«Германия, ты вообще в курсе, какая ты ужасная сволочь?»

Это день начался для Германии как обычно — сводки, договоры и отчеты, как всегда, заняли большую часть времени, а тренировка на свежем воздухе должна была занять и все остальное… Пожалуй, все действительно шло бы по обычному распорядку, если бы не Америка, приславшая ей давно требуемый договор о поставке с оригинальным пост-скриптумом: «Германия, ты вообще в курсе, какая ты ужасная сволочь?» С каменным лицом прочитав это лестное замечание, Германия нахмурилась еще больше, чувствуя, как слова Америки задели внутри нее какую-то болезненную струну. Германия была слишком умна, чтобы льстить себе насчет отношения других стран, и слишком прямодушна, чтобы обманывать себя словами на тему «боятся — значит, уважают» или «чтобы нравиться всем и каждому, надо быть купюрой крупного номинала». Оглядываясь назад и анализируя обстановку, Германия делала справедливый вывод о том, что ее и правда никогда еще не любили, да и за что? Первым препятствием подобному желанию служило то, что Германия сама не искала дружеских отношений. Работа. Образование. Поддержание дисциплины, и вновь работа, работа и еще раз работа… Германия посмотрела на стопку еще не разобранных бумаг и невольно бросила взгляд на сделанный из малахита настольный органайзер — с часами и всевозможными подставками для ручек и другой канцелярии, который заметно выделялся среди строгих, преимущественно черных папок и прочих принадлежностей для работы. Этот органайзер подарила ей единственная подруга — Италия, веселая, яркая Италия, солнечная девчонка, то и дело являющаяся в ее кабинет с букетами полевых цветов. — Германия, но они красивые и душистые! Неужели тебе не нравится? Я же так старалась и собирала! И я ведь подарила тебе хорошенькую вазочку! — принималась опять убеждать она, и, видя, что Германия находится в более-менее адекватном расположении духа, с удовольствием лезла к ней обниматься. Поначалу Германия вспыхивала, как порох, и орала на взбалмошную девчонку — не, вы только посмотрите на нее! Вместо того, чтобы заниматься государственными делами… Как будто бы у нее в кабинете или каком-то жалком его подобии не ожидала куча государственных дел! Как будто ей не надо было ехать на торжественное открытие галереи, на спуск на воду нового корабля, а еще на выставку, восстановление заповедника, конгресс, саммит и совещание! — Но я же пришла, чтобы тебя порадовать… неужели я опять помешала? Веее, Германия, извини-извини-извини, — Италия принималась хлюпать носом, окончательно выводя Германию из себя. Что она за страна, что за руководитель, если она не может призвать к порядку бестолковую знойную итальянку? Мгновенно просекая, что рукоприкладства (в виде тряски или легкого подзатыльника, который очень хотелось дать) конечно же, не последует, Италия быстро утешалась и усаживалась на краешек стола (кошмар, все бумаги перепутает к черту!) или на ручку ее же кресла и принималась болтать ногами. — Веее, Германия, ну давай пойдем, погуляем! Разве можно столько работать, Моника? — она заглядывала в ее глаза и улыбалась, не реагируя на хмурый тяжелый взгляд. До этого дня Германия уже пару раз задумывалась о том, что у нее не самый лучший характер, и то, что люди вокруг разбегаются от нее в разные стороны, могло быть, возможно, ее виной, но послание Америки заставило ее обдумать все это куда серьезнее. Могли ли самые лучшие намерения служить оправданием ее поведению, ну, хотя бы с этой маленькой итальянкой? В конце концов, неужели ей действительно требовалось сверлить ее немигающим и тяжелым взглядом, постоянно отталкивать и кричать, даже видя слезы в светлых-светлых ее глазищах? Германия слегка покраснела, подумав, что у Италии в самом деле очень красивые глаза и густые стрельчатые ресницы… Ко всему прочему, она начинала застенчиво хлопать ими каждый раз, когда Моника начинала всерьез сердиться и готова была сорваться и снова наорать на нее за многочисленные нарушения дисциплины. Германии было неизвестно, специально ли итальянка творила это, но взгляд Аличе действовал на нее, как успокаивающая таблетка, а если та еще и прижималась к ней, обнимала ее за шею, утыкалась в плечо или терлась об него щечкой… «Я очень хреновый друг, — с неудовольствием подумала Моника. — Даже с Италией я веду себя, как чертова истеричка — я! я! потомок великих ариев! И все почему? Да потому, что у меня в арсенале нет ни одного средства воздействия на других, кроме грубой силы, совершенно ни одного… Конечно, Италия — та еще головная боль, но ведь она моя единственная подруга…» До Германии вдруг дошло, что Италия не была просто слишком мягка и безответна, чтобы не давать отпора на ее вопли — она действительно… понимала. Понимала, что ее крики возмущения и битье кулаком по столу не являются проявлением направленной на нее агрессии, а скорее, всего лишь досадой Моники на саму себя, на свою собственную беспомощность — не смогла ни научить, ни предотвратить… Конечно, даже Италия привыкла к такому совсем не сразу… С глубоким стыдом Германия припомнила, как Италия начинала плакать и извиняться на любую гневную вспышку с ее стороны — она совсем не выносила, если ее ругали. Конечно, слова Моники расходились с делом — хотя сгоряча она грозилась ее прибить, но каждый день бегала вытаскивать девчонку из неприятностей… А Италия — Италия была благодарна и жалась к ней, словно испуганный котенок, и точно так же любила, когда Моника гладила ее по взъерошенной голове… Разумеется, Монике было совершенно плевать на такие вещи, но в ее глазах Италия была, безусловно, самой хорошенькой из всех стран — хотя, конечно, только она одна по-настоящему знала, что за подарочек эта взбалмошная девчонка! Германия долгое время ждала от нее подвоха и старалась поймать хоть на чем-нибудь, совершенно не понимая, как страна может быть такой открытой и откровенной, но со временем убедилась — Аличе не играет роль радостной идиотки, да она и не идиотка вовсе, а просто таинственное создание, убежденное, что жизнь прекрасна и что нужно жить так, как подсказывает тебе сердце. Мало-помалу Аличе действительно приручила Монику. Теперь Германия сама дожидалась ее визитов, а особенно — поцелуев в щечку, хотя при этом злилась и на Италию, и на саму себя — нужно меньше читать романов и больше серьезной литературы! Каждый раз, готовясь к визиту итальянки, Моника упорно шла в дальний любимый магазин и готовила лучшее, что умела, объясняя это обычным законом гостеприимства и упорно игнорируя тот факт, что для остальных стран ей хочется, по примеру Анечки, выставить на стол пару банок с хреном и заботливо поинтересоваться — какого хрена еще вам нужно? «Америка права, я — сволочь, — думала Германия в неожиданном приступе самокритики. — Я веду себя так, словно пытаюсь выгнать ту единственную, что меня… любит… по крайней мере, терпит… Пожалуй, я бы на ее месте давно сбежала… Странно, что она действительно принимает меня такой…» — Вееее! — словно отвечая на ее мысли, дверь решительно распахнулась, и в кабинет влетела, как всегда, веселая Аличе с букетиком цветочков и растрепанными косами. — Моника-Моника, на улице так тепло! Давай пойдем на пикник, ну пожалуйста, ну пожалуйста! Что мне сделать, чтобы ты скорей согласилась — хочешь, я тебя поцелую? — предложила она, забираясь на краешек письменного стола. — Ты только скажи, куда тебя целовать! «Не смей ко мне прикасаться!!!» — немедленно хотелось завопить Монике, но она только вздохнула, и, привычно обнимая Италию, ответила: — Ладно, давай пойдем… Не смей лезть ко мне на колени, уже обрадовалась! — Веее, Моника пойдет со мной на пикник! — засмеялась Аличе, нимало не смущаясь таким приемом. Желая скорее отвести взгляд, Германия посмотрела на часы и машинально отметила, что ее мысли заняли один час двадцать три минуты.

…

— Прекрати меня целовать! — очень скоро опять возмутилась Моника, оттаскивая от себя Италию в нарядной шляпке для пикника и спасая расставленные на покрывале напитки от разливания. — Ты все перевернешь, Аличе, ну сколько можно? — Можно все время, раз я тебя люблю, — уже не в первый раз ответила ей Италия. — Вее, Моника, а ты меня тоже любишь? — Люблю я тебя, люблю, но я же к тебе не лезу! — неизвестно от чего отчаянно покраснев, буркнула Германия и поправила пляжный зонтик. — А я бы не возражала… — задумчиво протянула Аличе, и Германия мгновенно побагровела. — ИТАЛИЯ! — возмутилась она, смущаясь. — Найди себе лучше какое-нибудь занятие! Не связанное со мной! — велела она сурово, не понимая, почему ей так приятны слова Аличе. — Вее, ладно, тогда я покормлю уток! — охотно согласилась с ней итальянка. Моника вздохнула и достала из сумки книгу, представляя, как утки будут лениво крякать, рассказывая другим историю о посланнице покровителя всея уток, засыпавшую их едой так, что они долго ленились потом летать и начали всерьез подумывать о карьере борцов сумо — если Аличе делала что-нибудь, она творила это с большим размахом.