why can't angels die?

***

Я притворяюсь, что я призрак. Таким образом, ты можешь хорошо спать в своей постели, Но ты просто делаешь меня больным, И ты преследуешь мои мечты, Как демон в моей голове, который убивает Счастье во мне.

Birthh — Chlorine

***

Спустя сорок лет после устроенного ими тремя апокалипсиса он был удивлён увидеть её снова. В заново отстроенном им же мире, он почувствовал присутствие родной души, а после увидел новорожденную дочь священника, принесенную Рихтером в захудалую румынскую церквушку. От удивления его крылья раскрылись, встрепенулись, сердце начало биться быстрее. Девочка смотрела на него своими красными глазами с некоторым пониманием происходящего. И осознанием того, что Аято в этой жизни уже не будет. Она видела его крылья, как ни странно белые для падшего ангела, в некоторых местах с красным перышками, и как будто хотела потрогать их своими крошечными ручками, чтобы сказать: «Да, я узнала тебя». А он просто погладил её по щеке большим пальцем руки, как бы отвечая: «Я рад, что ты помнишь». Никого поблизости не было, чему Аято в принципе был не удивлён. Всё-таки и в этой жизни Юи не повезло со семьей. Что-то шептало ему, что не стоит зацикливать на этом внимание, другое же говорило, что она будет счастлива, если хоть здесь он будет рядом. Сакамаки, не в силах отвести взгляд, взял девочку на руки. Юи всё также пристально на него глядела, хотя глаза её уже слипались, требуя сна. Парень начал покачивать ее, тихо напевая какую-то старинную песенку, поправил ткани пелёнки, укутал крыльями, словно пуховым одеялом и сказал: — Чтобы я тебе не обещал в той жизни, оно никак не могло сбыться. Но сейчас, в этот момент, ты можешь прожить её достойно. Я обещаю, нет, я клянусь. Ты никогда не будешь страдать, — как бы вынося себе приговор, заканчивает Аято.

***

Они часто переезжали, и Аято никогда не видел столько разных городов Европы, отличающихся стилем, цветами, оформлением и жителями. Яркие вывески пестрили неоновыми огнями на больших центральных улицах и почти были не видны в тихих спальных кварталах, дорожки которых были выложены булыжникам, галькой или песком. В таких вот районах на детских площадках было довольно шумно. Детишки резвились, лепили кулички из песка с помощью формочек, играли в прятки, совершали шалости, пока увлечённые разговорами мамочки их не видели. Во время игр все собирались в кучки, выбирали лидера, начинали делать что-то вместе с ним. Юи редко приводили сюда, опасаясь, что её научат чему-то плохому, потому у нее не было шанса поговорить с кем-нибудь, она оставалась вдалеке, неспособная влиться в какую-либо компанию, часто игравшая с перьями, которые сыпались с крыльев Аято, как шерсть с животных во время линьки, которые почему-то были видны всем окружающим, и он ника не мог это изменить. Так она и росла в полном одиночестве, в церковной скромности, в окружении книг и блокнотов, с падшим слишком опекающим ее ангелом. Сэйдзи воспитывал Юи строго, обучая скромности и милосердию, заставляя верить, что все страдания появляются по воле Божей. Когда у церкви было слишком мало денег, девочку одевали в одежду для нищих, которую жертвовали прихожане, ей не находили подходящей обуви, и она бегала по тропинкам прямо босиком, натирая стопы и пятки, заставляя их сильно кровоточить. Потом все ноги покрывали маленькие шрамики, почти незаметные.

***

Ему было больно, ему хотелось кричать. Но кто в состоянии его слушать? Обезумевший падре? Или глупенькие пугливые монашки? Аято уже слишком устал, чтобы ещё как-то спорить, чтобы как-то мешать. Он, надеясь успокоиться, часто проговаривает запомнившиеся проповеди, которые слышал столько лет. Одинаковые, бессмысленные, въевшиеся в кожу и разум, как пятна от вина на скатерти, до омерзения правдивые и удивительно красивы. «Господь видит тебя, Юи…» «А если нет, посылает детей своих — ангелов…» За столько лет Аято начинает даже нравится вся эта однообразная церковная жизнь, которая ни капли его не смущает, а заставляет лишь радоваться, что почти ничего и не надо делать. Запах мокрого дерева, исходящий от гниющих досок, чувствовался как родной, вода из ручья неподалеку была чистой и освежающей, Юи часто наливала её отсюда в стеклянную бутылку из-под газировки, когда отправлялась погулять. Тогда Аято дремал вдалеке, в тени деревьев, под дуновением ветра, спасаясь от летней жары. Он накопил уже достаточно приятных воспоминаний, гуляя с ней по округе. Как они вдвоем видели оленёнка, соловья, устроившего концерт в глуши лесов. А если бы Аято не был не невидим, то однозначно испугал бы ежа, куда-то спешащего и так неожиданно попавшегося под ноги. Ему казалось будто он спит, видя удивительный сон, не веря, что такая спокойная и беззаботная жизнь может вполне сосуществовать с ужасами этого мира. Аято был готов поверить во всех богов, во всех святых и молиться, молиться, молиться, чтобы так всё и оставалось. Но… Голос Сейдзи не дрожит, мужчина не выдает своего страха, без сожаления сообщает Юи все как есть. — Тебе будет лучше там. Незачем тебе таскаться со мной по Европе. — Но… Отец! — Я все уже сказал, а тебе следует начать собирать вещи. Аято тихонько улыбается его словам. Говоришь: «Незачем таскаться?» Да? А разве не этим она занималась всё свое детство? Не имея друзей и даже просто знакомых, проводя время в абсолютном одиночестве? Если из-за этого, то тогда в особняке ей точно не будет одиноко. Потому что все время ей придётся трястись над своей шкурой, испытывая неописуемый страх. Ночью перед отъездом, Аято шепчет наставления, надеясь быть услышанным, быть понятым, надеясь быть полезным. А дождавшись рассвета, подходит к окну, видя переливающиеся оттенки красного, жёлтого, фиолетового и голубого, желая лишь улететь на столь далёкое небо. С надеждой, что это все поскорей закончится. Аято даже становится немного жаль, что в этот раз, первым делом она знакомится не с ним, а с Рейдзи. Тот проводит Юи в гостиную, остальные начинают подтягиваться, и пустующее кресло, никем не занятое, вызывает лёгкое смущение, почему-то не только у девушки, но и у братьев. Её облизывают, её запах восхваляют, ей объясняют, что здесь она почти ничто. А сердце Юи, израненное ещё в прошлой жизни, разбитое тяжёлым детством на кусочки, болью отвечает на всё. И Аято впервые почувствовал этот неподъёмный груз на собственных крыльях, как резко стало невыносимо дышать. С печалью, не высохшими слезами на глазах, она смотрела сквозь него, не видя, лишь слабо ощущая, делая Аято беспомощным. «Ад начался», — констатирует парень и болезненно выдыхает. Спустя некоторое время, когда Рихтера сожгли дотла — правда, Аято точно не смог прочувствовать его трупный запах — а Корделия испарилась окончательно, исчезнув из их жизней полностью, девушку выкрадывают Муками. Хотя ещё раньше, ангел шептал спящей Юи наставления, лучшие способы побегов, надеясь, что его услышат, воспримут всерьёз. Правда, как можно слышать безмолвного? Аято был невидимкой, скрытый от чужих глаз, неслышимый, непохожий на себя прежнего. Но до невозможного ощутимый и, как ни странно, уютный. Его, то ли женскую, то ли мужскую фигуру с шестью парами бело-красных крыльев и абсолютно нагого, в одно полнолуние увидел Канато. Он смотрел на него с отвращением, будто спрашивая: «Какого чёрта здесь делаешь ты?». Аято страдальчески посмотрел на него, а после ударил крылом. Падший ангел — есть падший. Его не видел, но сильно ощущал Райто. Может то, что именно те двое в прошлом были ему родными братьями давало свои плоды, как какую-то связь. Аято, смеха ради, махал крыльями в разные стороны, создавая ветер и пугая пятого Сакамаки, заставлял его мотать головой туда-сюда, как слепого котёнка. И слушал его игру на рояле, как-то пытаясь скоротать время. Он не сомневался, что и она его видела. Всё-таки ему, как ее ангелу хранителю, не хватало скрытности. И перья всё продолжают сыпаться, оставляя тонкую дорожку. Что, если Юи помнила его? Тогда почему она не смотрит на него и не говорит с ним? Почему вдруг останавливается, зависая на месте? Почему кажется такой растерянной? Аято хотел знать ответы на эти вопросы, но он не мог спросить у девушки, его голос бы просто потонул в пустоте. Неожиданно бы подул ветер, заглушая любые потуги быть настоящим. Быть живым. Крылья продолжали тяжелеть, сильно надавливая на спину, принося неописуемую боль. Белые и красные перья временами чернели, становясь как смоль, опадали в разы больше, словно шерсть с линяющего животного.

***

Тело было тяжёлым. Аято потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить, каково это чувствовать что-то физически. Он давно забыл какого раньше был роста, веса, свой цвет глаз, насколько были длинные его волосы и ресницы. Но точно помнил, что не был таким худым. На нем не было какой-либо одежды, когда он очнулся от долгого сна. Тонкая кожа пропускала контуры рёбер, огибала все позвонки на спине, сковывала мышцы. На плоском животе чуть виднелся пресс, и небольшие едва заметные кубики придавали ему хоть какого-то объема. Аято впервые ощущал себя настолько хрупким, он был словно хрусталь, который можно было с лёгкостью разбить, оставляя мелкие осколки стекла. Но в тоже время, тело его было крепче стали, способное выдержать любое давление. Трава приятно колола его обнаженную спину, а теплый ветер обдувал лицо мягко-мягко, давая понять, что жаркое лето уже близко, настолько близко, как озеро рядом с которым находился Аято. Он поднялся и, на неокрепших шатающихся ногах, попытался подойти к водоёму, чтобы окунуться в прохладной воде и ощутить, как тело дрожит от холода или расслабляется под тёплыми брызгами небольших волн. Но вдруг, Аято потерял равновесие, словно что-то выбило ему землю из-под ног, и он понял, что начинает бледнеть, исчезать, становясь вновь невидимым. После, весь оставшийся вечер он пытался вернуть ту физическую оболочку, которая продержалась лишь жалкие десять минут. Пытался и пытался, пробовал и пробовал, пока резко наступивший вечер не дал понять, что это бесполезно. Что акция длилась недолго. Закатное небо, окрашенное розово-красными цветами постепенно темнело, и Аято, тяжело вздыхая, поплелся обратно, ожидая скорого пробуждения жителей дома. Ему прекрасно чувствовались изменения произошедшие с ним за эти долгие-долгие сорок лет. Проходя мимо цветущих роз, он не мог уловить их запаха, и возможно даже не помнил, а пахли ли они вообще. Люди в своем огромном живом потоке казались Аято слишком быстрыми, он не поспевал за ними, предпочтя сидеть в темноте, непроходимых лесах, маленьких подворотнях, скромных домах. Он бы просидел там ещё больше времени, если бы не она… Юи ведь и в прошлой жизни переворачивала все с ног на голову. Давила на его извилины, причудливо меняла сознание, въедалась окончательно в кожу, когда смотрела своими большими красными глазами, такими нетипичными для Японии. Поздно вечером, после их побегов в город, она гладила Аято по волосам, пока тот лежал на ее коленях, и улыбалась так солнечно и лучезарно, что нельзя было сказать, что она хотела умереть. Что она планировала уйти слишком красиво…

***

Видно ему конкретно отшибло память за последнее время, потому что Аято так и не смог вспомнить, почему она настолько сильно изменилась тогда. Он помнил, что натянутая улыбка часто присутствовала на ее лице, и каждый раз, слыша как она шепчет себе что-то важное, он пугался Юи, пугался ее грядущих планов, о которых ему было неизвестно. Но что изменилось знай он о них заранее? Аято бы не смог остановить ту жестокую битву. Аято бы не смог остановить пожары, землетрясения, извержения, которые после посыпались на остальной мир. Но… Аято смог, покопавшись в трупах, достать тело отца, и, испив его крови, обрести небывалую силу. У него получилось прикончить оставшихся в живых людей, усыпав трупами всю землю. Чтобы в самом конце найти ее мертвое тело, испепеленное до черноты, без рук и ног, с пустыми наполненными болью глазами. Ева убила, но Еву убили в ответ. Он не верил всему происходящему, пока не понял, что окончательно сорвал собственный голос, истерично крича. Крик был настолько громким, что эхом раздавался по разрушенным стенам зданий. Именно, тогда он понял, что это конец. Конец абсолютно всего.

***

Неожиданно его остановили. Дряхлый старик, которого он часто видел по утрам, бегущим к раменной, обратился к Аято с ненавязчивым: «Дитя, не глупи, успеется». Улыбка не сходила с его лица, а раскосые узкие, словно золото, глаза смотрели с насмешкой. Постукивая тросточкой, незнакомец вышел с ним к пирсу, где начал говорить: — Как думаешь, они смогли стать другими? — Кто они? — в недоумении спрашивает юноша с нескрываемым удивлением. Его человеческая форма, которую он так долго тренировался держать, начинала бледнеть, и Аято чувствовал, что спину, поясницу и бедра больно кольнуло перьями. Но приходилось терпеть. — Весь этот мир. Да и не только. — Простите, сэр, я вас не особо понимаю. Вы не могли бы объяснить понятнее. — Ох, я так не думаю. Ты умный мальчик, Аято, разве до тебя ещё не дошло, кто стоит перед тобой. — А, так это ты, отец. Карлхайнц продолжал смотреть на него этим своим насмешливым взглядом. Не было видно, весело ли ему от этой ситуации или же нет, но для Аято это было не важно. Он посмотрел вниз, на свои голые ступни, с лёгким смущением прикрывая глаза и краснея. Ему хотелось подольше поиграть в молчанку, обдумывая этот вопрос долго и кропотливо, смакивая со всех сторон, чтобы потом выдать ошеломляющую ложь. А король все ждал. — Ну так что? Ты не заметил? — Кто знает, — Аято тяжело, он устал, тяжесть на крыльях начинает давить на спину и их становится скрывать все труднее, — что братья, что демоны, что даже ты, для меня остались такими же. За людьми я не следил, но, думаю, они от вас недалеко ушли. Так быстро ничто не меняется. — А она? — Она другая, — злобно, сощурив глаза, шипит юноша, — У нее есть право на нормальную жизнь. Поэтому не лезь. — Тебе должно быть сложно. Любить ту, кто о тебе забыл, не видит. Твои крылья накапливают всю твою боль, на потом, заставляя чувствовать ее позже. Не думаешь, что стоит от нее избавиться, отпустить? Аято не выдерживает. Он падает на колени, всхлипывает, держа руки на сердце, а крылья разрывают плоть вновь, раскрываясь, с лёгким дуновением ветра разнося в разные стороны красно-белые перья. Уличная одежда исчезает, заменяется на полупрозрачную мантию, еле сдерживающую бюст среднего размера и не закрывающую даже половину бедер. Аято чувствует себя по-настоящему нагим, но ему всё равно, ведь боль давит на него, так что хочется кричать. — Не думал, что все так запущено. Давай помогу, — Карлхайнц проводит рукой по всем двенадцати крыльям, которые загораются золотым светом, а после он вытирает слезы с глаз Аято. — Надо же хоть в этой жизни позаботиться о собственных детях. Тебе станет легче, не переживай. А теперь послушай меня, сын, я живу уже не один век, что здесь, что в Эдеме. Я узнавал много нового и приносил эти знания в мир Демонов, пока правил им. Но единственного, чего я так и не сумел понять была любовь. Имея трёх жён и множество детей от них, я испытывал лишь любопытство, не её. Поэтому я и придумал план с использованием Евы, думая что хоть создание новой расы отвлечет меня от столь глупых чувств, которые могут понять лишь люди. Аято расфокусированным взглядом посмотрел отцу в лицо и увидел там то, что не видел многими годами, в своем небеззаботном детстве. В раскосых глазах читались боль, сожаление и что-то ещё, непонятное и удивительное. Король продолжил: — Ты прав, она другая, совершенно не такая как мы, и это делает её особенной. Твой облик ей под стать. Вы ведь избранные, самопровозглашенные боги, не забывшие тот ужас апокалипсиса, ищите и защищаете друг друга. Наверное это и есть любовь. По крайней мере для вас. Но не переживай, и у нас: демонов, людей, есть полно времени, чтобы догнать вас и осознать, что же такое любить и быть любимым. А теперь иди, дитя, сделай её счастливой, защищай и пусть она защищает тебя. В золотом свечении крылья исчезли, оставляя после себя яркую пыль. Гермафродитное тело постепенно превращалось полностью в мужское, а мантия заменялась на одежду, в которой Аято был до этого. Волосы, так и остались длинными, но вместо бело-красного смешанного оттенка, приобрели свой первостепенный кардиналовый цвет. Далекое синее море сверкало разными цветами в закатном небе. Шум прибоя, благодаря ветру, усиливался, а крики чаек становились, наоборот, все тише. Садившееся солнце в последний раз осветило фигуру неожиданно помолодевшего, превратившегося в себя обычного, Карлхайнца. На ярком фоне король становился все бледнее, пока окончательно не исчез, когда наступили, как смоль, черные сумерки.

***

Спустя несколько недель раменную закрыли. Аято так и не успел попробовать единственную острую собу, которую там подавали. Но это было не важно Юноша больше не чувствовал боли или резкого прилива сил. Все ангельское будто исчезло из его тела. Ощущения были прекрасные. Аято радовался спокойному стуку своего живого сердца, порозовевшей коже, обычным клыкам, он даже не забывал дышать. Ему понравилось быть человеком. Сила, правда, все ещё превосходила человеческую, но не слишком, и её можно было скрывать. — Интересно, а она меня узнает? Под крышей станции была приятная прохладная тень, что очень скрашивало ожидание поезда. Юноша растянул не слишком длинные ноги вперёд и, задрав голову вверх, закрыв при этом глаза, улыбнулся, а после громко рассмеялся.