Перемены - к лучшему

      Жизнь, вообще-то, штука странная и до одури нелогичная. Вот так живешь себе спокойно, никого не трогаешь, день за днем смиренно ходишь на работу, потому что правильно, потому что так надо и «ты ведь уже взрослый». И все кажется таким привычным и уже настолько осточертевшим, что даже тошнит. Тошнит до мурашек и горького привкуса под языком.       Но все меняется тогда, когда на привычном и давно уже блеклом горизонте, который, в общем-то, и не маячил перед глазами, появляется возможность что-то изменить. Намджун не думал, что такое вообще произойдет. Он давно свыкся с мыслью, что все в его жизни идет по одному чертовски неприятному и вообще ниже пояса маршруту. Однако появление на его пороге незнакомого мужчины с широкой и настолько идиотской улыбкой изменило такой привычный и до одури токсичный образ жизни.       Сокджин красивый безбожно, до звона в голове и бешено колотящегося сердца в груди. Но также безумно придурок. Такой, что хочется огреть чем-то тяжелым и до звезд перед красивыми глазами цвета молочного шоколада. Но Намджун не делает этого. Он покорно впускает его в свою квартиру, сходу показывая комнату, в которой тот будет теперь жить. А все потому, что зарплату урезали, да и выгнать уже давно к собакам дворовым хотят. А деньги нужны хотя бы для квартплаты и еды в пустом, как и теперь его голова, холодильнике.       Намджун правда уже отчаялся. И объявление это идиотское составил он под аккомпанемент соджу и куска черствой рисовой лепешки. Потому что жить слишком трудно. А еще, наверное, жутко одиноко.       Но теперь рядом есть до звезд перед глазами и звона в ушах прекрасный сосед, который не брезгует общаться, а готовит так вообще как бог — никак иначе. И все бы было хорошо (да так и есть, вообще-то), но Намджун понимает, что разум его давно махнул рукой на прощание и ушел в обнимку со здравым смыслом и остатками гордости. Смешной до жути и постоянных закатываний глаз, но такой красивый, что даже больно.       Сокджин, мать его, сосед. Ким, между прочим. И просто — это шутка такая? Намджун не хотел, но, кажется, вляпался. По самое не хочу, так, что перед глазами плывет, а внутри все закипает. И он, вообще-то, ни разу не гей, да и девушка была недавно. Но почему-то этот парень с его дебильным, порой (всегда) раздражающим смехом и теперь уже выбеленными волосами втемяшился в сознание и никак не хочет отпускать. Вертится рядом приставучим псом, холит и лелеет. Кормит, шутками топит и смотрит так по-доброму, что внутри у Намджуна рушатся замки, а на черном небе взрываются звезды.       И он, вообще-то, ни разу не гей. Но Сокджин такой уже привычный и родной. И рядом всегда, и утешит, когда нужно. И это так чертовски душит, вынуждает захлебываться розовой пеной и смотреть побитой собакой. Намджуну больно, чертовски трудно признать, осознать и поверить. Упорно строит все новые и новые баррикады, что после Сокджин с титанией легкостью сломает, сомнет и задушит. С его глазами-кометами и улыбкой чарующей, холодными руками и высоким голосом. С объятиями нежными и губами теплыми — такой противоречивый, но такой притягательный.       У Намджуна крыша едет, голова кругом, а в груди словно что-то взорвалось. Сгорело, осыпалось пеплом и пустилось по ветру, унося окончательно все домыслы и отговорки.       Осталось только желание терпкое, тягучее. До хруста ребер, до темноты перед глазами. Всего Сокджина — один раз и больше не отпускать. Касаться медленно, осторожно, словно с хрусталем дорогим и изысканным. Он соткан из весенних утренних лучей, пробивающихся сквозь полупрозрачный тюль. Он тонкий и безумно желанный. Намджун плавится, сходит с ума от желания коснуться, почувствовать его всего и без остатка. Руками скользнуть по выступающим ребрам, губами мазнуть по острым ключицам, а после долго и так жарко, что коснись — вспыхнешь махом. Вздох — вздоху, взгляд — взгляду, и просто крышесносное удовольствие.       Сокджин ни больше ни меньше его личный наркотик — такой, что под кожу и вместо крови в тонких капиллярах. Тягучим, теплым ручьем прямо в его сердце. Засел и нет пути назад. А Намджун только рад — ведь разрушены все стены, забыты все тревоги и «я, вообще-то, не гей». Осталось только безграничное тепло, что струится из глаз родных и таких любимых.       — Скажи, ты счастлив?       А в голове лишь тонны благодарности за сниженную зарплату и пьяное объявление на фонарном столбе посреди улицы.        А рядом лишь такой родной и до безумия любимый.