Does it need saying?

«…There's a blaze of light in every word It doesn't matter which you heard The holy or the broken Hallelujah…»

      «Помнишь ли ты Заводных дроидов пятьдесят первого века? Забавные часы-переростки? Пуассон… Однажды она опрометчиво назвала меня «одиноким ангелом». Сейчас меня бы это только насмешило.       Сколько людей не учи, они всё равно ничему не учатся. Быть может, поэтому за две тысячи лет существования современной цивилизации вы не продвинулись ни на шаг к пониманию мира, ценности того, что имеете? Жаль, что жители Атлантиды так безвестно канули в водах океана. Мудрый был народ.       Ах да, о чем это я? Стал таким непредсказуемым, что перескакиваю с темы на тему еще быстрее, чем раньше. Заводные дройды, которых уже с трудом можно назвать дроидами — они стали киборгами, постепенно заменяя изрядно проржавевшие от английской сырости шестеренки и колесики на живые ткани. Снова пытались захватить Землю (познакомить бы их с Киберлюдьми — вот было бы зрелище, только попкорн успей захватить). Прозаично.       Прозаичнее этого был только милый, почти плюшевый, тираннозавр, разгуливавший по викторианскому Лондону. Ну и конечно мои новые брови (если тебе интересно, я давно перестал надеяться, что когда-нибудь стану рыжим). Угроза отправиться под нож Декстера (не удивляйся!) на «донорскую» колбасу для этих механических болванчиков, нависшая над всем человечеством, была феерично предотвращена.       Вдобавок, его извечный спаситель (которому порядком осточертело спасать) увидел первые в этой новой и незнакомой пока жизни цветы, безжалостно брошенные и одинокие. Не смог пройти мимо, поднял. Жаль было их — слишком красивые (поверь, сентиментальность мне сейчас вовсе несвойственна), чтобы оставить их там. Снова розы. Другими глазами, но снова желтые розы. Солнечные розы. Символ разлуки — смешно так, что сводит скулы.       Тогда я и понял, что в этой инкарнации (по крайней мере, в этом я точно уверен), больше не буду носить галстуки, бабочки, кеды, твидовый пиджак и дурацкие подтяжки. Перестану обнимать кого ни попадя, восклицать свои «Джеронимо!» (ох, Донна точно бы переиначила его в «Жиронимо» и начала бы подшучивать надо мной!) и хлопать в ладоши, как дошкольник. Зато буду любить желтый. И это совсем не плохо.       От прежнего меня теперь ничего не осталось — по идее, я должен был умереть, но меня спасли против моей воли. Ни счастливых воспоминаний, ни людей, что были дороги. В руках только ссыпающийся сквозь пальцы пепел, тут же уносимый ветром в далекое прошлое, и прекрасные желтые цветы. Как у людей бывает на похоронах. И чувство такое, будто окружают меня одни идиоты.       Невозможная девчонка, Клара, перестала быть «невозможной». Ее «любовь», майор-солдатик-учитель математики, аналог Рики-Микки, но с большими амбициями изрядно мешается под ногами. Выгляжу — мне, кстати, нравится — так, что тебе бы годился лишь в дедушки. Еще и в циники подался. Вредный и привередливый старикашка. Вот и все.       Не знаю, кем стал. Не знаю, кем стану. Чем старше становлюсь, тем страшнее об этом думать. С тобой всегда было проще во всем разобраться. И в себе. Проще давалось все. Ты понимала и принимала меня таким, каким был по сути.       Где-то под тысячелетним слоем пыли и грязи, в душе хранится твой никем и ничем нетронутый образ. В нежных золотисто-розовых переливах. Теплый и светлый. Я почти не помню, как ты выглядела, но точно помню, что чувствовал, когда ты была рядом. Забавно, правда? А если все-таки захочу вспомнить, то в ТАРДИС по-прежнему есть твоя комната, надежно скрытая от посторонних любопытных глаз. Она благоразумно прячет ее и от меня тоже. Там остались твои вещи и фотографии… Твои фотографии. Наши. Но зачем ворошить прошлое и твой сияющий улыбкой лик, если на него может опуститься пелена из разочарований от прожитых мною зря веков, и он будет безнадежно искажен горькими сожалениями о том, чего, увы, уже не исправить?       Мне столько хочется тебе рассказать. Интересно, почему именно тебе? Потому, что ты единственная, кто не осудит, а попытается понять. Например, о встрече с почти настоящим Робином Гудом, об ограблении банка мадам Карабаксакс, о мумии в Восточном Экспрессе, о других путешествиях.       Боюсь вот только рассказывать о несостоявшемся убийстве вашей земной луны — могу представить твои справедливые упреки, и брови, сурово сведенные к переносице. Я струсил и сбежал — хорошо знакомая тебе манера. Мне надоело, что груз и ответственность тяжелых решений люди вечно пытаются переложить на мои плечи. Мне хватает своей ноши, благо, что знаю — я не уничтожал Галлифрей, и она перестала быть такой тяжкой. Но для меня он по-прежнему потерян, ибо найти его в карманных измерениях — задача, с которой даже я не справлюсь, хоть мне и отвели на ее решение бесполезную вечность.       А еще я просто устал врать.       «Доктор лжет» — старейший закон вселенной — отныне останется без новых доказательств. В первую очередь, не могу врать себе. Улыбаться напоказ, обманывать окружающих, что знаю все на свете, и притворяться праведником, как делал это в прошлой регенерации, больше не собираюсь.       Буду говорить правду, какой бы она ни была, без подсластителей, и то, что думаю на самом деле. С тобой мне это давалось легче, поэтому я хочу попросить тебя лишь о крошечном одолжении, прекрасно понимая, что не имею никакого права даже заикаться об этом.       Прошу, не покидай меня. Никогда. Не позволяй времени отобрать у меня твое призрачное присутствие. Когда ты со мной хотя бы так, я кажусь немного лучше даже самому себе.       Ты сделала меня лучше — научила, как быть настоящим Доктором, заслуживающим этого имени.       «В темные времена хорошо видно светлых людей», — так говорил Ремарк.       У меня же впереди одна сплошная темнота. Так пусть же вечно светит для меня во тьме твой образ…»