край священной земли

///       Чтобы добраться до волшебного цветка, до драгоценного камня, до ключа, бьющего не родниковой водой, а жизнью, Марку нужно преодолеть не малое количество преград.       Чтобы добраться до иголки Ивану Царевичу тоже пришлось постараться: сначала найти остров, потом сундук, в нём угомонить зайца, а потом еще и утку, достать яйцо и наконец получить желаемое.       Всегда нужно вести себя осторожно и максимально бережно с вещами, ради добычи которых ты потратил столько сил. Это правило из прошлого на будущее. ///       Позади – отряд ошалевших, валяющихся в пыли и грязи, ноющих от тупой боли, самураев элитной группы. Не императорской, конечно, но тоже ничего. Вакидзаси Марка в крови, а катану даже не пришлось использовать: какое счастье – меньше затачивать.       Позади – бамбуковый лабиринт, в котором не себя, а мысли свои здравые можно лишь потерять, водопад на девяносто градусов, чтоб как в омут, источники с кипящей водой и вихрь лепестков сакуры, которые, казалось, режут как лезвия. Марк падает на землю, вытирает грязные пальцы о щеку, ухмыляется и думает, что Идзанами могла придумать что-нибудь посложней перед своим уходом в Ёми. Или это уже её муж напортачил? Не ясно.       Позади – пустые улицы ночного города. До дворца осталось совсем чуть-чуть. Марк хочет попросить у Хатимана сил, да только ведь он за ними и идёт. Но не в храм. Нет, он не будет молиться, он не будет вешать табличку со словами святой просьбы, не будет отдавать последние монеты. Этой ночью он, как настоящий воин, будет только получать. ///       Во дворце пахнет горящими свечами, экстрактом апельсинового масла, а дым препятствует любой видимости. Марк блуждает длинными коридорами – фусума, а за ними снова, и снова. От бессилья деревянные балки кажутся листами папируса, от потолка и до пола: мудрецам бы такое приснилось – обзавидовались бы, увидев эту обширную площадь для разгула мыслей. Ох, а эти свитки, которые их потомки не будут читать, бесстыдно сбегая на свидания с воинами грозной империи. Просто смешно.       И этот парень, который значил для Марка гораздо больше, чем награда, был таким же. Сбегал из дворца раньше, в те далекие детские годы, сбегает сейчас, сбегает от ответственности, о которой хорошо знает, но в конце концов примет её как крест на себя и будет волочь, как Сизиф свой камень, только вот куда – вверх или на дно. Уже с концами.       Больше, чем награда. Марк не может вспомнить, когда они превратились в это порочное нечто. Дружбы между ними не было никогда. Донхёку, этому сорванцу, императорскому отродью, как называл его отец Марка, никогда не разрешали дружить с ним – сыном рядового бойца совершенной армии. Но у Марка никак не получалось ненавидеть его. Он много наблюдал. У Донхёка было полно прислуги. Он ел рисовые пирожки всегда, когда хотел. У него был замечательный деревянный кораблик с чистыми парусами. Марк тоже о таком мечтал. А еще в одежде из дорогих тканей таких ярких цветов с ручной вышивкой Донхёк выглядел так красиво.       Кто же знал, что без этой одежды он еще красивей. ///       Нашедшего ждёт премия. Синее кимоно всё в черных цветках. Маленькие лодыжки, которые Марк может полностью обхватить рукой. Мягкая бронзовая кожа – поцелуй Аматэрасу. Тёмно-каштановые волосы. В руках книга, обтянутая светлой тканью. «Повесть о прекрасной Отикубо». Марк ухмыляется. Ну да, она уж точно интересней, чем учебник по государственному управлению. Плохой мальчик.       Марк бесшумно садится сзади. Он так умеет – род деятельности обязывает. Дышит в чужую шею, давая понять о своём присутствии. Кладёт руку на плечо и замирает. Донхёк трётся щекой о тёплую руку. Он знает, что она грязная, и, при его-то статусе, почему ему так приятно тепло запретного внешнего мира, того самого мира, о котором потом нам всем поведает Синклер.       Донхёк кладёт свою руку поверх и стаскивает рукав кимоно. Одним лишь действием сводит с ума, а Марк позволяет себе сойти. Больше нет пути назад. Напряжение в воздухе впитывается в кожу. Не волнительное, лишь немного трогательное, зато очень горячее, как жжёный сахар, и стойкое, как вода с древесно-цветочным ароматом, с которой надменные придворные дамы в знойные летние деньки перебирают, как их мужья с саке.       В головах горят чувства – в прикосновениях взрывается ток, от кожи к коже. Так когда же они стали такими неправильными, безрассудными, одержимыми?        – Если хочешь смотреть – встань на колени. Если хочешь взять – бери.       Марк выбрал второе. В тот момент, когда они выросли, вместе со своими мыслями и страхами. Не было никогда никакой дружбы. Была зависимость и был голод. Закованным в собственных башнях беспросветных табу, им больше ничего не оставалось, кроме как захотеть обладать. А больше ни души вокруг.       Донхёк всегда его видел. Большие карие глаза, что завистливо смотрят на его кораблик. Немного приоткрытый рот, в изумлении от того, сколько человек одновременно могут быть полезны главному наследнику императора. И еще руки.       Руки, которым он позволяет делать с собой всё. Руки, которые плавно снимают кимоно.       Губы, которые из раза в раз заставляют его просить больше, потому что сладко, терпко, но мало. Инсулин в крови достигает пика, но он льнёт еще ближе. Губы, которые выцеловывают каждый позвонок. Тактильный трепет. Как быстрые-быстрые взмахи крыльев колибри на цветке.       Донхёк смотрит ему прямо в глаза. Видит отражение всей своей жизни. Остальное, что было в ней, не бесценно и не бессмысленно. Нет. Однако сколько звёзды не считай, а сводится всё только к одному единственному человеку. И видит себя, простого, покорного, не отягощенного титулом и перешёптываниями коварных демонов. Он бы выстроил мир заново, по кусочкам, чтобы в нём действовали только его законы. Только один воин стоял бы на их страже.       Донхёк прогибается и откидывает голову назад. Когда-то давно он думал, что тот мальчик хотел его уничтожить. Как все хотели. Как многие пытались. А сейчас ему стыдно за эти мысли. Марку, который рвёт врагов по его приказу, который всегда обязательно возвращается, который любит каждый раз будто заново и каждый раз навечно, он доверяет себя полностью, становясь самым беспечным. С ним это легко. Точно так же, как касается Марк подушечками пальцев его живота.       Вот теперь можно задуть свечи. Чтобы не отвлекаться на образы. Чтобы чувствовать на сто процентов.