молитва дев

Они встретились в кофейне. В душной, неприятной кофейне, где пахло жженым некачественным кофе. Они обе не были готовы. Сами не знали к чему, когда и зачем. Отношения? Да кто меня такую в жёны возьмет, глупости, себя сначала найти нужно, и разобраться, жених нужен или невеста. От Теклы всегда пахло плохими духами. Их подарил ей жених, подарил и пропал без вести. Ну как без вести, соцсети этого придурка были наполнены счастливыми фотографиями с какой-то девушкой, явно красивее, чем сама Бадаржевская. Вот и остались розовые духи и воспоминания. Много, много душных воспоминаний, в которых пахло жженым некачественным кофе. Аврора не любила розы. Хоть её, девушку не с особо приятным характером и любили сравнивать с этими самыми розами, но один запах, тем более химозный заставлял её морщиться. Санд не любила свежесть. Она любила кофе, но не любила когда оно её бодрит, поэтому неотъемлемой частью вечерней кружки всегда был то коньяк, то капля снотворного в тяжелые дни. Она хотела, чтобы вся ее жизнь была как дым, смешанный со стаканом ночного неба, густой и тяжелый. Жорж казалось, что такая жизнь — лучшая перспектива. Они встретились, когда обоим было паршиво. Текла уже давно привыкла к тому, что настроение от «хуже некуда» может подняться только до «хуже некуда, но с чашкой чая». А Жорж в такое настроение насильно вогнали. Выглядели как две противоположности — легкая белая блузка на Бадаржевской и тяжелый черный пиджак Санд, будто инь и янь слились в единое: «Может оставишь мне свой номер?» Из уст холодной Жорж, которая к тому же выглядела очень зловеще с намеренно утяжеленными косметикой глазами эта фраза прозвучала очень нелепо. Текла, которой терять было просто нечего, согласилась. На удивление, Аврора ей понравилась, и комплименты, которые летели в ее адрес не казались фальшивыми и тяжелыми. Наоборот, каждое слово, каждый взгляд тяжелых глаз Санд казался легким и свежим. Текла никогда не любила спокойную, тягучую жизнь. Сообщения, в духе «Ты и правда полячка?» и «Что означает твое имя?» казались глупыми и ненужными, будто ответы Санд и так знала. Она рискнула, потому что тогда им обоим было нужно именно это, и написала: «Спокойной ночи, милая. Увидимся завтра?» И они увиделись. Раз, затем второй. Узнавали друг друга, понимали, насколько сильно различаются. Пару раз забредали в сквер, где-то в глубине двориков Вены, и Текла играла на старом пианино. Она делала это так нежно и чувственно, будто целовала возлюбленную, будто касалась пальцами чужих плеч и запястий. Бадаржевская любила играть. Она любила играть для кого-то. Санд же, сама того не заметив, начала писать стихи. Короткие, совсем-совсем несерьёзные, но Жорж не корила себя за это. Она читала, читала вслух, иногда в пустой квартире, а иногда ей, Текле. Они будто бы менялись. Музыка на лирику, такой обмен устраивал обе стороны. Они менялись, любовью в обе стороны, и только им было ясно, что так нужно, только так, никак иначе.