Научи меня мечтать

Кто прыгал вверх и падал больно до слез, Пытаясь взглядом дотянуться до звезд?.. С мечтой своей вскочить на лунный луч. Она хотела взлететь, чтоб на луну смотреть — Увы, луны не видно из-за туч. (Канцлер Ги)

Один, два, три, четыре… Часы на главной башне Хогвартса послушно выбивают ровно двенадцать раз. Он смотрит в черноту неба за окном и легонько касается тонкого стекла. Лёд. Покрытый бледными узорами, дышащий отчуждением и вечным покоем. Лёд. Где-то внутри, в его душе всё так же. Темно, холодно, зябко. Что сейчас в этой проклятой темноте? Там, далеко, его плачущая мать, постаревшая раньше срока. Она всегда плачет, когда возвращается из Азкабана. Оттуда, где сейчас отец. Он сам виделся с ним лишь однажды, а потом с трудом приходил в себя от увиденного. Слабый, больной, уничтоженный и полубезумный человек… Он так не похож на уверенного и могущественного Люциуса Малфоя, оставшегося лишь призраком его памяти. При любом исходе битвы с Тёмным Лордом их семья была обречена на поражение. Один, два, три, четыре… В пустом коридоре разносятся негромкие шаги, лёгкое постукивание каблуков. Неужели есть ещё нарушители, кроме него самого? Или такие же потерянные в самих себе, как и он?.. Из-за поворота появляется маленькая фигурка с длинными белоснежными волосами. Бодрый шаг и полуулыбка на губах… Она не сразу замечает его, а увидев, замедляет шаг. — Драко? Он шумно выдыхает, оборачиваясь к ней и потирая замерзшие пальцы руки, которые едва не покрылись морозным рисунком. Таким, как на стекле. Он просто смотрит на неё — а говорить ведь попросту нечего. У него нет сил начинать какой-то бессмысленный разговор, бросать язвительные шуточки, от которых вот-вот начнёт тошнить его самого. Она тоже молчит, отвечая чуть удивлённым взглядом широко распахнутых глаз. Впрочем, у неё всегда такое выражение лица. Разве что улыбка как-то вяло гаснет при виде него. Или ощущении того, что от него исходит? — Скажи, — он первым нарушает тишину, чтобы задать глупый вопрос, который больше всего его сейчас интересует. — Как тебе это удаётся? — Что? — в её взгляде отражается полоска лунного света, падающего из окна. — Ты такая… — он и сам не знает, как правильно сформулировать все мысли, что разом набросились на усталое сознание. — Ты ведь потеряла столько всего в жизни. Но ты ещё можешь улыбаться. — Я люблю мечтать, — просто пожимает плечами Лавгуд и бросает взгляд в полуоткрытое окно. — Будто собираю звёзды в корзинку или катаюсь на лучиках луны, как на качелях. Это забавно. — Ясно, — выдыхает он. — Ты просто ненормальная. — Возможно, — неожиданно спокойно соглашается она и медленно проводит пальцем по тёмному стеклу. Ледяные узоры не выдерживают тепла её рук, а спустя мгновение центр окна украшает довольно корявый цветок, прорисованный ею. — Видишь: зимой тоже цветут ромашки, — улыбается она, указывая на своё творение. Он не может оторвать взгляда от нескольких штрихов, испортивших морозный шедевр, тщательно выписанный на стекле. Цветок, больше напоминающий кривое облако, продолжает плавить изящные перья инея, а сквозь него видно, что там, на улице. И чернота уже не кажется такой беспросветной, когда на одном из нарисованных лепестков появляется мерцающая звезда. Она — в небе, а кажется, будто сейчас просто забавляется, заглядывая в одно из окон замка. — Луна, — он оборачивается к ней и впервые называет по имени, чем ничуть не удивляет её. — Научи меня мечтать.

***

Один, два, три, четыре! Профессор Флитвик ровно четыре раза взмахивает волшебной палочкой — и сверкающий золотом оркестр начинает праздничный марш. В Большой Зал, мерцающий огнями и звёздами, что сегодня особенно ярки на волшебном потолке, входят пары выпускников двух лет — ученики седьмого и восьмого курса, которым пришлось продлить своё обучение из-за военных событий. Ровно год назад пришла Победа, доставшаяся слишком большой ценой, а сегодня волшебный мир, оправившись от потрясений, вновь счастлив и молод. Ещё один ловкий взмах палочки дирижёра — и изящные пары кружатся в праздничном вальсе. Вот алым пламенем проносится Джинни Уизли, выбравшая для торжественного наряда ярко-алое платье, что даёт ей сходство с пламенем. Рядом — счастливый смеющийся Гарри Поттер, который ещё год назад не знал, сумеет ли выжить. Но выжил — и победил. Неподалёку от них Гермиона Грейнджер, лучшая ученица школы, в белоснежном наряде напоминающая невесту, кружащуюся в вихре танца с Рональдом Уизли, который, надо отметить, значительно улучшил свои хореографические навыки. Пёстрые краски, веселье и звонкий смех. Драко и сам не может сдержать улыбки, погружаясь в эту атмосферу беззаботного праздника. Их праздника. Пэнси сегодня превзошла саму себя — элегантное вечернее платье тёмно-синего цвета отливает мерцающими блёстками, а её обнажённые плечи на фоне такого контраста кажутся практически мраморными. Красивая, утончённая, совершенная — словно произведение искусства. Вот только он так и не может остановить свой взгляд на обворожительной спутнице, продолжая выискивать в нарядной танцующей толпе совсем другую. Ту удивительную и странную девушку, которая все последние месяцы каждый день приходила на место их первой встречи. Они подолгу сидели на подоконнике, иногда даже всю ночь, а старый коридор заброшенной части замка слушал их разговоры. Или молчание. С ней молчание получается каким-то особенным, говорящим… Неужели это больше не повторится? И вдруг кажется, что свежий весенний ветер ворвался в сверкающий зал. Словно аромат цветов и лёгкость небес приобрели облик, став центром огромного красочного кружащегося мира. Она появляется в самом центре, и Драко не сразу узнаёт её спутника — с ней даже Невилл Долгопупс кажется прекрасным танцором. Но дело не в Долгопупсе — его словно бы и нет. Лёгкость и невесомая грация, изящество и задорные искры в глазах. В волосах цвета лунного сияния — маленькие мерцающие звёздочки, а летящее платье лазурного цвета делает её похожей на волшебную фею, каким-то чудесным образом очутившуюся на этом празднике. Одна музыка сменяется другой, пары меняются, и он отпускает Пэнси потанцевать с Блейзом. Сейчас он бы отдал всё, что есть у него, ради возможности сделать несколько шагов к ней, этой невесомой красавице, сошедшей с небес. Но… Он не может. По договорённости слизеринцев, второй он должен пригласить Асторию Гринграсс, ещё одну красавицу факультета в тёмно-вишнёвом платье со шлейфом. И снова начинается безумное кружение в вальсе в надежде хотя бы краешком глаза увидеть промелькнувший лазурный лучик, от которого сердце бьётся всё чаще. Танцы продолжаются вечно, и он уже ненавидит эту безмятежную музыку вальса, почти не замечая, с кем из слизеринок танцует в очередной раз. Но вот начинают звучать более медленные, романтические мелодии, и он вежливо отказывается от следующего танца, уверяя Пэнси, что и ему стоит иногда переводить дух. Он хочет что-то добавить ещё, но замечает небесно-голубой шлейф, промелькнувший у выхода из зала. — Прости, Пэнс, я сейчас, — касается он плеча девушки и опрометью бросается прочь, к двери, ведущей из Большого зала. Один, два, три, четыре… Позади остаётся последний, пятый, лестничный пролёт. Её нигде нет, но если и здесь не окажется… — Луна! — облегчённо выдыхает он, спеша к ней. Всё то же окно, но сегодня в него доносится музыка, играющая на нижних этажах, а лёгкий ветерок слегка беспокоит лёгкий шлейф, спускающийся с её руки. Лунный свет и полуулыбка на губах. Сейчас она ещё красивее. — Я пришла попрощаться, — негромко произносит она, но в сердце словно ударяет гром колокола. — С нашим окошком. С тобой. — Это не так, — шепчет он, до конца не осознавая, что уже обнимает её, неотрывно глядя в бездонные глаза, где отражаются звёзды. — Только не со мной, прошу. — Я так боюсь разучиться мечтать… — выдыхает она и, привстав на цыпочки, нежно касается его губ. И в этот миг, наполненный отдалёнными звуками вальса, ему кажется, что он растворяется в бескрайней невесомости её волшебства, превращающегося в манящую сладость поцелуя. Такого же нелогичного и не соответствующего никаким принципам и правилам. Такого желанного и любимого. Как она сама. Где-то в глубине коридора влетевший тёплый ветерок гасит пару старых свечей, погружая всё пространство в сумрачную симфонию света луны и звёзд, мерцающих в её взгляде. — Только с тобой я могу мечтать, — звучит тихий шёпот, а её голос напоминает очаровывающую мелодию. Он слышит лёгкий шорох падающего платья, и весь мир превращается в её жаркие поцелуи, уводящие за собой по дорожке лунного света — к звёздам…

***

Один, два, три, четыре… В её небольшом, но таком уютном домике у берега реки всего четыре ступеньки. Вот только сегодня они кажутся бесконечностью, его собственным проклятием… — Драко! Она выбегает на порог, обнимая и целуя его раскрасневшееся после полёта лицо. Он отбрасывает в сторону метлу и обнимает её крепко-крепко, словно больше никогда… Нет! Сегодня мысли давят могильной плитой, и она сразу замечает его внутреннюю тревогу. Как всегда — она его чувствует по-особенному, по-настоящему. Так было год назад, когда он искал её на Выпускном Балу. Так сейчас, несмотря на редкие встречи, которые стали для них смыслом жизни. — Что случилось? — тревога в её глазах опережает вопрос. В сердце рвётся какая-то ниточка. Жизненно важная ниточка. — Завтра моя помолвка, — едва слышно проговаривает он, но не находит смелости поднять на неё взгляд. — С Асторией Гринграсс. Он чувствует, как предательски дрогнула маленькая ладонь на его плече. Теперь почти осязаемо ощущается собственная душа, что бьётся о рёбра жалкой израненной птицей. Ей уже не выжить… Он поднимает голову и видит взгляд ясных спокойных глаз. Только чуть больше блеска в них. Неестественного, готового сорваться с ресниц переполняющей болью. — Я не люблю её, — зачем-то говорит он, и это правда. — Но… Луна, это из-за денег. — Я знаю, — её голос напоминает глухой аккорд на надорванной струне. — Я всё понимаю, Драко. — Прости, — самое искреннее и глупое, что он может сказать, но больше сказать действительно нечего. Словно во сне, она протягивает руки, обнимая его. В последний раз. Слёз нет. Только что-то внутри умирает безмолвно, задыхаясь от бессилия и боли. Что-то жизненно важное. Она провожает его взглядом, глядя, как он неловко поднимает метлу и, взлетев, скрывается в лазури неба. Неба, навсегда забравшего её мечту…

***

Один, два, три, четыре… Годы несутся безумным калейдоскопом, сменяя друг друга. Сегодня Скорпиусу уже четыре, а летний день смеётся на щеках мальчугана задорными ямочками: — Пап, смотри, какая метла! — восклицает он, указывая на витрину магазина новейшего снаряжения для квиддича. — Ты ещё слишком мал, — строго останавливает его Астория. — Тебе рано учиться летать. — Я начал летать в три с половиной, — уверенно заявляет Драко, ласково ероша волосы на светлой макушке сына. — Ну что, Скорпи? Возьмём «Ловца-044»? — Да! — мальчишка сияет от восторга, ведь папа всегда на его стороне. — Ты балуешь его, — упрекает Астория. — Я его не балую, — едко замечает Драко ей в ответ. — Я его люблю. Супруга угрюмо поджимает тонкие губы, продолжая держаться отчуждённо и холодно. Ледяная, мёртвая красота — ничего более. К счастью, Скорпиус так не похож на неё. Они забирают детскую метлу в новенькой упаковке, а в глазах сынишки пляшут задорные лучики. Он не боится быть настоящим. В отличие от него самого. — Пап, смотри — пушистик на плече! Скорпи снова тянет его за руку, указывая ладошкой в сторону. Он оборачивается — и понимает, что не может сделать и шагу. Она… Так близко, у витрины с кормом для магических зверей. Светлое платьице, забавный золотистый пушистик на плече и волшебная палочка в волосах наподобие шпильки. И эта самая палочка вдруг заставляет сердце замереть, а потом заколотиться так, как никогда за эти четыре, пять — неважно, сколько лет. — Миссис Саламандер, возьмите миндальные зёрнышки, — говорит ей продавщица в светло-синем переднике. Луна, по-прежнему не замечая его, кивает и расплачивается за покупку. «Миссис Саламандер»? Теперь её зовут именно так. — Мы идём? — звучит вечно раздражённый голос Астории — словно в тумане. Он кивает и делает шаг. Один, два, три, четыре… Бесконечность долгих шагов. От неё. Так и не встретившись взглядами. Так, словно птице-душе приотворили клетку, но не дали выпорхнуть. Его душа уже не может летать, а мечтать… Мечтать он разучился. В непривычном молчании они возвращаются домой. Громадный пустой замок, что давит тяжёлыми стенами и высокими сводами. В памяти непроизвольно возникает маленький домик с четырьмя ступеньками. Одна из них ужасно скрипит. Он заходит в ванную, с грохотом хлопнув дверью. Стягивает рубашку, в которой слишком душно. К чёрту её! Взгляд в зеркало. Бледное лицо с темноватыми кругами под глазами. Вот он, тот, кого он ненавидит. Тот, кто продал мечту за деньги. А может послать всё к чертям, забрать Скорпи и уехать? К ней. Он понимает, что это отчаянная глупость. «Миссис Саламандер». Даже если она не любит своего мужа, то что с того? У него — Астория. С её вечным недовольством и гнусными раздражительными интонациями. Развод? Это не выход — с её влиянием сына он забрать не сможет, хотя Скорпи никогда не находил с ней общего языка. Выхода нет. Нет. Нет… Он рывком открывает все краны, чтобы шум заглушил его слёзы, чтобы он сам думал, что это лишь капли воды падают на край раковины. Та самая окровавленная птица в клетке из рёбер лишь на мгновение встрепенулась, чтобы последний раз вздохнуть. Слёзы, бесконечность из солёной боли. Так умирает душа вместе с убитой мечтой…

***

Один, два, три, четыре… Сердце устало выбивает неспешный ритм, отмеряя последние мгновения. Он знает — последние. Как там сказал доктор Вейнс? «В вашем преклонном возрасте могут быть проблемы со здоровьем, мистер Малфой». Врёт лекарь. Бессовестно врёт. Он вчера почувствовал, что внутри разорвалась последняя тонкая паутинка жизни. Та, на которой ещё держались осколки мечты. Её не стало вчера. Он точно это знает. Он чувствует. Так же остро и ясно, как она сама всегда чувствовала его. Об этом не напишут в газетах с лицемерно-скорбными заголовками, об этом ему никто не скажет. Но нет необходимости — собственное сердце сказало ему всё. Он бросает измученный взгляд в сторону полуоткрытого окна. Полная луна и звёзды — как в тот вечер, когда они впервые встретились в пустом коридоре Хогвартса. Когда он — в первый и последний раз — совершил настоящий поступок, главный в своей никчемной жизни. «Научи меня мечтать» — три слова, которые он не побоялся произнести, просьба, что подарила крылья за спиной, не дав сорваться вниз. Крылья, которые он сам жестоко обрубил — и у себя, и у неё. Вся его жизнь — страх. Он боялся нарушить договор с товарищами и пригласить её на танец во время бала. Он так боялся, что бы подумали другие. Да ничего не подумали бы! Или решили бы, что «великий Драко Малфой» влюбился в «полоумную Лавгуд». А это было бы правдой — и что с того? Тогда, встретившись у магазинов в Косом переулке, почему он хотя бы не окликнул её по имени? Только имя, но она поняла бы, как нужна ему. Они были молоды и, если бы она захотела (только, если бы она захотела!) всё ещё можно было изменить. Он боялся, что Скорпи оставят с Асторией. Нет, он боялся борьбы! Даже малейшей, даже самой незначительной борьбы. Сын остался бы с ним, но он снова струсил. Ни одного письма. Почему он так и не решился написать ей. Пусть это была бы светская болтовня и сплошной обман, но она бы прочла строки, написанные его рукой. И ответила. Непременно ответила бы! — Научи меня мечтать, — бессильно шепчут губы, а по щекам катятся горькие слёзы. Лёгкий ветерок врывается в комнату, распахивая створку окна, впуская в комнату свободное лунное сияние, не знающее преград и границ. Он смотрит на бледный луч и вдруг замечает нечто странное. Всё ближе и ближе. Солёная капля застывает на лице, а пересохшие губы слабо улыбаются. Это — она. Лёгкая и воздушная, воплощение юности и красоты. Она машет ему с лунного луча, что напоминает качели. В белоснежных волосах — россыпь маленьких звёзд, и то самое платье лазурного цвета, летящее за ней. Его вечная мечта, с которой он уже не расстанется. Никогда. И сердце гулко ударяет в груди, отсчитывая последние мгновения до встречи. Один… Два… Три… Четыре.