Сердце, взятое в плен

Осень пришла во Фландрию, тронула багрянцем и золотом кроны деревьев, склонившихся над рябью каналов Брюгге. Ветер вращал крылья мельниц, цеплялся за шпили, раскачивал вывески, кружил у стен Ратуши, скользил под мостами, гнал по улицам опавшие листья. Небо, ещё по-летнему голубое, куполом распростёрлось над черепичными крышами, пучки солнечных лучей освещали фасады домов, добротных и аккуратных. Стрелой устремлялась в напоённую прозрачным воздухом вышину колокольня церкви Нотр-Дам. Над печными трубами вились дымки — заботливые хозяйки стряпали ужин. Великому герцогу Запада показалось в приступе меланхолии, что Брюгге не меняется — точно так же он выглядел несколько лет тому назад, и таким же останется тогда, когда его, герцога, не станет на свете. Так же будут плыть лодки по каналам, греметь колокол в звоннице башни Белфорт, шуметь ткацкие станки, кричать рыночные торговцы, реветь скот на бойне. Так будет всегда под северным небом Фландрии, из года в год. И в том доме, в той комнате, где герцог Филипп Бургундский некогда чувствовал себя самым счастливым человеком на земле, тоже годами ничего не менялось. Он так приказал. Эту комнату до малейших мелочей он воссоздал в Брюсселе и в Дижоне, во всех своих дворцах, но сегодняшнюю ночь герцог хотел провести именно в Брюгге. Здесь красавица с аметистовыми глазами рассталась с ним. Филипп Добрый обладал поистине неистощимой мужской силой и никогда не отказывал себе в удовольствии побыть в женском обществе. Супруга, которой герцог бесконечно доверял и позволял вершить государственные дела, давно смирилась с его фаворитками, с бастардами, воспитывавшимися во дворце вместе с законными детьми. Герцог любил многих женщин и многих забывал. Но только одна, только одна оставила неизгладимый след в его душе. Филипп Добрый не знал избавления с тех самых пор, когда его, тогда шестнадцатилетнего графа Шароле, пронзил навылет в самое сердце взгляд парижской девчонки. Провидение отдало её ему во власть, могущественному герцогу ничего не стоило взять приглянувшуюся красотку силой. Но ему не нужно было её безвольное подчинение. Он хотел добиться ответных чувств. Терпеливый герцог возвысил простую буржуазку, сделал графиней де Бразе, окружил такими заботой и вниманием, каких не удостаивалась ни одна из его любовниц — ни прежде, ни потом. Катрин де Бразе пользовалась славой некоронованной владычицы Бургундского двора, из-за неё дрались на турнирах, её избрал музой мастер Ян ван Эйк. Это ей, Катрин, герцог посвятил орден Золотого руна в доказательство своей глубокой любви. Всё напрасно. Катрин покинула его. Другой мужчина, оказавшись на его месте, забыл бы в конце концов неблагодарную красавицу. Но только не Великий герцог. Вёл ли он переговоры, принимал ли послов, охотился ли, позировал мэтру Рогиру Ван дер Вейдену — словом, что бы он ни делал, всегда он держал в уме её образ, всюду рядом с ним незримо присутствовала она. Филипп Бургундский искал Катрин в других женщинах, его страсть требовала утоления, но больше ни одна любовница не подарила ему такого упоения и такого блаженства, которое он испытывал, сжимая в объятиях прелестницу с золотыми волосами. Герцог вошёл в дом, откуда Катрин сбежала много лет назад, поклявшись вернуться — но не вернулась. Здесь никто с тех пор не жил, кроме молчаливых служанок, поддерживающих порядок. Они знали, что им нужно делать, эти жрицы, оберегающие храм любви Великого герцога. Расстаравшись по случаю приезда господина, они зажгли свечи и подали ужин в ту самую комнату, где Филипп и Катрин провели столько сладостных ночей. Оставшись один, герцог осушал бокал за бокалом, пока воспоминания не сделались невыносимыми, пока разгорячённая кровь не застучала в висках. Тогда он поднялся, нажал потайную пружину, и стена раздвинулась, открыв большой портрет обнажённой женщины с розой в руке. То было единственное изменение в обстановке, которое герцог произвёл здесь. — Сегодня минуло десять лет с тех пор, как ты ушла от меня, Катрин, — тихо произнёс Филипп, опустившись на колени, прижавшись лбом к нарисованным ступням красавицы. Десять лет герцог верно ждал беглянку, временами одержимый безумными, невозможными к исполнению желаниями. Иногда ему хотелось отправить гонцов в Овернь, чтобы они похитили Катрин и силой доставили в Бургундию. Несколько раз он думал бросить всё, чем владел — так смогла она, значит, сможет и он; бежать, идти, ползти на брюхе, если понадобится, туда, где теперь жила Катрин, упасть к ней в ноги, вымаливая прощение, хоть он и не был ни в чём перед ней виноват. Успокаиваясь, он отвергал оба эти намерения. Филипп Бургундский слишком горд, слишком большой ответственностью облечён. И, кроме того, что ждало его в Монсальви? Зрелище чужой любви? Прерывисто задышав, Филипп прикусил губу, впившись взглядом в изображение воздушной феи с алой розой в изящной руке. В суровых горах Оверни, где затерялся замок Монсальви, розы не растут. Катрин на портрете призывно улыбалась, словно предлагая своё роскошное тело, каждую пядь которого он досконально помнил. Герцог зажмурился, сдаваясь страсти, ощущая тяжесть внизу живота. Желание, пробудившееся под чередой воспоминаний, нарастало. Он не мог больше выносить эту муку. — Катрин… Катрин… — сдавленно простонал он, охваченный сладостной истомой. Блаженство растеклось по каждой клеточке его существа. Окунувшись в забытье, герцог пробудился лишь тогда, когда в церквях зазвонили к заутрене. Он распахнул окно с витражом в виде герба графини де Бразе, подставил лицо осеннему ветру. Он постепенно превращался из отвергнутого любовника в Великого герцога Запада, правителя хитрого и гордого. Филипп привёл в действие секретный механизм, скрывший в стене портрет кисти Ван Эйка. Как только он покинет дом, расторопные служанки уберут остатки вчерашнего ужина, наведут порядок, и комната снова останется пустовать — до тех пор, пока неутихающая память не приведёт герцога сюда. А, может статься, произойдёт чудо и хозяйка дома вернётся, занесённая в Бургундию шальным ветром странствий. Но всесильный герцог перестал верить в чудеса. Королевская ночь не повторится. К чёрту всё! Катрин любила не его.