Прощайте и спасибо

Я с самого детства понимал, сколько буду жить. Знаете, мне даже легче было, я хотя бы знал, а многие умирали неожиданно, со страхом в глазах. А мне повезло узнать все, когда я в первый раз попал в больницу. А именно в пять лет. Правда, тогда я не понимал этого, но факт есть факт. После того, что я услышал, мне ни разу не было позволено выйти за пределы территории больницы. Что у меня за страшная болезнь? Порок сердца. Но самым неприятным было не то, что я умру примерно в двадцать лет, а то, что ещё и ничего не мог делать в отведенный мне срок. А самое противное, это когда тебя привязывают к кровати, чтобы не двигался, и оставляют так примерно на неделю, дабы дать сердцу отдохнуть. А, ещё было очень неприятно смотреть на других больных, которые пили сладкий чай и заедали его солёными крекерами. Но это было поначалу. А потом я привык. Даже не представляю себе сейчас, что такое "сладкое", а что "солёное". По мне так всё пресное. Ещё в самом начале я очень переживал из-за того, что ко мне никто не приходил в отличие от других детей и взрослых. Даже к детям с простым гриппом приходили, а ко мне, зная, что я могу в любую минуту умереть, никто не приходил. От этого я злился и часто сбегал из больницы. Но далеко убежать мне не удавалось – возвращался я в палату на носилках, пока врачи готовили реанимацию. Но опять же, это было грустно только поначалу. А потом я привык к своей скучной палате VIP, к звонкому смеху детей, играющих на улице. К тому, что мне с ними нельзя. Я не знаю, кто оплачивал моё лечение, и почему он не навещал того, на кого тратил столько денег, но я люто ненавидел этого человека. Зачем было так со мной поступать? Где же мои родители, не скучают ли они по мне… Сначала я верил, что меня выкрали, поэтому родители не знают, что я здесь, и не приходят за мной. Потом я хотел верить, что это так. А спустя три года, проведенных в огромном, но чужом здании больницы я понял, что никому не нужен и никто за мной не придёт. Врачи мало общались со мной, другие пациенты долго возле меня не задерживались: они уходили к себе домой после лечения. Но рядом со мной всегда была девочка с такой же болезнью, что и у меня. Я долго лежал под капельницей после того, как узнал, что она умерла. Когда проснулся, понял: умирать страшно, даже если знаешь, когда это случится. А ещё умирать больно. Очень мучительно было вспоминать, что она умерла. Как мне объяснил врач, я стоял на очереди на пересадку сердца, поэтому смерть этой девочки сократила время моего ожидания донора. После этих слов я возненавидел и доктора. Всё, что я хотел, приносили ко мне в палату. Кроме того, что нельзя, разумеется. В школу я не ходил – сказали, это опасно. В чём опасность сидеть на уроках, я не понимал, поэтому очень обижался... первое время. Зато мне приносили много книг, учебников. Поскольку мне нельзя было волноваться, разрешалось читать только их. Понятия не имею, зачем такие границы? Ведь даже та девочка ходила в школу и читала приключенческие рассказы. Но мне повезло: когда они поняли, что я не особо впечатлительный ребёнок, позволили мне читать всё подряд, смотреть фильмы и слушать абсолютно любую музыку. Моя жизнь приобрела новые краски. Но всё-таки больше всего я любил учебники по математике и истории, а ещё классическую музыку. Было намного интереснее слушать Моцарта, чем Queen. И намного интереснее узнать чью-то жизнь, чем выдуманные кем-то глупые сказки. Может, потому что я ненавидел сказки. Я вообще много чего ненавидел. Помню, однажды ко мне в палату зашла медсестра и вколола что-то. Я уснул очень быстро. На следующий день я увидел себя по телевизору. В новостях говорили что-то про чьего-то там наследника, а точнее про то, что он скоро умрёт. Если он – это я, то я - чей-то наследник? Поэтому у меня есть всё, что пожелаю… Больше я ничего не знаю о себе, даже лица родителей забыл, имена. Даже своё имя не знаю. Родители меня называли «сынок», а в больнице никак не называли – всё делали молча. А ещё у меня в палате не было моей истории болезни. Я проверял: пытался вспомнить, как же меня зовут. Итак, я безымянный, по сути сирота, человек с обозначенной датой смерти, жил в больнице десять лет. Я определил это по дате моего поступления в больницу. Кстати, у меня нет дня рождения. Когда жил дома, меня не интересовала дата, я был совсем маленький. А потом я и забыл, что надо бы спросить у врачей. Мне уже не важно было. Когда я стал подростком, мне надоело всё это. Я устроил бунт. Он закончился быстро – успокоительное никто не отменял. Что ж, я поднял белый флаг и через неделю об этом случае забыли. А потом в моей жизни произошло первое чудо: меня выпустили. Какая-то женщина пришла и забрала меня оттуда. Счастью моему не было предела. - Меня зовут Энджел. С сегодняшнего дня этот мальчик будет жить со мной. Так и сказала. Врачи легко меня отпустили: для них мой уход тоже был счастьем. Эта женщина была для меня чем-то абсолютно новым и даже... неземным. Высокая и статная, она казалась чуть обиженной, будто каждый человек на этой планете должен ей что-то, но не возвращал. Со мной она не говорила во время поездки до её дома. Но я заметил, как подрагивали её руки, сжимая руль. Дома у Энджел всё было другим… живым. У неё было два сына, которых она заставляла со мной общаться. Старшему было двадцать два. Я даже не посмел ему завидовать: мне бы свои двадцать лет отжить. А младшему сыну было пятнадцать, так же, как и мне. Его звали Майк, кажется. Этот мальчик ненавидел проводить со мной время: ведь многое было запрещено. Поэтому я открывал для него окно своей комнаты и покрывал его отсутствие. А старшему – Рональду – было совсем не важно, что со мной нельзя было шуметь и бегать. Он просто сидел за своим компьютером и отвечал на любые мои вопросы. - Слышь, а как тебя зовут вообще? – спросил он через неделю после моего переезда в их дом. Я недоумённо посмотрел на него и ответил, что нет у меня имени. - Как нет? – Рональд отвлёкся от компьютера. – Надо придумать, а то как к тебе обращаться? - «Мальчик», «ты», «зануда», «глупый», «дурак», «эй», «больной». Так меня звали до того, как Энджел пришла. Глаза Рональда расширились, а потом он заразительно рассмеялся. Мне была непонятна причина его смеха. Тогда я просто вернулся к своим делам. На следующий день после этого он зашёл ко мне в комнату со стопкой бумаг и справочником имен. - Ну, давай-ка выберем что-нибудь, приятель. Я помню, мы весь вечер сидели, спрятавшись за стопками исписанных листов и справочников. В конце концов Рональд разрушил шаткую башню из бумаги и растянулся на полу. - Эх, какое это сложное дело, дружок. А тебе какое имя понравилось бы? – он смотрел в потолок. Впервые кто-то спросил моё мнение просто так. - То, которое мне дали мои родители. Но я его забыл. - А где они? Твои родители? - Не знаю. В последний раз я видел их десять лет назад. Мне кажется этот разговор непродуктивным. Предлагаю не мучиться с этим вопросом. Я не чувствую себя ущемлённым в виду отсутствия имени. Рональд опять засмеялся. Что я такого смешного сказал, мне было непонятно. - Малыш, теперь я понял, за что тебя называли занудой! Тебе сколько лет? Как можно быть таким заучкой? - Я читал много литературы, но нигде не встречал слово «заучка». Мой собеседник закатил глаза и улыбнулся. - О, братец, плохо наше дело. Значит так, теперь тебя будут звать… дай подумать… О! Знаю! Это имя подойдёт тебе, я уверен! - Какое? - Завтра узнаешь, малыш! - Почему именно завтра? Не будет ли тебе обидно, если я умру этой ночью, так и не узнав своего нового имени? Казалось, Рональд впервые слышал слово «смерть». Он ничего не ответил мне. Вообще ничего не говорил больше в тот день. Помнится, на следующее утро он ворвался в мою спальню с криками «С днём рождения, Арата!», неся торт со свечками и разноцветные коробки. - Арата? – спросил я, спокойно задув свечи. - Ага! «Неопытный», по-моему, тебе подходит! - Почему японское? - Потому что только мы с тобой поймём, что оно значит, - Рональд мне подмигнул. Я знал, чего он ожидал. Смех, радость, веселье, благодарность. Но мне совсем не было весело. И мне не стало легче от того, что теперь все подряд будут называть меня неопытным, хоть и на японском. Надо было мне тогда улыбнуться, хотя бы ради него. Теперь я знаю. Видимо, Рональд поговорил со своей матерью, иначе откуда ему было знать, что дня рождения у меня тоже нет? Но о моей смерти он не говорил ни слова. Никто ничего мне не говорил. Энджел стояла у двери и грустно улыбалась. Тогда я даже не поинтересовался, от чего она всегда немного грустит... Теперь я посещал школу. Один раз в два месяца – на экзамены, но я же был там зачислен и учился по школьной программе, просто на дому. Ещё каждую неделю я ходил в больницу на осмотр. Все думали, что я не захочу и буду бояться, будто меня там оставят. Но мне было всё равно. Теперь, видя намного больше людей вокруг, мне стало очень обидно за себя: я так отличался от них. Я будто был под защитным куполом, и никто не мог ко мне приблизиться. Тогда я не понимал, что этим куполом было моё собственное поведение. Из-за того, что я десять лет только и делал, что читал школьные учебники, школу закончил досрочно. У меня даже был аттестат. «Арата Смит» – значилось там. Смит? Эта фамилия стала для меня открытием. Так прошёл год. У меня осталось так мало времени, что я перестал бояться опасности. Мне было абсолютно неважно, что я могу попасть в больницу: я гулял каждый день. Не бегал, конечно, но гулял. Я помню тот парк. В нём всегда было тихо и прохладно. Однажды я вернулся домой поздно и увидел плачущую Энджел. Честно говоря, меня не интересовала причина её слёз. Но я спросил: - Что случилось? Женщина отвлеклась от своих страданий и подошла ко мне, вздрагивая от накопившихся эмоций. - Мальчик мой, бедный, теперь ты совсем один остался…- шептала она, прижимая меня к себе. - В чём дело? – недоумевал я. - Твой папа умер, малыш. Я не проявил ни одной эмоции. На тот момент даже светлые воспоминания о первых пяти годах моей жизни не трогали мне душу. - Я должен вознести цветы на его могилу? Энджел поменялась в лице. - Тебе что, совсем не грустно? Ты что? - Почему я должен тратить своё время на грусть по человеку, которого я не помню, который забыл про меня? Ее глаза расширились. - Что?! Да мой брат столько работал, чтобы оплатить твоё лечение, обеспечить тебя всем нужным! Как ты можешь так отзываться о нём? - А зачем меня усыпляли и показывали по телевизору мой сон? Почему вы, тетя, ни разу не навещали меня? Почему мой заботливый отец не написал мне даже маленькой открыточки, тратя столько денег на ненужное лечение? – сказал я, не сменив спокойного тона, выражения лица. Энджел опустила голову. - Тебе действительно ничего не известно? - Именно. А сейчас меня всё это уже не интересует. И если мой отец – тот человек, что посчитал для меня лучшим жизнь взаперти, то я ненавижу его всем сердцем. Тетя с истеричным криком ударила меня по лицу. Я ничего не сказал. Никак не отреагировал. Меня не интересовали эмоции этой женщины. Я слишком хорошо помнил ту боль, которая засела в моём больном сердце после смерти близкого мне человека. Я не хочу думать о своём отце хорошо, ведь иначе мне, мне будет ещё больней. Похороны прошли тихо, но было много журналистов, каждый намеревался меня сфотографировать. Это было странно, но я решил не обращать внимания на них. Какое мне дело до проблем других? Я никогда не был вынужден думать о чувствах окружающих. Даже тогда, когда та девочка умерла, это мне было больно. Не ей. На могиле было написано: «Роджер Нимонд». Я даже не был его сыном официально. Меня что, прятать пытались ото всех? Что, стыдно иметь больного сына? Но я быстро отбросил и эти мысли. Не хочу тратить своё время на них. Я так и не узнал, где моя мать и что с ней. Ни разу не заговорил с Энджел. И перестал общаться с Рональдом близко. Ведь к тому моменту мне осталось всего два года. Я не хочу потом сожалеть о своей смерти. Не хочу её бояться. Однажды Рональд ночью пробрался в мою комнату и силой вытащил на улицу. - Ты! Гадёныш! Неужели ты ничего не боишься и ни о чём не сожалеешь? Почему даже сейчас, когда тебя ничто не держит в четырёх стенах, ты сидишь в комнате? Что с тобой такое? – гневно кричал он, смотря на то, как я поднимался с лужайки, на которую он меня кинул. - Чего мне боятся? Мир вне стен больше меня не интересует. Так что во мне не так? - Ты должен бояться потерять жизнь! - Я не хочу боятся смерти. Я хочу, чтобы меня вообще не было. Хочу спокойно умереть, и всё. - Кретин! За жизнь нужно держаться! Любой человек должен бояться смерти! Ведь она обрывает их жизнь! Что для тебя жизнь? - Жизнь есть существование белковых тел, основным моментом которого является… Но Рональд меня прервал. - Ты издеваться вздумал? Жизнь – это чувство свободы. Жизнь – это связь с окружающими тебя людьми! Если у тебя этого нет, как ты можешь утверждать, что ты жив? Может, ты умер давно, а я тут трупу пытаюсь мозги вправить?! Начался дождь, но Рональд не собирался заходить в дом. - Если я уже мёртв, то считай, что я счастлив, - ответил я, краем глаза заметив силуэт тёти в дальнем окне дома. - Неужели тебе не жаль тех, кто будет плакать по тебе после твоей смерти? Почему ты не борешься? - Как я могу бороться?! - я вышел из себя. - У меня выбора нет! Найдут донора – буду жить, не найдут – и ладно! Я не хочу думать о других! Никто не будет по мне плакать! Хватит уже… Острая боль в груди остановила мою бессмысленную пламенную речь. Я сел на траву, тяжело дыша. Много криков я слышал тогда. В основном кричал Рональд. Тогда мне хотелось, чтобы он замолчал. А сейчас я думаю, что это был один из лучших дней в моей жизни. Ведь кто-то проявил ко мне столько чувств, столько эмоций приложил, я должен был радоваться, а не спорить… Очнулся я в больнице. В один миг даже обрадовался тому, что очнулся. Как бы я ни старался, я знал уже давно: умирать больно и страшно. Рядом никого не было.       Палата была пуста. Вот тогда я действительно испугался, что меня оставят здесь. Казалось, слёзы не закончатся никогда. Я ещё ни разу не плакал так сильно и так долго. В те минуты я осознавал, что плакать – очень грустно, больно и стыдно. Спустя месяц меня выпустили из больницы. Рональд забрал меня и повёз домой. Мы не разговаривали целый месяц. Он молчал. А я познавал ещё малоизвестное мне чувство: стыд. По лобовому стеклу его автомобиля стучали капли. Я смотрел в окно, не зная, что мне сказать. - Рональд, спасибо, - произнёс я, когда мы уже подъезжали к дому. - Да не за что. Ты чуть не умер из-за меня. Ты говорил правду. - Когда я очнулся там, совсем один, мне было страшно. Он молчал. - Я действительно испугался. Поэтому спасибо. Машина резко затормозила. Рональд смотрел прямо мне в глаза. В первый раз такое случилось. - Арата, я считаю тебя своим младшим братом, не удивляйся обычным вещам, не благодари за исполнение моего долга. Если бы с Майком что-то случилось, я отреагировал бы так же. Просто не считай нас чужими. Вот и всё. Больше тебе ни о чём не надо волноваться. Я впервые подумал, что мне нравится моё имя. Это был день начала моей новой жизни. Я рад, что тогда улыбнулся ему, ведь он ответил мне самым сильным дружеским жестом в моей жизни – потрепал меня за волосы с улыбкой и сказал «Пошли домой, братишка!». Помню, как-то раз мы все вместе гуляли по парку. Я, Рональд и Майк. И к нам вскоре присоединились две девушки: невеста Рональда и подруга Майка. Они держались за руки и смеялись просто так. Я не понимал их чувств. И мне стало обидно. В тот день я понял, что хочу узнать как можно больше, попробовать в жизни всё, что успею. Но понял я это слишком поздно. Мне остался год. Теперь мне было запрещено выходить на улицу. Большую часть времени я обязан был проводить лёжа на кровати не шевелясь. Донора всё не было, а сердце подводило всё чаще. Что же ещё я помню… Самое главное в моей жизни. Это она. К нам домой как-то раз пришла девушка моего возраста. - Привет, Рональд, Майки, госпожа Энджел! – поздоровалась она, с лучезарной улыбкой заходя в гостиную. - Йо, Рина, как ты? – ответил Майк, подходя к ней для объятий. Все остальные поздоровались с ней. Мне оставалось только смотреть за этим через щёлку в двери. Как бы я хотел увидеть её лицо тогда… мне просто интересно, оно было таким же прекрасным, как и во время нашей с ней встречи? - Я вернулась на родину и полна сил!!! Рональд, чего какой хмурый? Лучше бы чаю гостье предложил! Они весь вечер смеялись. А я улыбался. Может быть, это и странно, но я был уверен, что влюбился. Влюбился в один только её голос. К тому моменту я начал вязать. Хоть это и странно для девятнадцатилетнего парня, но от этого сердцебиение замедлялось, и я вскоре засыпал: продлевал свою жизнь на несколько минут. На следующее утро после этого я сидел в своём любимом кресле и вязал. - Ой, а ты кто? Я повернулся на столь любимый мною голос и увидел её. Светло-русые волосы, карие глаза и удивительно мягкая улыбка. Видел ли кто-нибудь большей красоты? - Меня зовут Арата. А ты Рина? – ответил я, отложив спицы. Она улыбнулась и протянула мне руку. - Ага, я подружка детства этих бугаев, - хохотнула она, показав в сторону комнат Рональда и Майка. – А ты что делаешь? - Я вяжу шарф. Боюсь на большее меня не хватит… - Ой, да ладно тебе! Мне кажется, ты сможешь связать и шапку своими неумелыми руками! – улыбнулась она и взяла у меня спицы. – Вот как надо, смотри. Не натягивай нить, а то шарф не будет тянуться и держать тепло. Она ещё много мне советов дала, но я их прослушал, дурак. Я был заворожен ею. После этого разговора её не было несколько дней. Пару раз она к нам заглядывала, давая мне возможность вновь и вновь утопать в этих новых чувствах. А как-то раз во время обеда она встала и заявила: - Так, не знаю, чем вы все будете заниматься, а я вместе с Аратой пошла гулять! Тётя Энджел лишь нахмурила брови.Первым отреагировал Рональд. - Ты что? Нельзя ему много ходить! Но это её не проняло. Она ушла и вернулась через час с покупкой. - Если вы, ироды злосчастные, не даёте парню ходить, я его буду катать! – сказала она, показывая всем кресло-каталку. Я не знал, что сказать. Весь вечер я провёл на улице. Рональд пошёл с нами, потом и Майк к нам присоединился. Энджел как обычно осталась дома. Видимо, я сильно её обидел. Мне бы очень хотелось извиниться перед ней. Но в тот вечер я об этом не думал. Рина фотографировала всё и вся. Мы вернулись домой поздно ночью. В груди сильно кололо, но я был рад этой боли – она отголосок того, что я жив. Прошёл ещё месяц до того, как я стал настолько счастлив, что мог умереть от этого. Рина сидела со мной в гостиной. Я вязал в кресле, а она что-то читала, сидя на диване. - Арата, можно я что-то сделаю? – спросила она, добродушно улыбаясь. Я не смел спросить, что именно. Только кивнул. Рина подошла ко мне и начала шептать на ухо: - Ты мне очень нравишься, Арата. Я никогда не думала, что полюблю такого заучку, как ты, - она тихонько засмеялась, наблюдая, как моё лицо приобретало красный оттенок. А потом она поцеловала меня в щёку. Я ничего не сказал. Только начал ещё упорнее вязать, вызвав её греющий душу смех. Той ночью у меня очень сильно болело что-то в груди, но сердце – было лишь самой маленькой крупицей той боли. Тогда я подумал, что любить тоже больно. Хоть и очень радостно. Как я теперь умру? Из-за меня она будет плакать. В тот момент мне хотелось думать, что она просто решила посмеяться надо мной. А потом она уехала, сказав, что у неё есть кое-какие дела в столице. Мне осталось так мало времени… врачи молчали, донора не было. Спустя неделю Рина вернулась. Тётя Энджел промолчала, Рональд усмехнулся, посмотрев на моё счастливое лицо, а Майк… Ну, Майк просто весело поприветствовал её и отправился гулять со своими друзьями. Да только вернулась Рина не одна. Что-то маленькое и живое плакало у неё на руках. Я впервые увидел младенца. Моё сердце так часто забилось, что Рональду пришлось дать мне успокоительное, от которого я вскоре заснул. Хотя эти таблетки тоже мне вредили, я не мог без них успокоиться. Видимо, Рина объяснялась с друзьями весь вечер. Утром дома никого не было. А я обнаружил, что устаю от нескольких шагов – коридор между моей комнатой и гостиной. Немного мне оставалось. Я сел в своё кресло и продолжил работу: почему-то мне хотелось закончить шарф. Очень хотелось. - Арата, ты тоже меня осудишь? – я и не заметил, как она пришла. - А где малыш? Рина удивлённо посмотрела на меня и сказала: - И тебе не интересно, откуда он? - Ну, это ведь твой сын, верно? Она расширила глаза: - Да… А как ты… Ты же спал! - Просто я слышал, что девушки становятся поистине красивыми только после рождения ребёнка. Поэтому я не удивился, увидев тебя с малышом… В уголках её глаз появились слёзы. Я уже хотел испугаться, но тут она меня обняла. - Арата! Ты замечательный! Я тебя люблю! Моё счастье не смогла омрачить даже саднящая болью грудь. Я аккуратно положил свои руки на её талию и сказал то, что давно хотел сказать. - Я тоже тебя люблю. Но… Она отстранилась и с упрёком посмотрела на меня. - Что ещё за «но»?! - Рина, ты же знаешь, мне осталось… - Замолчи! Прекрати считать дни! Неужели тебе меня не жаль? - Как раз поэтому я и… - Ещё одно слово и я не знаю, что с тобой сделаю! Ты можешь хоть раз порадоваться, не считая, сколько ещё ты сможешь жить?! Ты не понимаешь, что я чувствую? Подожди, вот найдётся донор – я тебе покажу, как огорчать меня! Мне не хотелось спорить. Хотя я знал, что мне не пережить операции теперь, даже если донор найдётся. От нашего спора ребёнок Рины заплакал. Она принесла его в гостиную и посадила на диван, сказав, что принесёт ему еды. Мне ужасно хотелось посмотреть ему в лицо. Я сел на диван рядом с ним. Такой маленький и хрупкий, он был похож на маленького ангела. Сколько ему было? Года полтора, не больше... - Как же тебя зовут, малыш? Твоя мама так этого и не сказала… - я аккуратно взял плачущего ребёнка на руки. Тот тут же замолчал и стал вглядываться в моё лицо. Видимо парень с серыми глазами и каштановыми волосами вызывал у него любопытство. Я не удержался и провёл пальцем по его личику. Он улыбнулся в ответ. Его карие глаза, как у мамы, горели тысячами веселых огоньков. Малыш потянул ко мне ручки. Я дал ему потеребить свои пальцы, не увидев поблизости игрушек. А когда он засмеялся, я растаял. Какой же он тёплый и хрупкий, я взял его маленькую ладошку и легонько поцеловал, боясь его реакции. Но он всё так же улыбался. - Малыш, где же твой папа? – спросил я, пока не услышал судорожный вздох моей любимой. Я поднял голову на звук и увидел, как она плачет. Я опять довёл её до слёз. Рина тихо подошла к нам и дала мне бутылочку. - Покорми Акиру, у меня он опять заплачет, - сказал она, садясь рядом. Малыш довольно пил из бутылочки, смешно при этом причмокивая. - Почему опять японское? - Что? – Рина меня не поняла. - Имя японское. Как и мое. - А, просто его папа очень любил Японию… - А ты любишь его папу? – спросил я, не отводя взгляда от Акиры. - Арата, его папа давно умер. - Как же давно, если Акира такой маленький? - Для меня два года – большой срок. Он умер ещё до рождения сына. - Понятно. Конечно, она его ещё любила. Вскоре малыш уснул, но я не отдал его Рине. Она усмехнулась и пошла будить Майка, как обычно пропускающего занятия в университете. - Акира, ты, наверное, скучаешь без папы. Береги Рину, хорошо? И за меня тоже, береги её… Следующие пять дней я не мог насладиться общением этого жизнерадостного ребёнка. Наверно, мне остался месяц, не больше… Рина уехала в город за покупками, Рональд был на работе, тетя Энджел осталась со мной, поскольку Майк убежал на экзамен. Акира тоже был с нами. Я играл с ним в гостиной, а тётя была у себя. - Акира, ты знаешь, что я сейчас скажу, ведь правда? – прошептал я. Малыш рассмеялся. - Конечно знаешь. Я люблю тебя, Акира. Вырасти большим, здоровым, умным и сильным, чтобы быть опорой для своей мамы, хорошо? Акира взрослыми глазами посмотрел на меня. Я в детстве был глупее, уверен. Он потянул ко мне ручки и начал что-то пытаться сказать. Я затаил дыхание: где же Рина со своей камерой, когда нужно? - Па-па, - разобрал вскоре я и замер. - Что ты сказал, малыш? - Па-па! – комната залилась красочным смехом. - Нет-нет, я не… Но я был счастлив. Это было другое счастье, совсем новое для меня. Я – папа. Приятно греет душу. Я был бы рад быть его папой. Когда Рина и Рональд вернулись, Акира уже кричал на весь дом: - Папа! Папа! Тётя Энджел зашла в гостиную. Рина выронила пакеты с покупками. Рональд побежал за камерой. Тут пришёл Майк и вывалил на нас кучу шуток. А Акира всё продолжал звать меня. Я не смеялся так много никогда в жизни. И никогда так много не улыбался. Пусть этот мальчик будет в сто раз счастливее меня тогдашнего! Это, наверное, было моё первое обращение к Богу. К вечеру все разошлись, Акира уснул. Рина сидела рядом со мной на диване. - Арата, ты удивительный, - говорила она, поглаживая малыша по голове. - Нет, это он удивительный. Я поцеловал Акиру в пухлую щёчку. Вдруг я стал совсем другим. Взрослым. Это было первое моё счастье, которое не было омрачено мыслями о том, сколько же мне осталось. Через несколько дней я, Акира и Рина отправились на прогулку. - Арата, поиграй с Акирой, а я вас сфотографирую! – улыбалась она, доставая камеру. Мы были на мосту. Малыш смотрел на меня глазами своей мамы. - Ну что, Акира, когда же ты скажешь "мама", чтобы ещё сильнее меня порадовать? - Папа! - ответил он, захлёбываясь смехом. - Ах так? Ну хорошо, хорошо, малыш. Я твой папа, - я приподнял его и поцеловал в лоб. А потом обнял, положив его головку себе на плечо. Интересно, сохранила ли Рина эти фотографии? Увидит ли их Акира, когда вырастет? После двух часов прогулки, Рина предложила отдохнуть под деревцем. Понимаю её: она возила меня на кресле-каталке, а я держал Акиру. Солнце припекало, я начал засыпать. - Арата, сегодня правда было здорово… - мечтательно произнесла Рина, сидя рядом со мной на траве. - Да, сегодня был замечательный день. Тебе точно было хорошо? Я закрыл глаза, чтобы не видеть укора в её взгляде. - Вам с Акирой лучше уехать на море на пару недель, ему нужно подышать морским воздухом, - сказал я. - Думаешь? Я поговорю с Рональдом, думаю, он отпустит тебя под мою ответственность… - Нет. Без меня. Ты главное привези мне много фотографий и видео, хорошо? - Но… - Пожалуйста. Я бы хотел иметь фото с вами двумя, радостными и довольными, всегда при себе. - Ну, хорошо, - сказала она после минутного молчания. – Слышал, Акира, мы привезём папочке много фотографий, да? Я не знаю, как она могла говорить своему ребёнку такое. Я не его отец, как бы мне этого не хотелось. Рина любила его отца, но всё равно говорила такие вещи. Но я молчал. Упивался своим ложным счастьем. Через неделю они уехали. Мы сфотографировались все вместе: я в своём кресле со спицами, Рина рядом вместе с Акирой. Думаю, это моё любимое фото. А на следующем к нам присоединился Майк и Рональд. Тёти Энджел не было. А ещё я прекрасно помню дни своего спокойствия. Я попросил Рональда отвезти меня на могилу к отцу. Там было тихо и пусто. Я попросил его довезти меня до самого памятника. - Я многого не знаю, отец. Поэтому не имею права на злость. Прости меня. Надеюсь, мы с тобой увидимся, - сказал я ему. В тот день мне было очень спокойно на душе. Будто какой-то груз свалился с плеч. Я помню, как сидел в своём кресле у окна и вязал. Мне совсем чуть-чуть осталось, пару стежков и шарф будет закончен. Дома никого не было кроме тёти Энджел, поэтому я заговорил сразу же, как услышал сзади шаги. - Тётя, прости меня. Я знаю, что наговорил много гадостей. Мне очень жаль. Сейчас я понял, действительно понял всё, что оставалось неразгаданным для меня. И спасибо тебе. Огромное. Я услышал только тихие всхлипы. - Тётя? - Всё в порядке, Арата. Всё хорошо. Спасибо тебе. Ты стал связующим звеном в нашей семье. Я не знаю, что будет, когда… - но её голос сорвался. - Тётя, можно мне пойти на улицу? - Конечно, - мягко сказала она. Мы с тётей вышли на веранду, оттуда в сад. У нас был очень красивый сад. Мне было жаль траву, по которой проходились колёса моего кресла-каталки, но я просто не смог бы так много ходить. Тётя Энджел сказала мне, что она долго пыталась разыскать больницу, в которую меня определил отец. Кажется, она была единственным человеком в этом мире, которому я был нужен с самого начала... - Тётя, благодаря тебе я стал таким счастливым… Я никогда не смогу отблагодарить тебя… - О чём ты говоришь… Мы с ней оба понимали, что это мой последний день. - Тётя, ты можешь принести мне бумагу и ручку? - А, конечно, - захлёбываясь в слезах сказала она. Было красивое летнее утро. Я был рад умереть в такой день. На бумаге я написал синей ручкой: «Спасибо вам всем. Я вас очень люблю. Будьте счастливы в два раза больше, и за меня будьте счастливы. Арата. Неопытный в жизни». Я попросил тётю Энджел не читать без всех. Она дрожащим голосом сказала «Хорошо» и унесла записку в дом. Солнце стало таким тёплым, что глаза сами стали закрываться. Я вспомнил Рональда, Майка, Рину, Акиру… В груди защемило. Как я и думал. Умирать больно. Но уже совсем не страшно. Я узнал всё, что хотел. И я был счастлив, наверно, больше, чем кто-либо в этом мире. Я закрыл глаза и уснул. Просто уснул. «Прощайте, и спасибо». Вот что думал я в тот миг.