Вы мне ничего не должны

      Ехать в такую стылую погоду в промозглой бричке, да еще и без теплого пальто или крылатки было ошибкой. Но выбора у господина Гоголя не было, как и времени для того, чтобы нормально собраться. Пять минут, всего пять минут, которые Яков Петрович выделил на сборы писарю — что можно за них успеть? Свалить перья и прочие писчие принадлежности в сундук, покидать чистые рубашки в чемодан, и — чтобы уж он наверняка закрылся — взять только один запасной пиджак, сгрести несгоревшие листы раскритикованных в пух и прах сочинений в камин, кинуть туда же пустые бутылки, напоминающие только о постыдной слабости, позволенной Гоголем себе прошлым вечером, когда он так безбожно напился, и пулей вылететь из особняка. Навстречу колючему ветру и улыбающемуся чуть иронично следователю Гуро. Так что забытая крылатка осталась висеть на спинке стула, стоящего у камина в гостиной.       Дорога в Полтавскую губернию действительно оказывается долгой, но Яков Петрович словно и не замечает всех тех неудобств поездки в бричке, которые в полной мере успевает почувствовать Николай. Ему будто ничего не стоит провести еще день без сна, а у писаря болит спина уже после двух часов сна в неудобном положении. Сидеть и дрогнуть всю казавшуюся вечной поездку, ловить странные взгляды Якова Петровича — то ли насмешливые, то ли слегка жалостливые, становится просто верхом неловкости. Когда дознаватель предлагает Николаю своё пальто, Гоголь сначала краснеет — от стыда, потом синеет — уже от холода, но от следовательского пальто отказывается, продолжая гордо мерзнуть и изредка поглядывать в окно, разукрашенное затейливыми узорами инея.       Повозка уже подъезжает к воротам Диканьки, а с холма открывается довольно-таки живописный пейзаж с рядами накренившихся от времени домиков. Все это великолепие венчает церковь — тоже покосившаяся слегка (видимо, как и все в этом селе). Вид, предстающий перед глазами Гоголя, не блещет палитрой цветов — все мрачно и серо. Будь сейчас жаркое лето или студеная зима, которая запорошила бы, верно, снегом крыши унылых домов, Диканька выглядела бы точно так же — угрюмо.       Александр Христофорович Бинх — местный полицмейстер — человек улыбчивый только на первый взгляд. Он удивленно вскидывает брови, а потом хмурится, когда Гуро игнорирует его гостеприимство и с широкой улыбкой сообщает, что они с Гоголем переночуют на постоялом дворе. Сам писарь только и мечтает поскорее оказаться где-нибудь в тепле, чтобы можно было сбросить уже промерзший насквозь пиджак, забраться под одеяло и не вылезать из-под него до утра следующего дня.       На постоялом дворе не то, чтобы неуютно, но что-то заставляет насторожиться: то ли хозяйка Ганна, которая с неодобрением рассматривает Гоголя, щурится и еле слышно хмыкает себе под нос, то ли другие постояльцы, перешептывающиеся и то и дело кидающие на столичных гостей подозрительные и даже злобные взгляды. Но сейчас это все отходит на второй план, и Гоголь, цепляясь за стены коридора и кое-как переставляя ноги, плетется вслед за Ганной по направлению к отведенной светелке. Только бы остались силы, только бы не упасть так позорно, как тогда в их первую встречу писарь свалился чуть ли не под ноги следователю.       Как только Гоголь заходит в свою комнату, ноги его подкашиваются, и писатель, раскинув руки, падает прямо на любезно поставленную в середине комнаты жесткую кровать, которая тут же жалобно скрипит под его весом. Сил на то, чтобы раздеться не остается вовсе, и Николай тут же забывается беспокойным сном, уткнувшись носом в подушку, пропахшую сыростью.

***

      Гуро просыпается не слишком рано — тусклый осенний рассвет расцветает с каждой минутой, скользя несмелым лучом утреннего солнца по крышам деревенских домов. После утренней трапезы он отправляется к Гоголю — проверить, как писарь устроился на новом месте, уж больно он бледно вчера выглядел.       — Николай Васильевич? — молодой человек, кажется, спит, все так же нелепо раскинув руки, и на голос дознавателя реагировать не спешит. Яков Петрович ещё с минуту стоит перед закрытой дверью, а потом решительно распахивает ее и заходит в комнату.       — Что же вы, милейший, не явились на зав… Николай Васильевич? — Гуро глядит обеспокоенно, подходит ближе и бесцеремонно садится на край кровати, только сейчас обращая внимание на раскрасневшиеся от горячки щеки Николая и на то, как его всего трясет в лихорадке.       Эта ночь становится настоящим адом как для Николая, так и для следователя, твёрдо для себя решившего — он не бросит мальчишку на волю судьбы и уж точно не отдаст в руки лекарям. Он сам займется его лечением, отложив на время расследование. Выведав, тем не менее, у Ганны адрес местного врача, Яков забегает к нему ещё днем, описывает симптомы болезни, так некстати накинувшейся на бедного писаря, и требуя снабдить его всеми возможными и невозможными препаратами, с помощью которых можно было бы успешно с этой болезнью бороться.       В лихорадочном бреду Гоголь шепчет что-то почти неразборчивое. Гуро поначалу особо не вслушивается и только успевает менять моментально высыхающие марли, которые кладёт писарю на лоб, чтобы хоть как-то сбить жар, но потом начинает разбирать в тихом бессознательном бормотании отчетливые мольбы о чем-то, извинения и даже покаяния. У Николая из покрасневших и чуть прикрытых глаз катятся слезы, бегут по щекам, оставляя влажные дорожки. Следователь уже сто раз проклял себя и за то, что вообще согласился взять с собой мальчишку, и что твердо не настоял тогда на том, чтобы Гоголь надел-таки предложенное им, Яковом, пальто.       Яков Петрович проводит у кровати Гоголя пасмурные дни и беспокойные ночи. Молодой писатель, все так же не приходя в сознание, зовёт во сне какую-то Луизу. Но вскоре Гуро с удивлением начинает замечать, что «Луиза» превращается в «Якова Петровича», а неразборчивое бормотание — в просьбы и мольбы, адресованные самому следователю. Остальное разобрать по-прежнему не удается. Яков со странной усмешкой отмечает, что хотя бы признаний в любви пока не было. Николай твердит имя Гуро, когда мечется в агонии жара, в те редкие часы, когда истерзанный и побледневший лицом ещё на пару оттенков — хотя, казалось бы, куда бледнее — обессиленно затихает, и догадаться о том, что он вообще жив, можно только по беззвучно шевелящимся губам и по медленно вздымающейся груди, под кожей которой проступают ребра, видные даже под ночной рубашкой. Гоголь превратился в еле узнаваемую тень самого себя — под глазами залегли темные круги, лицо осунулось до такой степени, что и без того острые скулы сейчас, казалось, могли просто-напросто разрезать бледную кожу лица.       — Яков Петрович… — Гуро подскакивает в кресле как ужаленный — под звуки шумящего за окном проливного дождя он позволил себе заснуть на пару часов, но слабый голос Николая немедленно рассеял остатки сна.       — Яков Петрович, только не… не оставляйте меня, прошу, — на этом моменте Гоголь судорожно вздыхает, — мне нужно, чтобы вы были… рядом, побудьте тут ещё чуть-чуть… со мной, — всхлипывает и заходится хриплым кашлем на последних словах. Следователь качает головой, устало прикрывая глаза. Он и не думал никуда отсюда уходить. Мальчишка на поправку если и идет, то очень медленно. Все компрессы, примочки и травяные настойки — последние из них Якову удается с горем пополам влить больному в рот — помогают мало. Все, что остается дознавателю — проводить у кровати больного бесконечные часы и надеяться, видимо, на какое-то чудо, ибо без него, верно, писарь так и закончит свои дни в эдаком захолустье.

***

      Яков убирает со лба Николая прилипшие пряди волос, когда его руку перехватывают — так слабо, что будь у Гуро такое желание, он бы моментально высвободился. Но он этого не делает и молча с удивлением наблюдает, как его ладонь Гоголь прижимает к груди. Следователь чувствует через тонкую льняную сорочку, как загнанно бьется сердце в груди Николая.       — Больно… и горячо. Я устал… — шепчет Гоголь, — можете ещё побыть здесь?       — Могу, — еле слышно отвечает мужчина, скорее, самому себе, потому как знает — писарь навряд ли услышит его, находясь в бессознательном состоянии. Спустя пару минут дыхание писателя постепенно выравнивается — Гоголь засыпает, глубоко вдыхая воздух, пропитанный запахом кофе и травяного чая. Гуро задумчиво разглядывает его руку — с тонкими длинными пальцами, худым запястьем с почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивают синие венки.       Следователь сидит еще несколько минут у постели, наблюдая за размеренным дыханием Гоголя, скользя взглядом по его заострившимся чертам лица. Потом осторожно отстраняется, поправляет съехавшее одеяло, резко встает с кресла и выходит из комнаты, плотно притворяя за собой дверь. Он не может выкинуть из головы руку писаря, бледные дрожащие пальцы, обхватывающие его ладонь. Его реакция на это была странной. Впервые чье-то касание вызвало у Якова такие двоякие чувства. Впервые от простого прикосновения его сердце забилось вдвое быстрее.       Яков Гуро знает, что позволяет себе слабость, когда на следующий день, сидя у постели больного, легко касается щеки юноши, ведет рукой, очерчивая линию скулы, осторожно заправляет выбившиеся пряди волос за ухо. Следователь смотрит на то, как дрожат тёмные ресницы Николая, на его покрытые нездоровым румянцем щёки и приоткрытые потрескавшиеся губы. Он ловит себя на мысли, что ему хочется прикоснуться к этим губам, и поспешно отворачивается к окну, отгоняя такие неуместные сейчас желания.

***

      Когда спустя еще несколько мучительных дней после этого странного случая Николай идет на поправку, Гуро начинает верить и в Бога, и в Дьявола. Ничем другим, как помощью кого-то из них, он чудесное выздоровление Гоголя объяснить не может. Писарь уже в сознании, даже ест и пьет то, что следователь приносит ему прямо в постель. Казалось бы, всё движется только к лучшему, пока Николай не заводит разговор о том времени, пока лежал в беспамятстве, сраженный болезнью. Гоголь решительно не понимает, с чего Яков Петрович проявил такую заботу по отношению к почти что чужому ему человеку. А Гуро сам запутался в своих чувствах. Единственное, чего он желает сейчас — не спугнуть мальчишку. Не оттолкнуть от себя своей бесконечной любовью привязанностью. Яков боится называть то, что чувствует к Гоголю громким словом «любовь», потому как это бы означало, что он окончательно и бесповоротно пропал. — Вы ведь мне ничего не были должны, я же для вас никто, — Николай только начинает говорить. Но на этих словах дознаватель уже отворачивается, с интересом изучая стену напротив, — тогда почему вы?.. — Николай сам болезненно морщится и словно жалеет, что произнес это вслух. Гуро, уже не скрываясь, смотрит на Гоголя с грустной усмешкой, будто все остальное не имеет значения, остались только они с Николаем и шелестящий за окном ветер. — Вы только не говорите, что… — Николай осекается на полуслове, глаза его сверкают, и он поднимается с постели, опирается о спинку стула рядом. Следователю совершенно точно нечего сказать в ответ, но он не может сдержать порыв, стремительно сокращает расстояние между ними, оказываясь стоящим вплотную к Гоголю. Тот не двигается с места, только с легким испугом, перемешанным с любопытством, смотрит на Гуро своими ясными глазами. Яков чувствует, что еще мгновение, и он…       Гоголь первый подается вперед, на миг замирает у самого лица следователя, глядя в его серьезные глаза. Тот чувствует его дыхание на своей щеке. В следующий момент его целуют. Это даже поцелуем-то назвать трудно, так, прикосновение губ к губам, да и Николай отшатывается так быстро, что Яков Петрович не успевает толком ничего почувствовать. Гуро почти слышит треск рушащейся между ними стены недопонимания и недосказанности, которая возникла с первой их встречи. В комнате повисает звенящая тишина, пропитанная неловкостью, и Яков не придумывает ничего лучше, чем притянуть Николая к себе за ворот рубашки, сминая губы писаря требовательным горячим поцелуем. Писарь отвечает неумело, но порывисто и горячо. Сердце пропускает удар, когда Гоголь переплетает его пальцы со своими. В этот миг Гуро кажется, что время замедляется, а весь мир сжимается до человека, стоящего напротив него. Запускающего пальцы в его волосы, растрепывая идеальную всегда прическу. Обнимающего Якова за шею — нежно и почти трепетно. Льнущего так близко. Они целуются почти до беспамятства, не разрывая объятий, не отрываясь друг от друга ни на мгновение. За окном льет дождь и молнии полосуют искрящимися росчерками ночное небо.