Кольца и слезы

      «Первоначальную основу семейных отношений составляет брак»       Маринетт читает эти строки в учебнике по социологии уже не в первый раз за этот месяц. Этого предмета нет в ее специальности, и книга принадлежит не ей, а подруге, поступившей на журналиста. Маринетт просто следует его совету и развивается, читая не только современную литературу.       «Это полезно», ― говорил ей человек, который сейчас даже в ее сторону не смотрит, погрузившись в работу, и на это можно смотреть часами, но только этим она и занималась с тех пор, как пришла, то и дело докучая ему разговорами, а потом ей и вовсе стало скучно. Поэтому она забралась на диван и теперь читает учебник по социологии, которая пригодится ей в жизни (наверное?), укладывая подушки на ноги в подобии личной крепости. В его доме с отоплением плохо в холодное время года, поэтому они оба в свитерах, несмотря на работающий обогреватель: помещение, отведенное под ателье с элементами гостиной, достаточно большое, и разгоряченного электричеством металла не хватает, чтобы прогреть воздух.       «Брак — это исторически меняющаяся социальная форма отношений между женщиной и мужчиной, посредством которой общество упорядочивает и санкционирует их интимную жизнь, устанавливает супружеские, родительские и другие родственные права и обязанности»       «Лучший способ на весь мир прокричать, что ты спишь с этим мужиком, и не прослыть притом бескультурной и невоспитанной», ― говорила подруга, уже успевшая в свои двадцать и замужем побыть, и развестись, и разочароваться в этом всем напрочь. Она же вставляла много комментариев, читая этот раздел учебника, когда готовилась к сдаче. Маринетт тогда оставалось кивать болванчиком, не отрываясь от созерцания своего печального отражения в чашке чая.       «Как человек, проживший в полноценном браке почти пятнадцать лет, говорю тебе, что это всего лишь формальность, и она не стоит всей этой волокиты», ― слышала Маринетт от него, когда не в первый раз попробовала подвести разговор к этой теме. Он же пресекал ее на корню, иногда прямо говоря, что не хочет об этом даже думать. ― «Потом дольше разводиться. Поверь мне, по себе знаю».       Знает он, как же. А кольцо так и носит на безымянном пальце. Оно блестит желтым, отражая свет ночника, и бьет прямо в глаза. У Маринетт на золото вообще-то аллергия, от него кожа начинает чесаться. А от этого кольца еще и трясет немного. И глаза слезятся. Маринетт сама не знает, почему.       «Тебе разве мало того, что я тебя люблю?»       Нет, ей не мало. Ей даже много. И дело далеко не в том, что она поскорее хочет оказаться окольцованной, повиснуть у него на шее вместе с долгами, которые должен покрыть этот заказ, и пойти скорее делать детей (будто ему и с одним ребенком проблем было мало, и даже не в ее лице).       Маринетт смотрит на него краем глаза и вздыхает себе под нос.       Она любит Габриэля. Любит с тех пор, как переступила порог этого дома, будучи тринадцатилетней девчонкой, влюбленной в его сына (как ей казалось; в тринадцать лет вообще все кажется тем, чем на самом деле не является). Поняла только она это далеко не сразу, лишь перед окончанием лицея набравшись смелости, шагая в неизвестность, а до того делала все, чтобы он заметил. Училась краситься, училась вести себя как девушка, а не как девочка, училась одеваться соответствующе.       Только это было какой-то очень жалкой попыткой, потому что Маринетт со всей характерной для нее неуклюжестью в итоге навернулась на туфлях, попортила красивую новую одежду и в довершение к этому разрыдалась, как маленькая, отчего весь макияж потек. Габриэль по-доброму и с нежностью смеялся, очень мягко, обрабатывая ее ссадины антисептиком, а потом чинил ей юбку с блузой, создавая что-то совершенно невообразимое, пока она сидела в нижнем белье на этом самом диване, так же обложившись подушками, а еще укутавшись в ткань, которая была для нового заказа. Когда Адриан вернулся и застал эту неловкую картину, пришлось оправдываться и придумывать, что ей тут платье собираются новое шить. И Габриэль таки его пошил, правда, из другой ткани. Маринетт пыталась заплатить ему, но он денег не взял, в конце концов, она ведь из-за него пострадала. Она еще никогда в жизни так не краснела. Зато теперь знала, что ей за ее чувства ничего не будет.       Габриэль любит ее в ответ ничуть не меньше. Но штамп в паспорте так и стоит, а на левой руке поблескивает кольцо, только раздражая.       Он не любит говорить о своем браке и о жене. Адриан рассказывал, что мать в какой-то момент просто исчезла из их жизни, будто ее и не было никогда. Еще злился, так и не сумев ничего понять за прошедшие годы. Габриэль же вздыхал, будто знает куда больше, но ничего не говорил. Когда Адриану было пятнадцать, он собрал фотографии матери по всему дому в коробку с кладовой, а на вопрос отца, что он делает, вскипятился, высказал все, что накопилось, после чего пустым севшим голосом сказал: «Она нас бросила и уже сюда не вернется», ― и заплакал впервые за все время. Поэтому в доме нет никаких напоминаний об Эмили Агрест, кроме коробки с ее вещами в темной пыльной коморке и золотого обручального кольца.       Их разговоры об этом не приводили ни к чему хорошему, а однажды они и вовсе разругались и показалось, что это конец, потому что Габриэль в запале повысил голос и сказал сурово, каждое свое слово будто молоточком вдалбливая в ее несмышленую голову: «Ты потом пожалеешь, что вышла замуж так рано, что не реализовала себя, не нагулялась, тебе надоест, а хлопот с разводом не оберешься. Ты уйдешь. Поэтому давай без этого, пожалуйста, мне одного раза уже хватило». И на лице у него стояла гримаса боли.       В любой другой день у нее бы сжалось сердце, и тема оказалась бы закрыта с извинениями. А тогда внутри что-то лопнуло, и был громкий хлопок от двери, когда она вылетела из дома со словами, сказанными почти с мертвым спокойствием, что, может, тогда не стоит ждать этого момента. И действительно ушла, как он и предсказывал, хоть и по совсем другой причине. Потом, не вылезая из комнаты, рыдала в подушку с неделю, к ее концу уже успев пожалев обо всем этом.       Утром понедельника приперся Адриан с хмурым лицом, с вопросом, что она сделала с его отцом, и требованием это как-то решить или тоже из их жизни убираться, и Маринетт никогда не видела его таким серьезным. Она бежала со всех ног, а когда ей открыли дверь, кинулась в объятья, почти сшибая с ног, сбивчиво шепча извинения куда-то в грудь, обвив руками, сжимая рубашку на спине. И объятием пыталась сказать: «Вот она я, здесь. Я вернулась. Не отталкивай меня больше, пожалуйста».       И ответом ей было сказанное вслух такое тоскливое и запоздалое:       «Я не хочу, чтобы ты уходила»       Она и не хотела никогда, на самом деле.       «Брак — это юридически оформленный и добровольный союз женщины и мужчины, направленный на создание семьи и порождающий взаимные права и обязанности»       В конце концов, если он не хочет, то и пусть. Маринетт больше не хочет на него давить из-за каких-то своих собственных заморочек. У них все стабильно и гладко, у них полноценные отношения. До чужой болтовни по поводу встреч с женатым мужчиной давно нет никакого дела. Потому что другие люди ничего не знали, они не были к ним близки, так какое дело им до чужого мнения? Только родители немного недоверчиво все еще косятся, но это ничего, потому что у них на него вся информация в сейфе с важными документами, которая начинается точным временем рождения и заканчивается любимым кафе (куда они, кстати, иногда ходят вдвоем; там готовят очень вкусно, а все сотрудники знают Габриэля в лицо).       Однажды ее, мелкой еще совсем, похитили какие-то дилетанты, которых по горячим следам нашли быстро, и уже вечером она была дома. На родителей это, однако, повлияло достаточно, чтобы они начали следить за ней почти круглосуточно и проверять каждого из ее окружения (которое было небольшим как раз из-за подобного). Габриэль в этом плане исключением не стал, более того, к нему было приковано еще более пристальное внимание. Маринетт уверена, когда-нибудь это предвзятое отношение пройдет, потому что на него есть причины, а Габриэль не дает поводов.       ― Я надеюсь, твои родители в курсе, где ты, ― подает он голос, потирая переносицу, где отпечатались следы от очков. Габриэль звучит устало, что неудивительно: он на ногах с самого утра, привыкший спать мало и работать, не покладая рук.       Маринетт смотрит вместе с ним на часы. Маленькая стрелка остановилась на восьми и замерла, пока две другие начали новый отсчет.       ― Думаю, очевидно, что, раз завтра выходной, я буду у тебя, ― отвечает она, захлопывая книгу и откидываясь на спинку дивана.       ― То есть, ты им ничего не сказала? ― настороженность в чужом голосе заставляет цокнуть языком. Она терпеть не могла, когда он был таким серьезным.       ― Расслабься, ― Маринетт слышит, как скрипит ножками по полу стул. ― Просто попрошу забрать меня в десять, проблем возникнуть не должно.       Габриэль оказывается за диваном и нависает над ней, нагнувшись и сжав ладонях покрывало. Маринетт чувствует, как затекает шея и разжимаются челюсти, когда мышцы тянутся с напрягом.       ― В девять, ― говорит он просто, будто напоминание или совет, но это именно тот тон, что не терпит возражений.       ― В девять, ― со вздохом соглашается она, сдувая челку с глаз, а потом улыбкой приглашает его присесть, хлопая по месту рядом с собой и откладывая книгу с коленей.       Он улыбается ей в ответ, обходит диван и присаживается рядом. Маринетт тут же прячет лицо у него на плече, носом зарываясь в мягкий свитер, и думает о том, как же хорошо, что она учится на дизайнера одежды и родителям можно сказать, что ездила по учебным вопросам. Не то, чтобы кто-то ей сильно верил, а Габриэль на полном серьезе нагружает ее информацией и заставляет работать, раз она за этим пришла. Она думает, что он таким образом ей мстит, и не ошибается. В любом случае, с такой загруженностью отрадно иметь возможность провести время рядом с ним.       Маринетт видела его наброски и считает нечестным то, что его так никто и не заметил. Она пыталась уговорить его множество раз, говорила, что может найти нужных людей, пользуясь родительскими связями, но Габриэль усмехался лишь и говорил, что время ушло, а он не хочет злоупотреблять чужим доверием и тем более чего-то добиваться с помощью других. «Будет у меня своя компания, возьму тебя к себе работать», ― в таких случаях говорит она, и уже на это он отвечает: «Что ж, тогда буду ждать».       Она снимает с него очки, откладывает их на столик перед диваном и подушечкой большого пальца мажет по скуловому отростку, заглядывая в глаза и, кажется, светясь изнури, потому что Габриэль щурится и моргает несколько раз (а потом вспоминает, что это обычная реакция человека с плохим зрением).       ― Ты выглядишь таким усталым, ― замечает она вслух, пальцами зачесывая светлые волосы назад и разделяя на прядки. Взгляд цепляется за потемневшие круги под глазами с лопнувшими капиллярами, морщины, побледневшую и даже немного посеревшую кожу лица. ― Когда в последний раз на улице был?       Он только усмехается в ответ. Маринетт раздраженно цокает языком, хватая его за руку и разминая. Ее ладони чуть влажные и скользят по сухой коже.       ― Покончишь с этим заказом, и мы сразу пойдем куда-нибудь погулять, ― она нажимает на костяшки, оттягивает пальцы до хруста, подушечкой большого пальца кружит по соединениям фаланг, массирует ладонь. ― И ничего, что холодно, оденемся потеплее и подышим воздухом, ― обрывает Маринетт так и не начатую фразу, зная все заранее, и тон ее звучит так, чтобы он понял, что никаких возражений не принимается. Габриэль больше не делает попыток ее отговорить, наученный ее настырности.       Он только смотрит на нее и ничего не говорит. Маринетт чувствует себя победителем, чем очень довольна.       ― Дай левую руку, ― просит она, откладывая правую обратно на диван. ― Только кольцо сними, чтобы не было как…       И замолкает, тупо уставившись на колени.       На безымянном пальце мужской руки лишь тонкая белая полоса кожи, давно не видевшей света.       И больше ничего.       ― Ты, ― начинает она растерянно, осторожно беря его руку в свои ладони и рассматривая, ― ты снял кольцо, ― потрясенно шепчет, поднимая на него глаза исподлобья.       Габриэль растягивает губы в мягкой улыбке, накрывая их сцепление рук второй ладонью.       ― Я связался с Эмили, ― говорит он, и Маринетт слушает зачарованно. ― Было непросто, я даже уверовал в теорию шести рукопожатий. Но мне таки удалось. Этим утром мне пришло соглашение на развод. Уже на следующей неделе я буду разведенным мужчиной.       Маринетт поражена так, что не может вымолвить и слова. Только смотрит на их руки на своих коленях, забывает дышать и моргать.       ― Но, надеюсь, ненадолго.       Теперь она моргает часто-часто, глядя на него вопросительно, и Габриэль посмеивается.       ― Не смотри на меня так. Ты больше всех этого хотела, а теперь даешь заднюю?       Он издевается, Маринетт знает, но у нее внутри все вскипает.       ― Ты же не хотел.       Габриэль кивает согласно:       ― И сейчас не горю особым желанием и от слов своих не отказываюсь. Но ты хочешь. Тебе это важно. И, если ты не передумала… Только учти: я не собираюсь разводиться снова. Так что, как хочешь, а придется тебе со мной до самой моей смерти… Что с тобой такое?       ― А что со мной? ― непонимающе смотрит на него Маринетт.       ― Ты плачешь.       Маринетт касается щек, чувствуя на кончиках пальцев невесомую соленую влагу, пытается утереть их рукавами, но они все текут. Плечи начинают трястись, и она охватывает его ладонь вновь.       И смеется. Смеется и плачет, ощущая себя притом полной идиоткой, но не может перестать.       «Брак основан на чувстве любви, дружбе и уважении нравственных принципов построения семьи»       Так написано в учебнике по социологии, который нужно завтра вернуть подруге. Но Маринетт думает, что сама отлично разберется, что к чему.       В самое ближайшее время.