Под вершиной

Его лицо спокойно. Трясется ли под их ногами земля, дрожат ли своды потолка, заканчивается ли заряд фонаря — он будет невозмутим. Сакуре без его уверенности только вниз — в гулкую темноту бездны, раскинувшейся за их спинами. Десять широких шагов, и обрыв раскинется прямо под носами кроссовок. Они не знают, насколько там глубоко. Три дня назад, когда их отрезало от группы, Сакура бросала вниз камушки. Стука о твердую поверхность не было слышно даже спустя минуту. После она перестала ждать, а Мадара оттащил ее от обрыва подальше и запретил даже подходить близко. Подозревал, о чем она думает. Он всегда был проницательным. И Сакуре от этого откровенно не по себе. Ее губы — незаживающая рана, но она все равно нервно кусает их, вжимаясь в холодный камень стены за своей спиной. Слой из собственного спального мешка не спасает от холода, тянущего по полу, и влажности. Зрение из-за слезящихся непонятно от чего глаз дает размытую картинку. По полу стелятся рваные чернильные тени от белого, слишком быстро тускнеющего, фонаря. Сакура рассматривает ровную спину Мадары, закрывающую собой разложенные на полу запчасти от портативной рации. Она знает, что Мадара ищет выход из этого кошмара, а еще она знает, что выхода нет. Сигнал рации разве пробьется через слой камня, отрезающего их от неба? Это понимает даже он, несгибаемый, волевой, слишком невозмутимый. Но все равно продолжает. Сакура делает глубокий то ли вдох, то ли всхлип, запрокидывая голову. Затылок леденит влажный и шершавый, ледяной камень. Тут вообще очень влажно. Она кутается в свою отсыревшую куртку и чувствует, как в груди что-то щекочется — это рвется наружу глухой кашель. Сакуре неловко кашлять и привлекать громким звуком внимание Учихи Мадары. Ей нравится смотреть на него, когда он не замечает. Внутри от легкого голода, который утренняя галета ничуть не потушила, неприятно и сосуще сворачивается. Сакура дышит глубоко и сглатывает слюну, обхватывает живот обеими руками. Им нужно экономить еду. У них осталось только два набора сухпайков. Мясные консервы, фруктовый джем, галеты, сахар-соль-перец (абсолютно бесполезные), бутылочки с водой, которой уже не осталось. Всего этого им должно было хватить еще на несколько дней. Не больше. Вода, к счастью, тут капает с потолка — нужно просто подставить термос и ждать. Ее, конечно, не так много выходит, и набирается пол-литра где-то два-три часа, а пить хочется почти все время. Сакура учится терпеть, старается есть меньше, чтобы не хотелось воды. В голову рвутся леденящие мысли. Неужели эти безвкусные галеты — это последнее, что она съест в своей жизни? Через наступающие слезы она твердит себе: нас найдут. Найдут-найдут-найдут. Но сбитое дыхание от дурацких мыслей приближает момент, когда по щекам потечет. Сакура старается дышать беззвучно, ровно и спокойно. Она смотрит за Мадарой через щелки полуприкрытых веками глаз. Ресницы — уже мокрые — дрожат, создавая какое-то золотистое марево, и сводят фокус между чужих лопаток. Чувствуя, как свет фонаря все тускнеет и тускнеет, позволяя теням разрастаться кошмарами по стенам, Сакура изнутри дрожит. Фонарь работает всего час-полтора в день, но экономия не спасет заряд надолго. По ее подсчетам он погаснет спустя три дня. Три дня — и… Она скукоживается с ужасом в комок. Сакура боится темноты до истерики. Пока у фонаря есть заряд, ее страх в ожидании. Пока есть надежда, что свет зажжется, ей удается держаться. Она думает о том, кто остался снаружи. О Саске, о Наруто, об Ино, об Итачи. У них осталось все — небо, свет, не пропитанный пылью и сыростью воздух. Ей приходится мечтать об этом, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей. Но даже сквозь ее мечты, прорывающие собой мертвенно-серый страх, проходит тонкой нитью чужое имя. Сакура обреченно грызет губы, смотря через золотистое марево в широкую ровную спину. Мадара ничего не боится, как ей кажется. Он молчалив — разговаривать зазря не станет. Но ему и не надо говорить. Ему хватит одного спокойного взгляда, чтобы прервать дрожь в ее пальцах. Харуно Сакуре хочется ловить этот его взгляд чаще, но фонарь горит только час-полтора в день. В это время его взгляд прикован совсем не к ней. Выдержка Учихи Мадары восхищает ее настолько, что это даже придает сил дышать ровнее. Каждый раз. Но восхитить его в ответ нечем. Сакура плачет беззвучно по ночам, закусив зубами ткань спальника, вспоминает оставшихся снаружи друзей и мечтает выбраться. Думает, а что если… …что, если она не вернется домой. …что, если они останутся тут навсегда. …что, если фонарь погаснет. Тени уже начинают расползаться, растущие, как на дрожжах. Днем, когда темно, Сакура ждет щелчка. По этому щелчку ее лицо обдает холодным белым светом. Значит, она снова сможет видеть. Сейчас свет горит. Но Сакура смыкает веки. Полоска золотистого свечения в тонкой щели между веками меркнет. Но темнота перед глазами все равно рыжеет. Харуно наслаждается этим оттенком, мнет в пальцах непромокаемую ткань спальника и дышит глубоко, почти спокойно. В ее груди растет тяжелый ком предчувствия — и не первый день. Сакуре хочется железобетонно верить в то, что их вытащат. Достанут. Их же не могут тут бросить, да? Мадара — дядя Саске и Итачи, разве они могут бросить своего родственника? Ино ее лучшая подруга. Она же не уедет домой, дожидаться там? Свет проходит сквозь веки, рыжеет в темноте перед глазами. И почему-то гаснет. Сакура распахивает глаза и понимает, что вокруг только тяжелая и густая темнота. Она думает, что не прошло и получаса. Почему так быстро выключил? …но ведь не было щелчка. Позвоночник леденит ужасом. Она пытается оглядеться, вертя головой, но это просто бесполезно. Откуда в этой чертовой пещере, отрезанной обвалом от внешнего мира, хоть один-единственный лучик света? Резкий выдох со стороны Мадары немного отрезвляет. — Что случилось? — ее голос дрожит на подозрительно высокой ноте. — Наверное, отсырели контакты, — его низкий голос, в отличие от ее, абсолютно спокоен. — Теперь уже не узнать. Ничего удивительного, этот фонарь моей молодости. От странной и нехарактерной самоиронии у Сакуры наружу пробивается истерический смешок. Она дышит глубоко, громко, с хрипами. Сквозь крепко сжатые веки просачивается вода. Сакура держится уже не за живот, а за плечи, раскачивается на месте и жмурит глаза. Если глаза закрыты — никто не тронет, ничего не случится. Все пройдет мимо. — Может… может, он заработает? Если постоит… вдруг? — она запрокидывает голову, давая каплям скользить по и без того влажной коже вниз. Только бы не заплакать вслух. — Может, — невозмутимо отвечает ей Мадара. Сакура вжимает ладони в мокрое от слез лицо. В груди клокочет истерика, рвущая горло всхлипами, выступающая на глазах соленой водой. У нее нет больше надежды. Даже ей, глупой, слабой, мечтающей верить в лучшее, понятно — фонарь не загорится. Она осталась в кромешной темноте. Пальцы скребут по лицу, впиваясь ногтями в кожу. Сакура раскачивается вперед-назад, беззвучно открывает рот. От ледяного ужаса коченеет тело. Ползущая по ногам истеричная дрожь вызывает мелкие точечные уколы. Сакура облизывает губы, чувствует на языке привкус крови и соли, но остановиться не может. Зубы стучат. Она прикусывает губы, чтобы между зубами была мягкая прослойка. Нельзя шуметь. — Где ты? — Мадара говорит так, будто ничего не произошло. — Т-тут, — рыдание все-таки вырывается наружу. И Сакура вжимается в стену. Сдерживаться больше не выходит. Она плачет навзрыд, слыша эхо от своих криков. Дыхание перебивает кашель — рваный, с хрипом-стоном. Шорох слышится почти наяву. Сакура дрожит и зажимает рот ладонями. Глаза закрыты. Ей сейчас только помолиться. Если это прогонит ее кошмары, то она согласна. Цепкие пальцы чудовища цепляются за плечи, вжимают отсыревшую ткань прямо в кожу. Сакура немеет от ужаса. Ладони в защитном жесте упираются в чужую грудную клетку. Под пальцами ткань ветровки. Губы прорывает всхлип. — Прекрати, — твердо звучит его голос, зачаровывая жесткими нотками. — У нас всего лишь испортился фонарь. Это не стоит истерик. — Я… я б-боюсь темнот-ты, — Сакура продавливает звук сквозь горло с трудом, перебиваясь с всхлипа на всхлип. — Мне оч-чень… очень с-страшно. Ладони ползут по плечам ниже, забираются за спину, оттягивают от холодного камня. Тронутая чужим вниманием и этим странным жестом Сакура покорно поддается вперед, ближе к человеческому телу напротив. Мадара Учиха обхватывает ее одной рукой за плечи, разворачивая, подхватывает второй под согнутые коленки. Сакура содрогается от рывка. Ее усаживают на колени, полубоком. Его тяжелая рука обхватывает ее узкие плечи и сжимается пальцами на левом. Сакура дрожит, теряя нить собственной истерики, округляет глаза в темноту и приподнимает голову. Почему?.. Вторая рука — ладонь — мажет по ее щекам, стирает соленые слезы. Ошеломленно моргая, Сакура чувствует грубые мозолистые пальцы на своем лице и тянется вслед за ними, когда они вдруг исчезают. — Чем больше ты плачешь, тем меньше у тебя остается сил. Подумай: ты хочешь вернуться домой? Если хочешь, то надо перетерпеть, — его слова звучат жестоко. — Я не выберусь отсюда, — безнадежно клонит голову ему на плечо Сакура, слишком перегоревшая, чтобы чувствовать стеснение. — Я так не хочу умирать долго… хорошо, что тут есть обрыв. На плече больно сжимаются пальцы. Встряхивают. Мадара Учиха не согласен с ней и ее планами шагнуть вниз, когда закончится еда. Вопрос в том, смогут ли они еще найти эту еду. Наощупь? Сакура срывается на смех, цепляется за чужую шею, вжимается носом в стык шеи и плеча. Только бы не оттолкнул. Дышать тяжело, серия неглубоких быстрых глотков воздуха то и дело сбивает общий ритм — расплата за истерику. Запах Мадары — это сырость, мокрый камень и металл. Сакура трется щекой об ткань его куртки, слушает стук чужого сердца и успокаивается. От человеческого тепла у нее медленно согревается грудная клетка. Мадара Учиха даже не подозревает об этом, скорее всего. Сакура жмурится. Она готова к холодному тону и напоминанию о субординации. Но ничего из этого не следует ни через десять секунд, ни через пятнадцать, ни через минуту. Под щекой влажноватая ткань куртки, губы беззвучно шевелятся, отсчитывая. В темноте оказаться одной снова — страшно. Сакуре кажется, что от него распространяется жар. Она тянет пальцы предположительно к его лицу, с первой попытки нащупывает влажный лоб и недолго держит на нем свою ладонь. Горячо. Пальцы скользят ниже, по виску, задевают четко выраженную скулу, но все же достигают шеи. Сакура прощупывает пульс прямо под линией челюсти, касаясь кожи только двумя пальцами. Руки начинают трястись. Сердце Мадары Учихи бьется слишком быстро, а температура тела абсолютно точно выше тридцати семи градусов. Это было бы не смертельно. Только вот они не в той ситуации, когда можно вызвать скорую помощь. Да даже если сигнал пробьется через толщу горной породы, то телефонов нет. Его — раздроблен, ее — остался на подзарядке у Ино. Сакура машинально держит руку на пульсе. В голове осы-мысли жалят одна больнее другой. — Т-таблетки, — она заикается на первом слоге и отдергивает руку. — У вас есть? — Нет, — грудная клетка под щекой тяжело раздувается в процессе дыхания. — Никаких. Сакура вгрызается в нижнюю губу. Куртка влажная, слазит с плеч неохотно, но Харуно раздраженно дергает за правый рукав и остается в утепленной толстовке. — Подложите под спину, — она вжимает скомканную ветровку ему в грудь и дышит зло, обиженно. — Вы должны были сказать, что плохо себя чувствуете. — И что бы ты сделала? — он ничуть не тронут ее вспышкой, а куртка все еще придерживается ладонью Сакуры. — Надевай обратно. Саске не простит мне, если ты сляжешь с пневмонией. Причем тут Саске вообще? От бессильной злости у нее начинают дрожать сжатые в кулаки ладони. Куртку она обратно не забирает, наоборот, скрещивает руки на груди, демонстрируя полное несогласие. — Если вы сляжете с пневмонией прямо здесь, это как-то мне поможет? — цедит она. Ветровку берут. Сакура удовлетворенно фыркает. Удовлетворение рассеивается, как только эта самая ветровка обволакивает плечи и спину. Мадара придерживает ее, не давая куртке упасть, обеими руками и безмолвно вжимает Сакуру в себя. Чтобы не дергалась. — Какой же вы… — Сакура шипит ему примерно в ямку между ключицами — молния ветровки чуть расстегнута. — Как же это по-детски. — Какие выходки — такие ответы. Сакура закатывает глаза и вдруг замирает. Моргает. Правый кончик губ ползет вверх. — Отпустите, — шепчет она, похлопывая по его груди раскрытой ладонью. — Я надену. Он убирает руки. Сакура улыбается, действительно всовывает руки в рукава ветровки. Чувство самосохранения куда-то пропадает. Харуно Сакура опускает ладошки на чужие широкие плечи, нагло тянется вперед и накрывает чужие губы своими. Они оказываются такими же горячими, как и шея, сухими и немного шершавыми. Сакура мягко облизывает нижнюю и осторожно прикусывает. Отпускает. Глаза нет смысла держать открытыми — она все равно ничего не видит. Но зато отлично чувствует, как пальцы Мадары впиваются в загривок. — Как-то же надо вас согреть, — смело заявляет она ему в лицо и ерзает на его коленях. — И ты решила согреть меня собой… — его голос спокоен. — Именно так, — дерзко выдыхает она и облизывает губы. — Я действую по ситуации. — И темноты больше не боишься? - насмешливо интересуется Мадара. Сакура ощущает угрозу. Губы хватают глоток воздуха. Она не может представить, что окажется сейчас одна. Уши закладывает. Сакура захлебывается воздухом при одном только воспоминании о том, как в темноте страшно одной. Обида бьет в голову. — Я хотела… хотела помочь. Если вы тут умрете, то… что делать? Я не хочу. Мне страшно, — она изредка сбивается, выплескивая на него свой собственный страх. — Вы… вы… если бы не вы, я бы уже сошла с ума. Сакура запрокидывает голову еще выше, чувствуя, как пальцы на затылке разжимаются. Ей без разницы. Ей сейчас — беззвучно плакать от обиды, ждать, когда сбросят с колен. Губы разъедает соль. Беззвучные всхлипы дерут легкие, заставляя тело чуть вздрагивать. Сакура слышит глухой стук собственного сердца в ушах — эхом. — Чуть что, — Мадара до отвращения невозмутим, — и в слезы. Ладонь врезается ему в грудную клетку — Сакура бьет от всей души. Это уже, наверное, истерика. Ее трясет от непонятно чего — то ли злость, то ли чувство неизвестного впереди, то ли иррациональная обида. Сакура бьет еще раз, уже кулаком, уже не в грудь, а в плечо. Третий раз не удается. В третий раз ее просто скручивают. Собранные в хвост длинные волосы наматывают на кулак, оттягивают назад. Сакура вскрикивает, дергаясь, и пытается вырваться. Сухие жадные губы вжимаются в ее. Горячий язык скользит по ровному ряду зубов, ломает сопротивление. Мадара Учиха целует ее грубо, будто небрежно, и натягивает волосы так, что голова запрокидывается сама собой. Сакура хныкает ему в губы жалобно, пытается оцарапать плечи, но ногти увязают в ткани куртки. Темнота перед глазами теплая, не страшная. Волосы уже ничто не удерживает. Сопротивление исчезает. Она поддается, льнет к его груди, гладит пальцами широкие сильные плечи, роняет слезы. Голова отключается — зачем ей критически мыслить? Сакуре ведь тепло, безумно хорошо и совсем не страшно. Пальцы гладят покрывшуюся мурашками кожу на талии, скользят выше. Ладонь накрывает пространство между лопатками. Сакура стонет прямо в поцелуй, вжимаясь в Мадару. Бедра сводит судорогой. И поцелуй разрывается. К этому еще надо привыкнуть. Она дышит прерывисто, удивленно округляет глаза и хочет спросить, что же пошло не так. — А теперь ты успокоишься и попытаешься заснуть, — вкрадчиво шепчет Мадара ей в висок. — Но… — Сакура растерянно облизывает припухшие губы. — Но… — Когда нас все-таки отсюда вытащат, — его рука обхватывает ее плечи, — то продолжим. Если, конечно, ты не поймешь, что совершаешь ошибку, — он усмехается. — Спи. Сакура нервно хмурится, но возмущаться не осмеливается. Она опускает голову ему на правое плечо и смеживает веки. Язык покалывает от желания опровергнуть предпоследнюю его фразу. — Это не ошибка, — бормочет она, неловко обнимая его за шею для большей устойчивости. Учиха Мадара тяжело и скептически усмехается. Его правая ладонь машинально гладит худое плечо Сакуры, посылает мурашки по всему телу даже через тройной слой одежды. Ей тревожно от его температуры и спать из-за этого очень не по себе. Но звук чужого сердцебиения убаюкивает сам собой. Тело расслабляется, а глаза упрямо слипаются. Сакура медленно проваливается в теплую уютную дрему, чувствуя себя в полной безопасности. Темноты можно не бояться, когда между ней и тобой есть Учиха Мадара. Какой-то странный шум пробивает ее спокойный сон, заставляет открыть глаза в почти-панике. Сакура вздрагивает, поднимает голову с плеча Мадары и вертит ей, будто может что-то увидеть. Это похоже на… …голоса? — Мы здесь. Помогите нам, — гремит над головой твердо Мадара. Эхо подхватывает звук и уносит ввысь, под беспросветно темные своды. Сакура всхлипывает, зажимая рот руками. Обхватывает шею Учихи обеими руками, дает слезам счастья волю. Ни следа от сонливости не остается. Горячее облегчение идет волной от кончиков пальцев и до самой макушки. Сакура плачет во весь голос, цепляется за Мадару и слышит, как снаружи шумят люди. Начинают разбирать завал. У нее нет слов, нет ощущений и нет вообще ничего, кроме чистой эйфории в голове. — Мы что, будем жить? — глотая соленые слезы, неверяще спрашивает Сакура. Дыхание сразу же сбивается. — Будем, — усмехается Мадара и гладит ее затылок, осторожно надавливает. Сакура не поддается. В ее крови для полного счастья не хватает чего-то еще. — Вы обещали продолжить, — она задирает голову и тянется вперед, к чужим губам. — Никаких ошибок. Разве это — ошибка? Слезы утихают, как только горячая шершавая полуулыбка соприкасается с ее собственной, почти сумасшедшей. Горячая ладонь снова на ее затылке, только подталкивает вперед. Сакура закрывает глаза, чувствуя, как его твердые губы улыбаются даже сквозь поцелуй. Разве это — ошибка?