Она любила чай с брусникой

       Она любила чай с брусникой и теплоту. Ей не важны были слова, нужны были поступки. Воспитывалась в скромной интеллигентной семье, с детства полюбила книжки и разбиралась в технике, с улыбкой посматривая на пальцы, быстро печатающие очередной реферат или взламывающие какой-нибудь сайт. Глаза всегда горели, а улыбка мелькала на губах, в ней было слишком много чистоты и справедливости. Сильная маленькая девчушка, сломать которую никто не мог, даже вся борьба, развернувшаяся в школе, не сгубила ту отчаянную смелость. Умненькая отличница была слишком искренней и настоящей, такого конца точно не заслуживала. Его девочка любила вечер и чай с брусникой, маленькими ладошками прижимая объемную кружку к себе.        Единственное, что осталось от неё — потрепанная фотография, где запечатлена широкая улыбка и сияющий взор. Сука, даже невозможно сказать о ней в прошедшем времени, а ведь прошло уже три года, три гребаных года. Даже сейчас, сжимая в руках изображение, шатен с горечью проводил рукой по нежному личику, чувствуя, как пружина казенной кровати впивается в спину, заставляя ухмыляться. Некогда всемогущий сотрудник фармацевтической компании, созданной фашистами, стал обычным заключённым, обитающим среди убийц. В этой камере царила сырость и обречённость, смешанная с жёсткостью, его, Вадима, никто не трогал, стараясь держаться подальше от холодного и образованного преступника, ледяная усмешка которого страшила, во взгляде кофейных глаз ни осталось ничего живого, даже незаконная игра в карты по вечерам не вызывала хоть грамма эмоций. Уварова предпочитали остерегаться, лишний раз не заговаривая с ним на какие-то личные темы, он, казалось, был так далёк от всего этого мира, иногда «соседи» перешёптывались, смотря на отвернувшего к стене спортсмена, но пару фраз хватало, чтобы завершить непонятные переговоры. Боксёр не показывал ни превосходства, ни важности, ограничивался несколькими словами, отвечая на тот или иной вопрос сокамерников, на общий стол ставил передачи, приходившие от давнего врага, директора того чертового пансиона, литератор всю жизнь играл по правилам чудесного добродетеля, всё в нем было правильным и хорошим. Обитатели мрачного помещения в знак благодарности кивали, получая в ответ лишь равнодушный взор и взмах руки. Бывший учитель с точностью признавал, что в его жизни всё гнилое, остались лишь воспоминания о той, которая так любила чай с брусникой.        Доверчивость и наивность сгубили её, она с лёгкостью записала в друзья врага, внучка немки, а после тот пристрелил девушку, уж слишком был затуманен флаконом со старыми духами. Кузнецова прощальный взор изумрудных глаз подарила фашистскому отродью, вспоминая того, кто заваривал ей чай с брусникой, кутая в тёплый плед, а утром целуя в макушку и отправляя на очередные «великие» дела, повторял, что положительных героев здесь не бывает и верить никому нельзя. Лёгкий кивок и почти невесомый поцелуй растворяли и его, и её.        Сжимая фотокарточку в руках, мужчина ухмыльнулся, вспоминая бархат кожи, тихий голос и заливистый смех. Его Кузнецова была не такой, как все. Вновь горечь. Сука, невыносимо. Ничего не хотелось, лишь только услышать такое родное «Вадим, я люблю тебя», на что тот обычно качал головой, проводя широкой рукой по её волосам и повторяя, что так нельзя. Твою мать, но почему она, почему не остальные, почему именно Вика? Тварь! Какая же мразь! Внешне физрук оставался спокойным, а внутри всё бурлило! Сдохни, Барышников, поплатись за Кузнецову! Ненавидел? Ненавидел сученыша!        Ведь она любила чай с брусникой и его объятия, в которых была маленьким бельчонком, а большой и грозный медведь сжимал стан, отправляя её спать и ругаясь, когда та мешала планам нацистов. Сука, чтобы все подохли, всё из-за безумных дел чертовой «Ingrid». Твари, твари, твари. Больно, очень больно!        Чай с брусникой, её чай, её кружка и её глотки. Широкий свитер и растрёпанные кудри, аромат сигарет и его одеколона, жаркие губы и умопомрачительное наслаждение, захлестнувшие эмоции и шёпот. Каким родным это было, даже кисловатый брусничный чай, её напиток. Губы почти брусничного цвета и любимые мятные пряники, которые можно было достать только у строгого завхоза. Её любимое, всё важное.        От мыслей неожиданно отвлёк хриплый голос одного из заключённых, с которым Уваров более или менее общался:        — Юрьевич, у тебя всё нормально? — суровым тоном поинтересовался он, заставив спортсмена обернуться и принять сидячее положение, сухой кивок и неживой взгляд не успокоили товарища по несчастью, невольно взор упал на фотографию симпатичной девушки, такой улыбки жестокий убийца не встречал, слишком много настоящего в ней было. — Твоя? — спросил темноволосый преступник, переводя изумлённый взор на собеседника.        — Моя, — ответил тот, поглядывая на его Кузнецову.        — Ждёт тебя, наверное? — с долей зависти полюбопытствовал сосед, хотя раньше таких вопросов не задавал, а в этой юной девчонке он сумел увидеть что-то живое и бурлящее.        — Нет, — оборвал его Вадим, услышав поникший и разочарованный вздох, видимо, его «коллега» решил, что всё одинаково. — Она мертва, — ледяным тоном заключил он, замечая несколько пар любопытных глаз, зачинщик диалогов ничего не сказал, лишь подал невзрачную кружку, наполненную холодным крепким чаем, и отошёл, всё ещё чувствуя непонятый осадок.        Шатен с горечью посмотрел на фотографию, после на напиток, вспоминая вечера, когда он приходил с завалов, а потом появлялась его Кузнецова, греясь в его медвежьей хватке и брусничным чаем. Она любила брусничный чай и его шёпот, смешанный с насмешкой. Позволяла стягивать уютный пуловер, гладить по плечу и закусывать губу, унося в царство резких поцелуев. Барышников отнял её, Вику. Сука, какая же сука. Подохни, прошу!        Отпивая жидкость и чуть морщась, бывший учитель вспомнил, как любимая брюнетка пила чай с брусникой, смеясь над его колкостями и до последнего веря в то, что он всех спасёт. Уваров и спас всех, кроме неё. Сука. Не смог уберечь девчонку, позволив гаденышу пристрелить её, теперь он знал, что фашисткое отродье за всё ответят, а его Раубер сдохнет в одиночной камере, загниет. «Ingrid» разрушена, но какой ценой… Тварь!        Его Кузнецова любила чай с брусникой и его футболки, от которых пахло тяжёлым одеколоном, еще крепкие руки и насмешливую улыбку, смешанную с превосходством. От неё остались только фотография и воспоминания, а от него — оболочка, в которой нет ничего живого. Сейчас бы мужчина всё отдал за чай с брусникой и признание в любви. Увы, не было ни машины времени, ни волшебства. Жизнь окончена, а небо в клеточку вместе с соратниками стало просто дополнением к самому главному наказанию. Эту фотографию он сбережёт, как и её любовь к чаю с брусникой… Хотя, может дело было не в чае, а в нем, кого любила? Гадать уже поздно, лишь остался её образ — широкий пуловер, обнаженное плечо и чай с брусникой. Конец, твари, поплатитесь.

Она любила чай с брусникой и… его…