Прощальный этюд

      Теплые волны мягко касались босых стоп, и Джим полной грудью вдохнул соленый морской воздух, пропитанный свежестью, продолжая идти по кромке воды вперед. И за его спиной оставались стройной цепочкой следы его ног.       Он не знал, куда шел, но это было неважно: впервые за долгое время у него на душе был такой покой. И впервые за долгое время он чувствовал, что больше ему не за кого бояться.       Джек сидел на камне, что возвышался над водой, и темные волны подпрыгивали наверх, расцеловывая гладкую поверхность. Джим, прикусив губу, ускорил шаги.       — Как ты? — громче обычного спросил он у него, ощущая, как на сердце сейчас заклекотала радость. Знал бы хоть кто-нибудь, какой силы была его любовь к Джеку — какой она была неописуемой мощи.       Такой, какая дается не каждому. Потому, что выдержать ее и безвозмездно дарить мог лишь действительно очень сильный человек.       И Джек это знал.       Он со знакомым хитрым прищуром улыбнулся брату и похлопал по прогретому камню рядом с собой, приглашая Джима сесть рядом.       И тот послушно сел, спустив ноги вниз, и прохладные волны тут же прихватили его за стопы.       — Лучше всех, — ответил ему Джек, хватая того за шею. — Ты же теперь рядом, Джимми.       Мужчина с грустью улыбнулся и, прикрыв глаза, прижался виском к чужому крепкому плечу — он не помнил, что было до того самого момента, как он очнулся вдруг на пасмурном берегу моря и бросился искать Джека.       Джим не помнил ничего: ни как он здесь оказался, ни как оказался здесь Джек… его с самого первого мгновения охватило неистовое желание тут же отыскать брата, и он пошел вперед, ведомый непонятным ему чутьем.       Вперед: по песку, по ракушкам, по воде, под шум моря и мягкий свет из-под туч, туда, где его сердце ощущало Джека.       И, лишь найдя его, всего Джима вдруг разом охватило умиротворение: он понял вдруг со всей присущей ему ясностью, что больше ничего ему на этом свете не нужно. И Джеку, который обнимал его за плечи, прижимаясь к нему всем телом, тоже.       Они оба не помнили, кто они и откуда — лишь знали, что больше ничто не потревожит их покой, и теперь они действительно могли сидеть в долгожданной отчего-то тишине, любуясь пасмурным морем.       Дом наконец-то отпустил их, оставив в качестве платы себе их тела: Джека, гниющего под землей возле лавочки во внутреннем дворе, и Джима, что лежал в ванне, доверху наполненной кровавой водой.