Останься со мной

***

«Тройной аксель, отличная высота! Дальше четверной сальхов… Пока он отлично справляется!» — только и отдаются гулом в ушах восторженные голоса комментаторов. Трибуны гудят так сильно, что, кажется, даже заглушают звуки музыки, но он знает её наизусть до малейших деталей, ведь она посвящена ему, человеку, внезапно ставшим центром его вселенной, который в настоящий момент с замиранием сердца следит за каждым движением ученика, улавливая все чувства, рвущиеся наружу. Дыхание перехватывает, даже выносливости Юри не хватает, особенно, когда все мысли только о… не о том, о чём нужно. Как же хочется увидеть его восхищённый взгляд. Прямо сейчас. «Четверной, а затем тройной тулуп. Он это сделал! Первая часть успешно пройдена!» — картинка в глазах немного двоится, но юноша продолжает плавно катиться по льду, не обращая на это внимания, как и на необъяснимую дрожь в руках.

Главное не оступиться.

— Эта свинья!.. — Плисецкий раздражённо цыкает, сжимая руки в кулаки и разворачиваясь, уходит с трибуны, оставляя Якова с Барановской, которая ещё долго смотрит ему вслед, пытаясь понять причину его неподдельной злости. Зависть? Ревность? Соперничество? Неужели, он так сильно не верит в свои силы? — Что же ты скрываешь, Юра?.. — Фельцман удивлённо поглядывает то на пустое место, где сидел российский фигурист, то на Лилию, задумчиво наблюдающую за выступлением японца. Вторая половина программы, в ней больше всего сложных прыжков. Юри рвано вдыхает воздух, стараясь перевести дыхание, однако, мелодия подгоняет — ещё пара секунд и… Нужно прыгать. Соберись! «Тройной аксель, превосходно! Такими темпами у Кацуки есть шанс забрать золото», — отовсюду раздаются слова поддержки, кажется, его и впрямь полюбили, невзирая на то, что этот парень забрал самого лучшего фигуриста в истории — Виктора Никифорова.

Я хочу выиграть для тебя, Виктор!

На секунду прикрывает глаза, по инерции выполняя дорожку шагов. За ней следует то, что требует бо́льшего внимания — комбинация — четверной, двойной тулуп, затем четверной сальхов, тройной флип — то, что так долго не выходило на тренировках, то, чего он боится. Проиграть. Не быть достойным Виктора. Как же ему сейчас нужен этот взгляд Никифорова, который заставит двигаться дальше, несмотря ни на что. «Четверной флип, он сделал это!» — последний прыжок во второй половине. Теперь, осталось ждать результатов произвольной программы. Сердце бешено стучит в ушах, приглушая остальные звуки. Юри падает на колени, прислоняясь лбом ко льду. Голова понемногу охлаждается, и мысли приходят в своё обычное состояние, вновь врезаясь в сознание. Ноги всё ещё дрожат, но ему пора уходить. Уходить навсегда. Когда вся эта глупость успела произойти? Как он мог сказать Виктору те слова, связанные с его, нет, их будущим? Если подумать, это было только вчера, а ощущение такое, будто он до сих пор стоит там, не веря в свой успех. «Побил мировой рекорд Никифорова!» — неужели, эти обрывки фраз будут всплывать в памяти до конца дней? — Уж лучше увольте, — бормочет себе под нос Кацуки, сильнее закутываясь в тёплое одеялко. Всё тело ноет, мышцы тянет, сил не хватает даже на то, чтобы банально подняться с кровати. Докатился. Японец утыкается носом в подушку, вновь невольно задумываясь о будущем. — Всё равно я не занял первое место… Виктор… — расстроился? разозлился? — Что же он почувствовал на самом деле? Никифоров всегда являл собою личность скрытную, пусть губы его и расцветали в улыбке каждый день, но Юри был почти полностью убеждён в том, что за этой улыбкой должно скрываться нечто недоступное. Там и есть настоящий Виктор. И только Кацуки может узнать его настолько близко. Вот только нужно очень постараться не убить в нём дух соперничества, который всё больше угасает с каждым соревнованием Юри, где он присутствует в качестве тренера. — Решено! — японец практически подскакивает на кровати, радуясь гениальной идее. Но в следующую секунду немного остывает по двум причинам: во-первых, приходится вновь сжаться в комочек, подобно кошке, потому как мышцы мгновенно напоминают о недавнем напряжении; во-вторых, неизвестно, как воспримет это сам Никифоров, ведь… — Что, кацудон, совсем выдохся? — дверь в комнату с грохотом ударяется о стенку, и в проёме показывается наглый подросток. — Неужто силёнок нет даже встать с кровати? — Плисецкий переступает порог, приближаясь к чужой кровати. — Не думал, что ты такой сла… — Поздравляю с победой, — Юрио удивлённо замолкает, в недоумении смотря на фигуриста. На какие-то секунды в воздухе повисает тишина, для полноты картины светловосолому осталось только рот раскрыть. — Спасибо… — смущённо прячет глаза, не зная толком, как реагировать на подобного рода слова. Теперь в голове юноши исчезли все мысли о том, что Юри слабак, раз даже не может встать после соревнований. «Этот японец и впрямь чересчур добрый… Неудивительно, что Виктора к нему тянет…» — Только не смей тут долго лежать, иначе Виктор может изменить своё решение насчёт тебя, — оставив последнее слово за собой, Плисецкий уходит, пряча предательский румянец на щеках. Юрий идёт быстрым шагом, потирая рукой переносицу: «Почему с ним всегда так?..» Щёки до сих пор горят так, что хочется приложить к ним лёд. Вперёд юноша почти не смотрит, надеясь никого не встретить по дороге и не встретиться носом со стенкой. Это всё, что нужно для счастья в жизни. Но нет. Судьба играет по своим правилам. — Юра? — Виктор удивлённо замирает на пару секунд, а потом с улыбкой на лице взъерошивает волосы на его голове, отмечая про себя необычный для Плисецкого румянец. — Ты откуда? — От Кацуки, — отводит взгляд, заранее предугадывая реакцию Никифорова. — Если честно, ему стоит отдохнуть… немного, — фигурист проходит мимо тренера, скрываясь за поворотом. — Побыть одному, значит, — Виктор разворачивается, резко меняя свои планы навестить серебряного медалиста.

***

Утро наступает слишком преждевременно, слишком не вовремя. Довольно странно вот так говорить это, но для Юри это действительно так. Как бы ему ни хотелось отдохнуть от всех и, наконец, заставить тело нормально функционировать, вышло это плоховато хотя только потому, что парень не спал добрую половину ночи, мучаясь бессонницей. Мысли растекались, словно вода, не давали заснуть, навязчиво встревая в полуспящее сознание. Почему Виктор не зашёл к нему? Кацуки ведь не видел его с самого соревнования, после которого Никифоров минут пять проговорил с Яковом, а затем отправил японского фигуриста отдыхать, обещая тоже долго не задерживаться, чтобы через день начать тренироваться с новой силой. Новые испытания не за горами, и совсем не факт, что на этот раз Юри вернётся с золотой медалью. — Только заснул… — протирает глаза руками, медленно просыпаясь, и встаёт с кровати. Голова какая-то тяжёлая и, честно говоря, его это практически не удивляет — провести целую ночь в бессмысленных раздумьях — пожалуй, любой будет страдать от головных болей. Смотрит на часы, поправляя задравшуюся во время сна майку — 8:20. Времени — вагон с тележкой. Тренировка должна начаться примерно в 10, вот только вопрос: чем себя занять? Юри быстро собирается, надевая обычный спортивный костюм для каждодневной тренировки, отправляясь в спорткомплекс. Проходя комнату Никифорова, он было заглядывает внутрь, убеждаясь, что его тренер ещё спит и в ближайшее время не собирается просыпаться. Идёт дальше, по длинному коридору, искренне надеясь, что вход в здание будет открыт. На улице понемногу начинает теплеть, хотя ночной морозец ещё не до конца выветрился из воздуха. Юри ёжится от холодка, пробежавшего по коже — в следующий раз стоит надеть что-то более согревающее, а не тонкую спортивку. Но её ведь подарил Виктор, когда стал его тренером. Погода подстёгивает идти быстрее, что ему только на руку — будет больше времени потренироваться без Виктора и подумать над своими мыслями, благодаря которым ночь прошла, будто её и не было. Авось, получится хоть с чем-нибудь разобраться. Дверь поддаётся легко, и парень вздыхает с облегчением — всё же был большой шанс прийти к закрытому входу. Внутри тоже не так тепло, как кажется на первый взгляд, поэтому Юри с некой примесью удивления оглядывает просторное помещение, думая, откуда может задувать холодный ветер, но так и не находит ни одного открытого нараспашку окна, поэтому быстро забрасывает эту затею. Фигурист крутит головой во все стороны, при этом чувствуя себя немного сумасшедшим, но всё равно хочет понять, что с этим днём не так: чересчур холодно, как будто время быстро перетекло куда-то в середину ноября; к тому же, с освещением тоже какие-то проблемы, кажется несколько ламп вообще не горят. Кацуки в очередной раз ёжится от холода, переступая с ноги на ногу и потирая ладонями плечи, дабы стало хоть чуть-чуть потеплее. Времени в обрез. Заниматься в холоде, не хочется, все мысли убегают к горячим источникам, возвращаясь к первой встрече с Никифоровым. — Т-Только не об этом… — Юри хлопает себя по щекам, буквально выбегая на лёд, и начинает заниматься в куртке. Стоит только немного прокатиться, как-то предложение Виктора на горячих источниках вылетает из головы, заменяясь выступлением на финале Гран-При, что, наверное, также вариант не самый хороший; но, как говорится, из двух зол выбирай меньшее. Недолго думая, юноша начинает повторять старую программу, решая оттачивать навыки прыжков. Мышцы до сих пор противятся даже самой мысли о тренировке, стараясь всячески насолить молодому спортсмену. В какой-то момент Юри приходится остановиться из-за икроножных мышц, которые сокращаются не в меру сильно, вызывая жуткие судороги. Пока юноша стоит, взявшись за конёк, и растягивает мышцы, в голове возникает мысль о том, что ему больше не жарко. И уже через пару секунд куртка оказывается перекинутой через бортик, температурный градус тренировок накаляется и в ней становится чересчур жарко. Тройной тулуп — «Виктор наверняка скажет искать песню для следующих соревнований… Что же мне ему сказать?», тройной аксель — «примет ли он то, что ему лучше не тратить на меня время, а вернуться в спорт?» Четверной сальхов — «придётся рискнуть». Приземление выходит не таким плавным, как хотелось бы, и он вспоминает, как в тот день просил Плисецкого научить его, как краснел и бледнел, наблюдая за тем, как меняется выражение лица 'русской феи', становясь из злого ошарашенно-удивлённым такой просьбой. Кацуки тоже не ожидал, что когда-нибудь скажет что-то подобное, да и кому? Юрио? В тот момент казалось, что всё это сон, ведь такого просто не может быть, чтобы блондин так взял и пошёл показывать, как делается четверной сальхов! Забавно вот так это вспоминать по прошествию пары месяцев, вспоминать и вновь краснеть от смущения… Кацуки плавно подкатывается к бортику, держась за него руками, и часто-часто дышит, вытирая со лба капельки пота. «Нужно взять передышку, иначе после следующего прыжка меня можно будет отдирать ото льда по косточке». Внезапно коньки, будто сами по себе, откатываются назад, и Юри не сразу понимает, что служит тому причиной. Пару секунд он ничего не понимает, удивлённо вперив взгляд в бортик — «кажется, я не отталкивался от него…» Чья-то проворная ручка ложится на талию, резко сокращая расстояние между телами, а над ухом раздаётся горячий шёпот: — Кто разрешил оставить мою тренерскую карьеру позади? Юри вздрагивает, машинально откатываясь назад, но только оказывается ближе к Никифорову, вызывая у того хищную улыбку. Мужчина не брезгует воспользоваться шансом и зарывается носом в тёмные пряди, чувствуя, казалось, невымывающийся запах лаванды. Кацуки ёрзает, пытаясь выбраться, но руки фигуриста, а ныне тренера, лишь сильнее сжимаются вокруг тела. — В-Виктор, я просто… — слова упорно не хотят складываться в предложения, и японец не может даже нормально оправдаться. Кажется, этот момент ещё долго будет прокручиваться в голове… Щёки предательски заливает румянец, который не укрывается от взгляда Виктора, когда он разворачивает юношу к себе лицом, всё ещё не выпуская из объятий. Кацуки пытается выбраться, чтобы хоть немного увеличить дистанцию, ведь… Виктор не может быть таким сильным! — Это обижает меня, как твоего тренера, — делает плаксивое выражение лица, опуская глаза вниз, часто моргая и, наконец, прикусывая губу, словно пытается сдержать слёзы. И, стоит признать, этот дешёвый номер работает — Юри действительно начинает чувствовать себя виноватым, забывая о том, в каком положении находится. — Прости… Я хотел с тобой поговорить, — голос немного дрожит, выдавая всё волнение, которое юноша пытается скрыть. Никифоров наклоняется, прижимаясь щекой к его груди, и трётся о неё, как котёнок. — В-Виктор! — Кацуки закрывает лицо ладонями, чувствуя, как кожа под ними начинает гореть. «Боже, как стыдно! А ведь ещё месяцев семь назад он даже не подозревал о моём существовании!..» — О чём? — делает невинное лицо, не отстраняясь, а лишь устремляя на него кошачий взгляд. — О твоей карьере, — всё ещё не отнимает рук от лица. — Ты не можешь быть моим… — как же хочется остановиться на этом моменте, заканчивая этими словами. — Тренером, ведь иначе никогда больше не сможешь вернуться на лёд. Фигурист молчит, и Юри не сдерживается, убирая руки от лица. Выражение его лица становится серьёзным: — Это то, что ты хотел мне сказать? — ещё секунда и он расцепит пальцы за спиной брюнета, тяжело вздохнёт, опустит глаза, скрывая слёзы обиды, и уйдёт. Навсегда. Сердце будет рваться на сотни мелких кусочков в желании обернуться, взглянуть ещё хоть раз в эти глаза, но мужчина лишь сильнее сожмёт кулаки и ускорит шаг. Так будет закончена их история. — Хочешь, чтобы я перестал тренировать тебя? Юри находится в прострации, не понимая, где реальность, а где плод его фантазии. Виктор до сих пор здесь? Всё ещё не разрушено? Он до сих пор чувствует тепло чужих рук? — Нет… — секунды сыпятся сквозь пальцы, сердце уже давно знает ответ, но он не может произнести это, как бы банально ни звучало. В какой-то момент сказать слово становится… Поздно? — Нет, нет! Ты… Всё не так понял. Я хочу, чтобы мы выступали на соревнованиях вместе. Всегда вместе! — прижимается к Виктору, стискивая его в объятиях. В уголках глаз медленно скапливаются слёзы, поэтому юноша старается чаще моргать; он просто не вынесет, если таким его увидит Никифоров, который тут же, утыкается носом в его шею, облегчённо выдыхая и замечая, как юноша вздрагивает от горячего дыхания. Тепло находящегося рядом человека достаточно быстро успокаивает Кацуки, ещё минуту назад считавшего, что это конец всему. Виктор чувствует, насколько сильно бьётся его сердце, и только сильнее прижимает к себе. В какую-то секунду даже кажется, что он может ощутить весь путь, который совершает обогащённая кислородом кровь по организму; даже еле заметно улыбается, осознавая, что именно он вызвал у фигуриста такую реакцию. Сколько проходит времени, пока они вот так стоят, не думая ни о чём, кроме ритма сердец, бьющихся в унисон, никто не знает. Хочется просто остановиться, заставить время застыть навсегда на этой минуте, чтобы в душе остался этот крохотный, но такой дорогой фрагмент, потерять который будет стоить всей жизни. Всего прошлого будто и вовсе не существовало, не было тех дней, когда они не знали друг друга. Это ли называется любовью?

Если да, то я готов умереть ради того, чтобы это чувство существовало вечно.

— Юри, — подцепляет пальцами его подбородок, заставляя смотреть в глаза. Взгляд притягивают его губы, которые ежедневно подвергаются ужасной пытке в порывах стресса, вследствие чего зачастую приобретают алый оттенок. От волнения японец начинает кусать их, не смотря ему в глаза, в которых уже вовсю разливается огонь. Один, два, три… На четвёртый счёт терпение Виктора с треском лопается, и он резко впивается в горячие губы, не давая Кацуки отстраниться. Юноша мычит, шокированный таким поведением, и упирается руками в плечи Никифорова, пытаясь создать таким образом хоть какую-то незначительную преграду, и делает несколько шагов назад. Виктор же, придвигается всё ближе, и вскоре японец оказывается зажатым между фигуристом и бортиком. Мужчина вжимается в Юри, не оставляя между разгорячёнными телами ни одного свободного миллиметра. Кладёт руки на затылок Кацуки, зарываясь пальцами в шелковистые пряди, и углубляет поцелуй, проникая языком вглубь чужого рта. Воздуха Юри катастрофически не хватает, из-за чего он всё ещё не оставляет попыток выбраться, хотя, пожалуй, ему придётся принять факт того, что с Виктором ему в силе не тягаться. Сознание с каждой секундой всё дальше уплывает, не оставляя за собой ни одной лишней мысли; ноги подкашиваются, и юноше приходится опереться одной рукой о бортик, чтобы окончательно не потерять связь с реальностью. Всего на одну долю секунды Виктор разрывает поцелуй, давая ему возможность сделать глоток воздуха, а затем вновь сплетает их языки в томительном вальсе. Кацуки изо всех сил старается сопротивляться, не допуская мысли о том, что между ними могут быть такие отношения, однако, стоит Виктору прикусить его нижнюю губу, слегка оттягивая, как остатки контроля летят к чертям и варятся в их компоте. Юри тянется к нему за новым поцелуем, но светловолосый отстраняется, довольно ухмыльнувшись. Результат не заставил себя долго ждать — ещё пара поцелуев и парень свихнётся от близости. Рука ложится на плечо фигуриста, создавая преграду, так что теперь, при всём желании, японец не дотянется до вожделенных губ и не получит поцелуй. Пока не разрешит Виктор. Пальцами другой руки мягко и почти невесомо касается раскрасневшихся щёк, поглаживая нежную кожу. Наблюдать за Юри, теперь представляется наивысшей наградой, потому как, стоит только взглянуть на эти подёрнутые дымкой карие глаза, на это смущение, на эту податливость и в то же время непокорность, как возбуждение накрывает с головой, открывая внутри новые грани самоконтроля и доводя до исступления. — Ты весь горишь, — говорит шёпотом, смакуя каждое слово. Кацуки вздрагивает, стараясь отвести взгляд, и на этот раз он позволяет это сделать. Но только сейчас. Вжимается носом в его шею, жадно вдыхая знакомый запах, от которого перед глазами расплываются чёрные пятна; ведёт дорожку вниз, плавно добираясь до выпирающих ключиц и резко впивается в бледную кожу зубами, заставляя Юри вскрикнуть, запрокидывая назад голову, стискивая чужую куртку в руках, и забиться под ним. Ему нравится такая реакция — это как наркотик — хочется вдвойне больше. Виктор не ослабляет хватку, даже чуть оттягивает кожу, словно хочет оторвать кусочек себе на память. Затем неохотно отстраняется, мазнув несколько раз языком по ране, и любуется своей работой. Парень всё ещё дрожит, цепляясь за его плечи руками, чувствуя, как земля уходит из-под ног. На языке остаётся привкус крови, да и по губам стекает тонкая струйка слюны, перемешанная с кровью и приобретшая алый оттенок, пачкает светлую спортивку фигуриста, но сейчас никому до того нет дела. Юри хнычет, утыкаясь носом в плечо Виктора. Последний же, видя состояние ученика, успокаивающими движениями начинает поглаживать его спину, сильнее прижимая к себе. Затем аккуратно пробирается пальцами под футболку Кацуки, но даже такой, казалось бы невинный жест, заставляет юношу вскрикнуть так, словно от удара током. Плавно проводит подушечками пальцев по позвоночнику, бокам, и неторопливо спускается на бёдра. — Постой, Викто… ммм… — голос предательски надрывается, как только светловолосый один раз двигает бёдрами ему навстречу, упираясь в него своим стояком. Юри в очередной раз краснеет, хотя, казалось бы, больше некуда. — Я больше не могу… — говорит на последнем дыхании, обжигая нежную кожу за ушком. Кацуки теряется в ощущениях, не зная, как поступить. С одной стороны, хочется поддаться порыву, но… Да к чёрту все эти 'но'! Виктор тянет его за руку, призывая следовать за ним; быстро ведёт, временами сильнее сжимая чужое запястье и оглядываясь, чтобы увидеть его раскрасневшееся лицо. Юри будто вообще ничего не видит, шагая за ним, как слепой котёнок, целиком и полностью доверяясь Никифорову. Не успевает юноша и глазом моргнуть, как они оказываются в раздевалке, где он впервые встретил Плисецкого после неудачных соревнований. Сильные руки прижимают к одному из шкафчиком, преграждая путь, хотя, вряд ли он сможет сбежать, даже если бы и пожелал. Виктор целует его, придерживая руками за щёки, всё ещё в страхе, что Кацуки его бросит в решающий момент. Но Юри впивается в его губы, с силой прикусывая до крови, и не отстраняется до тех пор, пока голова не начинает кружиться от нехватки кислорода. Руками блуждает по телу российского фигуриста, с трудом отыскивая молнию его спортивной куртки и резко дёргая её вниз. Она нехотя поддаётся, и вскоре уже валяется на полу. Чтобы снять мешающуюся футболку нужно отпустить его. «Нет!» — сознание не хочет с этим мириться, поэтому Юри, немного раздражённо вздыхая, ведёт рукой вниз, останавливаясь на уровне брюк, замирая в неуверенности. Но Виктору определённо нравятся его действия, он быстро дёргает молнию вниз, спуская брюки на пол, и перешагивает через них, откидывая в сторону. Затем, всё же решает остановить ненасытного парня, кусая в то же место, что и в прошлый раз. Кацуки впивается ногтями в его спину, но не кричит, стискивая зубы, и мычит от переполняющих его чувств боли и странного удовлетворения. Отвлечённый на боль в районе ключиц, парень не замечает, как Виктор ловко справляется с его штанами, касаясь кончиками пальцев оголённой плоти. Глаза широко распахиваются, а рот приоткрывается в немом возгласе; Юри подаётся назад, больно ударяясь головой о шкафчик, и шипит, думая потереть ушибленное место, но Никифоров одним касанием выбивает все мысли из юношеской головы. Мужчина тягуче-медленно касается головки, растягивая белёсую ниточку смазки, а потом, складывая пальцы в своеобразное кольцо, опускает на его член, начиная плавные движения. Юри стонет в голос, не имея больше сил сдерживаться, и сам толкается в чужую руку. Ещё парочка движений и… Виктор вовремя убирает руку, не давая ему кончить, на что получает недовольно-раздражённый вздох и видит всепоглощающий огонь в карих глазах. — Пока нельзя, — подносит пальцы ко рту Кацуки, вынуждая вобрать их и тщательно посасывать, обильно смачивая слюной. Юри так смотрит на него, что мужчина готов кончить от одного этого взгляда, поэтому довольно резко выдёргивает пальцы, приставляя к сжатому колечку мышц и понемногу проникая внутрь. Юри прикусывает губу, испытывая не самые приятные ощущения. Никифоров старается сделать всё как можно приятнее, постепенно растягивая мышцы и своё терпение заодно. Собственное возбуждение уже становится болезненным и почти невыносимым, что хочется рыдать. Поэтому, как только Юри сладко стонет, почувствовав что-то новое, он убирает руку. — Обхвати меня ногами, — произносит хриплым голосом так, что японец, не медля, выполняет просьбу-приказ, и светловолосый тут же заменяет пальцы на член, резко толкаясь и входя наполовину. Самое первое ощущение — острая нехватка воздуха, словно он в один миг, по щелчку, закончился. Следом приходит боль, заставляющая нахмурить брови и зажмуриться; затем — полная изоляция от окружающих звуков. Абсолютная тишина на пару секунд. Пальцы сжимаются на спине Никифорова, а из горла рвётся крик, который Виктор еле успевает приглушить, целуя его и отвлекая от неприятных ощущений. Попутно делает ещё пару толчков, проникая до упора. Затем замирает, давая возможность привыкнуть. Кацуки начинает ёрзать, из-за чего тут же шипит, понимая, что слишком поторопился, однако, терпению русского фигуриста пришёл конец — теперь уже ничто не сможет заставить его остановиться. Со следующим толчком из юноши невольно вырывается стон, когда мужчина задевает простату. Заметив такую бурную реакцию, Виктор продолжает входить под тем же углом, то проникая до предела, то практически выходя из него. Кацуки теряет всякую связь с реальностью ещё с самых первых толчков, перед глазами периодически возникают чёрные пятна, что несомненно беспокоило бы его, не будь он в таком положении; слуховые органы обострены до предела, отчаянно хватая каждое слово, сказанное обжигающим полушёпотом, как за последний шанс уловить и запомнить Виктора таким. Растрёпанным, не в привычном спортивном костюме. Открытым, но только для него. — Ты так сжимаешь меня, — делает резкий толчок, входя на всю длину, и в тоже время прикусывает кончик чужого ушка, на секунду замирая. А затем, как только Юри действительно начинает думать, что ему дадут передышку, Виктор неожиданно ускоряет темп, начиная буквально вколачиваться в него. Кацуки хочет просить, умолять не входить так глубоко, но с губ слетают лишь стоны, перекрывая все его попытки. Ноги непроизвольно сильнее сжимаются на чужих бедрах, притягивая ближе, а руки вцепляются в спину, временами оставляя кровавые полосы. Дверца шкафа раздражающе скрипит, но остановиться ни один из них уже не может. — В-Виктор! — Кацуки кончает вслед за тренером, обессилено повисая в его объятиях. Никифоров же, сделав пару глотков воздуха, подхватывает его за талию, не давая осесть на пол; доводит до скамейки, сажает, а сам опускается перед ним на колени. — У меня к тебе есть одна просьба, — берёт его руки в свои, слегка сжимая, и смотрит прямо в глаза. — Останься со мной, Юри, я не выдержу твоего ухода, — в уголках глаз скапливаются слёзы, которые тут же начинают падать на щёки, а затем на пол, разбиваясь в дребезги. Никифоров опускает глаза, до него внезапно доходит смысл его поведения, и он стыдится этого — влюбляться в учеников — не в его правилах. В голове крутятся мысли о том, что Юри всё равно оставит его, как бы он ни просил. Это случится неизбежно. — Тогда, Виктор, у меня тоже есть к тебе просьба, — подцепляет его подбородок пальцами, заставляя поднять глаза. — Следующие соревнования мы проведём вместе, выступая на льду рядом.