, оставляя багряные полумесяцы на видных местах.       Я действительно боялся к тебе прикоснуться. Ты была настолько хрупкой в моих сильных руках, что я думал о том — одно неверное касание, чуть сильное надавливание, и на бледном теле расцветут пурпурными пятнами синяки или ожоги. Рядом с ней, в тот момент, когда мы были так близки, огонь под моей кожей бурлил, и я сдерживал себя, как мог. Хоть и грудную клетку распирало от бури чувств, что и в самом деле хотелось «воспылать», я держался твёрдо. Ведь это Люси — хрупкая девушка, совсем сейчас передо мной беззащитная. Которая дрожит от моих рук, когда я оглаживаю обнажённую кожу на тонкой талии. Которая со слезами смущения на карих глазах закусывает нижнюю губу, когда я целую упругую и до одури нежную кожу чувствительной груди, всасывая твёрдые камешки набухших сосков. А мне ведь даже не хватило тогда терпения, чтобы бережно стянуть с твоего тела спальную пижаму. Но я знаю, что ты простила мне мою несдержанность. Я лишь припустил майку и с треском порвал шелковые шортики.       Я помню, сколько было любви и ласки в твоих глазах, когда я разводил твои коленки в стороны. Ты полностью мне доверилась, и я до сих пор тебе за это благодарен. Ты отдала мне себя, полностью для меня раскрылась, и для меня не было лучшего удовольствия, чем доставить тебе наслаждение. Все твоё лицо, от шеи и до кончиков маленьких ушей было алым, стоило мне испробовать языком твои бархатистые складки между дрожащих бёдер.       Под бледными пальцами трещала простынь, а хрипы вырывались из обоженных девичьих лёгких, мне нравилось наблюдать за твоим лицом, искажённым гримассой наслаждения.       Наш первый раз я запомню на всю жизнь. Я правда старался действительно все сделать бережно и аккуратно, но боли было не избежать, поэтому я молча слушал твои приглушенные всхлипы в свою шею. И ведь даже тогда ты не осмелилась вонзить свои ногти мне в плечи и спину. Ты лишь впивалась пальцами, сжимала мои волосы и просила себя целовать распухшими губами. Я не смел, да и не хотел тебе в этом отказывать, поэтому целовал тебя до испарины на коже жадно, позабыв о целом мире, лишь бы отвлечь от тех чувств, что саднящей болью пронизывали все твоё тело.       В тебе было хорошо. Безумно горячо и до мурашек на загривке влажно. Ты плотно меня сжимала, как и внутри, так и снаружи, и я держался до последнего, пока не дождался расслабленного выдоха из постанывающего рта. Двигался мерно и неспешно, поскрипывая кроватью и стискивая в руках стройную талию. Целовал до искр из глаз сладко, будто на мягких губах отыгрывая все своё напряжение. Я позволил себе ускориться лишь под самый конец, рыкнув сквозь плотно сомкнутые зубы и мощным толчком погружаясь до самого основания. Нам было ещё слишком рано для детей, поэтому завтрашним утром придётся устроить стирку и вкинуть в корзинку с грязными вещами ещё и простынь.       Я осознавал, что Люси Хартфилия — моя погибель. Ведь не станет её, я просто пропаду. Ведь то, что моё — является моей половиной, и стоит её лишится, как медленная смерть настигнет меня неминуемо.       Никто не говорил, что отношения — это просто. Мы с Люси ссорились редко, но, как говорится — метко. Когда были причины для криков и ругани, то был целый набор: разбитая посуда, неспящие до поздней ночи соседи, весь выплеснутый гнев. Споры были вроде и незначительными, однако всегда того стоящими; то на задании, где я просил, кричал, едва ли не приказывал, чтобы Люси осталась в безопасности, так она все равно лезла туда, куда не нужно и мне приходилось рвать все вокруг, лишь бы ничто не задело её. Часто ссоры были из-за моей неуместной, а порой иногда и меня самого жутко раздражающей ревности. Можете говорить мне сколько угодно о том, что ревность — это просто недоверие к своему человеку, я все равно буду думать иначе, потому что для меня, эта самая ревность, является ничем иным, как страх. Страх того, что ты останешься один. Моя боязнь потерять Люси была настолько сильной и порой безумной, что я дико офигевал с того: а может ли вообще человек такое испытывать?       Ссоры были, и чаще всего заканчивались диким сексом на столе/диване/полу/душе/стенке. Вбиваясь в её горячее, податливое тело, я вновь доказывал ей, что только я имею на неё все законные права. Что никакой хмырь ни за что не коснётся её так, как это делаю я. Даже если Люси этого захочет, после я все равно верну её и докажу раз десять, вдавливая её бедрами в любую горизонталь, что лишь я владею ею.       Люси дрожащим голосом шептала мне на ухо: «Д-Демон!..», а я вторил ей своим шёпотом: «Мой ангел…» и тогда все обиды, все брошенные сгоряча фразы безбожно меркли, полностью исчезая к самому концу.       Знаешь, Люси, вся моя плоть, кровь, душа, тело и сердце, все принадлежит только тебе. Я готов отдать тебе все. Нет, даже не так — уже подарил тебе всего себя без остатка, ведь ты мне отдала себя ещё тогда, когда позволила мне взять тебя за руку. И пускай я не говорил тебя те заветные: «я люблю тебя», ты все равно знала, что каждый божий день, в моей груди, под клеткой из рёбер, моё сердце набатом отбивало эти слова. Ты мне сама об этом сказала в один из вечеров, когда пригрелась на мне, мягко положив ладошку прямо на левую сторону.       И вот сейчас, пока луна мягко освещает твой полуобнажённый силуэт, я, лёжа с тобой в одной постели, окончательно понял. Ты — Люси Хартфилия, моё персональное счастье, которое я ни с кем и никогда не собираюсь делить. Хотя я уверен в том, что в будущем, у нашего общего счастья будут именно твои, золотисто-карие глаза.       А пока спи спокойно, моя маленькая малышка, я укрою тебя от всего, только будь со мною рядом.