ink bloom black

У Чонгука есть один (1) сосед. Таинственный, неуловимый. По-настоящему неуловимый. «Он переехал в соседнюю квартиру на одиннадцатом этаже месяц назад, а я до сих пор не видел его лица». Надо сказать, Чонгуку очень любопытно. За последние полтора года, которые он здесь жил, еще никто не занимал соседнюю квартиру. Может быть, дело было в тревожном количестве ступенек, которые нужно пройти, чтобы сюда добраться, потому что крошечный лифт в здании был не слишком-то надежен (то, как он выглядит со стороны, тоже не помогает); может быть, дело в том, что квартиры слишком маленькие, рассчитанные на одного человека с небольшим количеством свободного пространства. Чонгук не знает — ему тут нравится, у него здесь свой собственный мир и рабочая зона, и здесь дешево. Кроме того, спортзал находится всего в паре кварталов, и поблизости есть станция метро. Все не так плохо. Он не знает причин, по которым его сосед выбрал именно этот район Сеула, с его достоинствами и недостатками (и недостатками), но он знает несколько вещей. Первое: у него странное чувство юмора. Он владеет просто нелепым ковриком для ног, черно-белым с мультяшным изображением кота, показывающего тебе средние пальцы? подушечки лап? вместе с очень красноречивой надписью «убирайтесь» (читайте: причины, по которым новый сосед Чонгука может быть затворником). Второе: ему нравится хип-хоп, рэп и случайная, резко выделяющаяся на фоне классика. Чонгук знает это, потому что этот парень, как правило, включает музыку поздно ночью, и Чонгука бы это пиздец как раздражало, если бы он не представлял собой тяжелейший случай совы и втайне не восхищался его музыкальным вкусом (ну да, он может увлекаться кем-то вроде Джастина Бибера или IU, или Троя Сивана, но у него есть уши). Третье: он из Тэгу. Чонгук сквозь тонкие стены слышал, как он говорил хриплым, низким голосом на невнятном сатури (и это не относится к делу, но у него приятный голос). Четвертое: он художник. И, нет, Чонгук не сталкер. Но невозможно, чтобы он не узнал все эти тюбики краски и материалы, засунутые в картонные коробки с маркировкой Sharpie и оставленные прямо перед дверью его соседа. Сердце Чонгука сжалось, когда он прочитал на коробках названия брендов. Они были качественными и хорошими, и слишком-дорогими-чтобы-себе-позволить. (Он не будет врать: он немного завидует. Только чуть-чуть.). И все равно, факт остается фактом, он не знал этого парня, не говорил с этим парнем, не видел этого парня; и как бы ему не было любопытно, шансы на общение с ним кроме неловкого «привет, я твой сосед, отличная погода, не правда ли?» (если он вообще когда-нибудь с ним заговорит) ничтожно малы. Поэтому он занимается своими делами, умирает от любопытства и рисует под ритм Nas — N.Y. State of Mind, любезно предоставленной его соседом. Жизнь прекрасна. - Оказывается, что жизнь не так уж и прекрасна. Посреди своей ежедневной тренировки он вспоминает, что у него есть задание в чертовых акриловых красках, которое нужно сдать завтра утром. Немного нервничая, потому что ему хорошо известно, что акриловые краски любят его не так сильно, как он их, Чонгук сокращает тренировку, бежит домой (он старается не думать о том, что его часы показывают ебаные семь часов вечера) и пытается разобраться с этим дерьмом. Первая половина работы проходит неплохо. Ему удается нарисовать приличный набросок на тему, которую дал его профессор, и практически без проблем перевести его на холст. Он находит свою проверенную временем палитру, готовит кисти, мольберт и вытаскивает акриловые краски (от Winsor & Newton, которые ему удалось купить по приемлемой цене, хвала небесам). Все просто замечательно, пока он не замечает свои титановые белила. Потому что, ну, блять, он помнит, что часто ими пользовался, но не настолько же. И, должно быть, ему привиделось, что неделю назад он купил дополнительный тюбик, потому что… его нет. Сейчас полдевятого, и магазины начинают закрываться. А он слишком далеко, чтобы успеть купить краски. Без паники, Чон Чонгук. Он начинает паниковать. Затем он слышит пробивающегося сквозь стены Эминема, и его легкие вновь наполняются воздухом. Таинственный сосед. Таинственный сосед, который так удачно оказался художником и должен иметь немного титановых белил, чтобы одолжить их нуждающемуся в них бедняжке. Чонгук выбегает из квартиры. Коридор пуст. Нервно сглотнув, он подходит к входной двери своего соседа и останавливается прямо напротив нее. Он слышит, как в воздухе тают последние строчки из Hummingbird, а затем их сменяет фортепианная пьеса, которую Чонгук неожиданно узнает — Людовико Эйнауди, вспоминает он. Один из его друзей боготворит его музыку. Но он не знает точное название. Сделав глубокий вдох, Чонгук стучится в дверь. Он не был готов к тому, что встретит его после ее открытия. Если честно, он не знал, чего ожидать от своего соседа — странный контраст в его плейлисте заставлял его менять мысленный образ раздраженного высокого мужчины, одетого во все черное, на более старшую версию этого же мужчины, носящего брюки и белые рубашки. Вместо этого его встречает низкий, маленький парень в тапочках с кумамоном, рваных джинсах и огромной черной толстовке. Он… милый. Невероятно милый. Своего рода как-тебя-не-запретили-законом милый. У него обесцвеченные белые волосы и светлая гладкая кожа. У него очаровательный нос пуговкой, розовые губы и полуприкрытые глаза с длинными-длинными ресницами, скрытые за очками в черной оправе. В его ушах полно пирсинга (Чонгук обнаруживает двойной прокол и внутренне кричит, он хотел его в течение нескольких месяцев), и он может разглядеть на его ключице начало татуировки. Чонгук не знал, что у него есть Тип с большой буквы Т, но теперь знает. Он с горечью осознает то, как должен сейчас выглядеть. Каштановые волосы взъерошенные и спутанные, немного запыхавшийся, одетый в спортивные штаны со старым пятном от краски, которое он не смог отстирать, и мятую белую футболку с дыркой. Незнакомец вскидывает бровь (черт возьми, нет, теперь он еще и горячий), и до Чонгука доходит, что он пялится. Боже, он хочет, чтобы земля поглотила его целиком. — Эм, привет, — выдавливает он из себя. — Привет? — вопросительно говорит его сосед. Чонгук пытается не думать о том, как приятно звучит его голос вблизи, и напоминает себе, что сейчас не время превращаться в Паникующего Гея™, потому что на кону его оценка. — Ага, эм, привет, я Чон Чонгук, твой сосед? Приятно познакомиться? — ему хочется себя ударить. Парень выглядит озадаченным. — Я знаю, что мы никогда не встречались, но мне нужно сдать работу к завтрашнему дню, а у меня закончилась белая акриловая краска, и я знаю, что у тебя она есть. Ты не мог бы мне ее одолжить? — выпаливает он. Тишина. Чонгук чувствует на себе чужой напряженный взгляд и съеживается. Его щеки, должно быть, пылают. — Что? — Я… — у Чонгука вытягивается лицо. Это была ужасная идея. Его сосед милый и горячий, а он умудрился за считанные секунды выставить себя идиотом. Он хочет уйти. — Знаешь, неважно, пожалуйста, забудь об этом разговоре. Я что-нибудь придумаю — — Нет, нет, подожди, — говорит милый сосед, останавливая его. — Что, ты говоришь, тебе нужно? — Эм… краска? Титановые белила. — Окей, подожди минуту. У меня должны быть запасные. Чонгук думает, что может расплакаться от облегчения. Дверь остается незакрытой, и он какое-то время ждет, пока его сосед не возвращается с маленьким белым тюбиком в руках. — Вот, — говорит он, отдавая тюбик. Их пальцы соприкасаются. Его кожа прохладная на ощупь. Чонгук уже готов осыпать его благодарностями, когда его взгляд привлекает ярлык на крышке. Его глаза расширяются. — Погоди-ка, это Golden. Это же Golden? Блондин отвечает: — Да, — и Чонгук видит на его губах намек на улыбку. — О, боже. Разве она не очень дорогая? Почему ты отдаешь мне краску от Golden. Она даже не настолько использована. — Я предпочитаю другие бренды, — он пожимает плечами. — Мне нравятся другие текстуры. Просто оставь ее себе. Чонгук смотрит на него в изумлении. — Спасибо, — выдыхает он. — Я твой должник. — Это пустяки, ребенок, — ухмыляется мужчина. — Увидимся. Дверь закрывается, а он по-прежнему стоит на месте, сжимая самые дорогие и качественные краски, которые только попадали к нему в руки. Его сосед милый. И, вроде как, горячий. А еще необоснованно хороший. Черт возьми. Вернувшись обратно в свою квартиру, он понимает, что даже не спросил его имя. И он назвал Чонгука ребенком. Я идиот эхом раздается у него в голове. Он заканчивает задание шесть часов спустя, примерно в четыре часа ночи, и не может перестать думать о темных глазах и мягких светлых волосах. Ему не нужно искать в интернете мемы или обдумывать свой жизненный выбор, чтобы понять, что он по-крупному вляпался. - Пару дней спустя Чонгук узнает, что его задание, несмотря на торопливость, принесло ему В+. Это не самая лучшая его оценка, и определенно не лучшая работа, но он это переживет. Однако, он прекрасно понимает, что, если бы его сосед не спас его задницу этой посланной самим Богом акриловой краской, его оценки бы сильно пострадали. Так что, да. Он сильно задолжал соседу-милашке. Вот почему Чонгук, желая отплатить ему, совершает поход в кофейню Сокджина и просит свой обычный карамельный макиато (— Оскорбление для любого бариста, — говорит Сокджин с неодобрительным взглядом и добавляет еще взбитых сливок. — Недостойно, скажу я тебе.) и американо. Он не для него — Чонгук ненавидит вкус горького кофе. Он бежит обратно к своей многоэтажке с дымящимися стаканчиками в руках, игнорирует лифт (он, вероятно, под ним сломается, так что, нет, спасибо) и поднимается на одиннадцатый этаж по лестнице. Слегка запыхавшись, он стучит в дверь своему соседу. Тот открывает спустя пару секунд. Чонгук резко выдыхает. Он все еще одет в тапочки с кумамоном, но теперь на нем большой бледно-розовый свитер, и он выглядит мягким. Да пошел он нахуй. — Привет, — говорит Чонгук и изумляется тому, как ровно звучит его голос. — Привет, — его сосед выглядит удивленным. Он осматривает тяжело дышащего, раскрасневшегося Чонгука. — Ты… поднялся сюда по лестнице? — Возможно, — отвечает он с небольшой ухмылкой и видит, как расширяются чужие глаза. Он поднимает стаканчики, которые держит в руках. — Я хотел поблагодарить тебя за тот день, и поэтому… купил кофе? — Серьезно? — Эм, да, — Чонгук наклоняет голову, неожиданно смущаясь. — Я не знал, какой кофе тебе нравится, поэтому купил американо. Надеюсь, ты не возражаешь. — Ты купил самый горький кофе из всех, чтобы отблагодарить незнакомца за помощь? — спрашивает его сосед, снова поднимая свою чертову бровь. — Ох, прости. Можешь взять мой, если хочешь — — Не-а, все хорошо, мелкий, — смеется он. На его губах мягкая улыбка, широкая и очаровательная, а в уголках его глаз появились морщинки. Чонгук тает. Он хочет нарисовать его прямо здесь и сейчас. — Мне нравится американо. — Это здорово, — выдыхает Чонгук, испытывая облегчение. Он отдает старшему (теперь он уверен, что его сосед старше) горячий стаканчик, и тот берет его в свои руки. Чонгук уже собирается вернуться в свою квартиру, потому что ему больше нечего здесь делать, когда блондин отходит в сторону и пошире открывает дверь. — Не хочешь зайти? Чонгук подпрыгивает. — Конечно. Внутри достаточно ярко. Комната залита естественным светом, идущим из двух окон. Стены стандартно белые, как и в его собственной квартире, а декор на удивление скудный. В глубине комнаты стоит серо-голубой диван, на полу лежит ковер и есть стол со стоящим на нем ноутбуком. Деревянная столешница завалена бумагой, бутылочками из-под чернил и круглыми подставками, заполненными карандашами, маркерами и кистями. Помимо этого, в комнате не так много мебели — торшер, отлично выглядящая стереосистема (теперь Чонгук понимает, почему его сосед так громко слушает музыку, если бы у него была такая же, он бы поступал точно так же) и несколько белых полок на стенах, заставленных книгами, дисками и учебниками по анатомии и искусству. Оставшуюся часть комнаты занимают холсты различных размеров, опирающиеся на стену, и два мольберта — металлический и деревянный. Еще есть пластиковый стул и несколько оставшихся после переезда коробок. Чонгук понимает, что осматривается слишком долго, и вздрагивает. Он моргает, а затем поворачивается к своему соседу, который с наслаждением потягивает кофе. — Кстати, я… не расслышал твое имя? — спрашивает он немного неуверенно. Блондин улыбается, и его сердце пропускает удар. Снова. — Юнги, — отвечает он. — Мин Юнги. Приятно познакомиться, Чон Чонгук, — а затем, будто это самая нормальная вещь в мире, равнодушно добавляет: — Зови меня хёном. (О, потрясенно думает Чонгук. Ох. Мне пиздец. И, ну. Он не ошибается.) - Доставка-кофе-и-ночевка становится рутиной, серией случайных встреч, которую ни один из них не ставит под сомнение, а принимает как должное. Чонгука, если честно, все устраивает. Так что с того, что с каждым своим приходом он влюбляется в Юнги все сильнее? Он в порядке. Он определенно не лежал в кровати Тэхёна в его комнате в общаге, бормоча о чужой широкой улыбке и милых глазах, и розовых губах, и чертовых цветочных татуировках, которые, возможно, покрывают его руку и лопатки (он не видел их целиком, но иногда футболка Юнги сползала с плеча, и это было не слишком хорошо для его рассудка). Нет, не было такого. (Его до сих пор за это дразнят. Не заводите друзей, дети. Они предадут вас.) Чонгук в порядке. В полном порядке. - Дни с лекциями в 8 часов утра самые худшие. Чонгук от всей души их ненавидит, потому что он живет довольно далеко от университета, и ему приходится садиться на метро за час до нужного времени. Время на сборы плюс время на принятие быстрого душа и надевание одежды? Все это занимает приблизительно 2 часа, если ему везет, в результате чего, ему приходится ставить будильник на 5. Чонгук не жаворонок. Хотя жертва не так уж и велика. Профессор, которая читает лекции, внимательная, никогда не достает ненужными советами, но всегда знает когда и, самое главное, как дать подсказку. Чонгук всегда был упрямым и плохо воспринимал критику (иногда его перфекционизм брал над ним верх, и он становился одержим какой-нибудь незначительной деталью), но он должен признать — за год ее лекций он узнал больше, чем за пять лет самостоятельного обучения. Неудивительно, что у него есть огромная привязанность к миссис Кан. Он подозревает, что это взаимно. Присутствие Ким Тэхёна тоже бонус. Старший попал в арт-программу на год позже, поэтому у них есть общие пары, но его сумасшедший талант и чувство цвета никогда не переставали удивлять Чонгука. Несмотря на тот факт, что он отдает предпочтение тенденциям сюрреализма и импрессионизма в то время, как сам Чонгук склоняется к реализму. Тэхён называет их «приятелями по искусству». Чонгук не может сказать, что ему не нравится термин. Обычно после двухчасовой утренней пары, они вместе уходили с территории кампуса, чтобы нормально позавтракать («нет, Чонгукки, эти отвратительные батончики, которые ты так любишь, нельзя считать завтраком», «хён, ты ставишь под сомнение мой выбор в еде?», «да, ставлю») и говорили об Овервотче или о мультфильме, который выпустили в прошлом месяце, или даже о каком-нибудь тупом аниме — о чем угодно. Это обычная практика, Чонгук привык к сбору своих вещей после пары, засовыванию материалов в сумку и попаданию в шаг с более широкими шагами своего друга. Однако, он не привык к тому, что миссис Кан подзывает его к себе после пары. Он понятия не имеет, о чем она хочет с ним поговорить. Он не сделал ничего плохого. Ну, он на это надеется. Он не собирается врать — он нервничает. Слегка. — Как думаешь, что она хочет тебе сказать? — задумчиво спрашивает Тэхён. — Понятия не имею, — нервно отвечает он. — Эй, Тэ, подождешь меня? Не думаю, что это надолго. — Конечно, — старший сверкает квадратной улыбкой и убирает с глаз огненно-рыжие волосы. — Я буду в кафетерии. Найди меня, когда закончишь. — Ага, — отвечает Чонгук, испытывая облегчение. — Спасибо. Он неуверенно приближается к преподавателю. Да, вычеркните «слегка нервничает». - Десять минут спустя он, как сумасшедший, несется по коридору. Он замечает за дальним столом играющего в телефоне Тэхёна, незамедлительно идет к нему и, запыхавшись, хлопает по плечу. Старший удивленно оборачивается. — Тэ, — выдыхает Чонгук, его щеки покраснели, а глаза горят. — Тэ, блять, я могу получить стажировку. — Стажировку? — Стажировку, — глаза Тэхёна понимающе расширяются. — Миссис Кан хотела сообщить мне об этом. Несколько лучших работ будут на пару дней выставлены. И она сказала, что готова написать мне рекомендательное письмо, если кто-то заинтересуется — — О, мой бог, серьезно? — ухмыляется Тэхён и крепко его обнимает. — Ого, это здорово! Ты уже начал свой проект? — Я… — улыбка Чонгука пропадает, и он чувствует, как его сердце падает к ногам и разбивается вдребезги. Тэхён, кажется, чувствует изменения в атмосфере. — … Нет. — Что? Почему нет? — Тема немного… расплывчатая. «Изобразите ваше понятие о любви и красоте без прикрас», сказали они, «мы хотим, чтобы вы изобразили эмоции». Самая худшая тема, которую нам давали. Я несколько недель думал, что делать, но я застрял. Кажется, ничего не подходит. — Ох. — Ага, ох. Мне нужно взять себя в руки. Ох, — он закрывает лицо ладонями. — Я очень хочу эту стажировку, Тэ. — Ну, — Тэхён ободряюще гладит его по плечу. — У тебя есть полтора месяца, и, кроме того, ты один из лучших студентов. У тебя все получится. Тебе просто нужно найти свою музу. — Музу, да? — размышляет Чонгук. — Например? — Ну, для меня это мой родной город. И Чим всегда готов мне попозировать, особенно на кровати, — Тэхён многозначительно двигает бровями, и Чонгук стонет. — Я не хочу слышать о вашей с Чимином-хёном творческой деятельности. Пожалуйста, избавь меня от этого. — Конечно, Гукки, — Тэхён закидывает руку Чонгуку на плечо. — Для более невинных целей у меня есть Ёнтан, если тебе от этого легче. — Не легче. — Окей, как угодно, — он легкомысленно пожимает плечами. — Но говоря о твоей музе — что насчет твоего горячего-милашки-я-не-буду-говорить-тебе-его-имя соседа? Я помню, как ты приходил ко мне на прошлой неделе, чтобы о нем поплакаться. — Мы не будем говорить об этом, — огрызается Чонгук, немедленно краснея. — О, мы будем, — Тэхён злобно ухмыляется. — Ты и так говоришь об этом каждый день. За чашкой кофе, между прочим. А ты ненавидишь кофе. Ты даже достиг того уровня, когда в своих разговорах делаешь отсылки к мемам. — Заткнись, пожалуйста. — Я всего лишь бро, пытающийся помочь другому бро, — Тэхён равнодушно жмет плечами. — Разве ты не говорил, что он тоже художник? Если ты попросишь его тебе попозировать, это не будет странно, он поймет. Просто подумай об этом. Это хороший аргумент. — … Ладно. Я подумаю. Тэхён молча на него смотрит, а затем мягко улыбается. Он взъерошивает его волосы, заставляя Чонгука вскрикнуть. — Не переживай, Чонгукки, — весело говорит он. — Итак, куда пойдем сегодня? К Сокджину или за мороженым? — А что насчет нормального завтрака? — спрашивает Чонгук, поправляя волосы. — Я передумал, — Тэхён пожимает плечами, ухмыляясь. — Кроме того, я хочу манго. А ты? — Я возьму клубнику, спасибо, — смеется он. — Я должен был догадаться. От старых привычек трудно избавиться, да? — Или же я предпочитаю придерживаться того, чему доверяю, потому что ты ранишь меня своими вкусовыми сочетаниями. — Эй! Я сейчас обижусь — — Мороженое с энергетиком. Припоминаешь? Тэхён молчит. И этим все сказано. - Чонгук возвращается домой около часа дня, неся упаковку лапши быстрого приготовления и продукты, которые купил по дороге. Он целенаправленно идет к лестнице, полностью игнорируя лифт (который, вот неожиданность! снова вышел из строя). На полпути он встречает тяжело дышащего Юнги, держащего огромный холст. Он выглядит болезненно. — Эй, хён, — приветствует его Чонгук. — Нужна помощь? Старший оборачивается, чтобы посмотреть на него, и — Черт, он отлично выглядит. Почему он всегда отлично выглядит? Это сбивает с толку. Его пирсинг блестит при свете, а светлые волосы падают ему на глаза. Он одет в рваные джинсы и черные Мартинсы, а его свободная футболка открывает вид на красные и черные контуры татуировок. Глаза Чонгука блуждают по ним пару секунд, прежде чем вернуться к его лицу. Голос в его голове, странно похожий на голос Тэхёна, напоминает ему о разговоре о музах. Он на мгновение бледнеет. — О, Гук, — Юнги, кажется, рад его видеть. — Да, пожалуйста. Холст не выглядит тяжелым, но весит ебаную тонну. — И не говори, — отвечает Чонгук. — А зачем тебе нужен был такой огромный? — Для клиента, — бормочет он. — Я редко беру заказы, и еще реже такие нелепые, но… мне предложили хорошие деньги. Кроме того, я, вроде как, его друг. Будь я проклят. — Понимаю, — смеется младший. — Тогда удачи, хён. Он берет пакеты с продуктами в одну руку и поднимает холст другой. Затем начинает подниматься так, будто в этом нет ничего особенного. Юнги смотрит на него в изумлении. — Какого хуя, ребенок, — оскорбленно бормочет он. — Ты даже не испытываешь трудностей. Что. — Не называй меня ребенком, — нахально отвечает Чонгук. Он посылает ему самодовольную ухмылку и подмигивает. — Разве у детей бывают такие мышцы? Думаю, нет. Он наслаждается молчанием Юнги, который рассматривает его бицепсы со странным выражением на лице. Чонгук яростно благодарит погоду за то, что в последнее время стало так тепло — он взял с собой на утро толстовку, но снял ее пару минут назад и теперь остался только в белой футболке. Господи, он такая тряпка, когда он вообще начал хвастаться? И, погодите-ка, он, что, флиртует? Когда он научился флиртовать? Он не знает. Он думает снова пробежаться до общаги Тэ и попросить о помощи, но, с другой стороны, он и Чимин, вероятно, сделают все наоборот и заполнят его голову ужасными идеями. Он сглатывает, когда Юнги смотрит ему в глаза. — Как часто ты тренируешься? — …Около трех-четырех раз в неделю? — Окей. Отлично, неважно, — бормочет Юнги и проходит мимо него. Чонгук слышит, как он произносит себе под нос что-то, странно похожее на «ты можешь пойти нахуй вместе со Вселенной». Кончики его ушей покраснели. Чонгук считает это победой. Они добираются до последнего этажа. Юнги вытаскивает ключи из кармана и открывает дверь. — Можешь поставить его здесь, — говорит он Чонгуку, указывая на стену слева. — Хорошо. Юнги наблюдает, как он опускает пакеты с продуктами на пол, подходит к стене и прислоняет к ней холст. — Спасибо за помощь, Гук, — говорит он, вздыхая. — Я бы, вероятно, умер, если бы ты не появился. — Ага, так и есть, — соглашается тот. — Ты такой маленький, хён. Холст бы тебя раздавил. — Следи за языком, паршивец, — в голосе Юнги ни намека на обиду. Он бьет младшего по затылку, не слишком сильно, но Чонгук все равно чувствует необходимость поныть. — В любом случае, ты голодный? Я планировал пожарить сегодня рис, ты бы тоже мог остаться. Чонгук чувствует распространяющееся внутри тепло. Удовлетворение. Тряпка, повторяет голос в его голове. — Конечно, хён, — соглашается он, широко улыбаясь. — Я не буду скучать по своему рамену. — Отлично, — улыбается Юнги, показывая десны. Если бы Чонгук мог растаять, он бы превратился в лужицу на полу к этому моменту. Чон Чонгук, возьми себя в руки, говорит он себе. Он уходит в свою квартиру и оставляет там рюкзак и пакеты, а затем возвращается и обнаруживает, что старший уже готовит. К его удивлению, Юнги довольно неплох. Он хорошо ориентируется на своей крохотной кухне, работает быстро и эффективно — Чонгук бы предложил свою помощь, если бы не был уверен, что будет только мешаться. Он и сам неплохо готовит, но есть… вещи. Например, однажды он приготовил сладкий картофель, который был настолько липкий, что его нельзя было оторвать от тарелки. Он стал лучше, но воспоминания все еще свежи в его памяти. Когда он пробует рис, его глаза расширяются. — Вау, Юнги-хён, это вкусно. — Правда? — Да. Ты втайне работаешь поваром? Юнги издает хриплый смешок. — Ни за что. Я научился с годами. — Расскажи поподробнее. — В колледже, — начинает он. — У меня был сосед. Он абсолютно не умел готовить, и мне пришлось готовить самому, чтобы он не сдох — он ломал все. Однажды я нашел его только с одной ручкой кастрюли в руке, а вся еда и остальная часть кастрюли были на полу. Это было ужасно. — О, — смеется Чонгук. — Вау, это впечатляет. — Не впечатляет, когда тебе приходится это убирать, — ворчит Юнги, зарабатывая очередной смешок. Они едят в уютной тишине. В какой-то момент, Чонгук просто… поднимает взгляд. Юнги смотрит в сторону, разглядывая что-то в окне и держа в руках палочки для еды. Младший изучает разрез его глаз, профиль, волны растрепанных волос, движения рук. Он красив, не прикладывая никаких усилий, даже когда делает что-то обычное. Тебе просто нужно найти свою музу. — Эй, хён, — начинает Чонгук, прежде чем успевает остановить себя. Он понимает, что уже поздно выпрыгивать из окна, когда старший переводит на него взгляд. У него внезапно пересыхает в горле. — У меня есть одно задание. Юнги пристально смотрит. — Это для дипломной работы. Профессор сказала мне, что лучшие работы будут выставлены, и, если я справлюсь, есть вероятность, что я получу стажировку, которую давно хотел. — Вау, это отлично, — поздравляет его Юнги. — Я видел твои работы, я уверен, ты справишься. Чонгук краснеет. Это высокая оценка от кого-то настолько профессионального и опытного. — Спасибо, хён. Но вот в чем дело… — тихо говорит он. Скажи, скажи, скажи. — Ну. Хён, тынемогбымнепопозировать? Юнги моргает. — Не мог бы что? — Попозировать. Мне, — очень тихо повторяет Чонгук, борясь с краснотой, ползущей вверх по шее. Он надеется, что Юнги не спросит о теме задания. Тогда ему точно пиздец. — Попозировать тебе? — Юнги кажется сбитым с толку. — Ты хочешь, чтобы я тебе позировал? — Да, — бормочет он. — Вау, Гук, я… ты же в курсе, что я всегда был тем, кто сидит перед холстом, а не за ним? У меня нет опыта. — …Это не отказ, — произносит Чонгук неуверенно. Тишина. — Нет, не отказ, — в конце концов, отвечает Юнги. Чонгук уже собирается шокировано выронить палочки, когда тот добавляет: — Но и не согласие. Он немедленно трезвеет. — Понимаю. Все хорошо, ты не обязан. Я просто, знаешь, спросил — — Я буду тебе позировать, если ты будешь позировать мне. Чонгук замолкает и смотрит на старшего широко раскрытыми глазами. Его мозг изо всех сил пытается обработать то, что он только что услышал. — Что. — Не заставляй меня это повторять, паршивец, — бормочет Юнги, внезапно растеряв всю свою уверенность, и смотрит по сторонам, сморщив нос. Он милый. — Я знаю, что ты прекрасно меня слышал. — Ты будешь позировать мне, если я буду позировать тебе? Я правильно понял? — Господи, да, — фыркает он. — Почему ты так шокирован. — Я думал, ты откажешься! Или, по крайней мере, попросишь взамен что-то странное или нелепое, не знаю, — объясняет Чонгук. — А ты просишь меня позировать. Ну, хорошо. Я могу это сделать. — Ты настолько в себе уверен? — Юнги поднимает бровь. — Я… уже позировал пару раз. Для художественных классов. Глаза Юнги расширяются. — Голым? — Ага, — Чонгук становится пунцовым, несмотря на все свои попытки этого избежать. — Мои друзья настаивали, что это будет полезно. — Тебе не было неудобно? Младший смеется. — Ну, да, в первый раз было жутко неловко. Но ты понимаешь, что это не так уж и страшно, когда тебя никто не знает, и никто не, знаешь, пялится на тебя. Один парень передо мной практически рыдал от того, что не мог что-то правильно нарисовать. Может быть, мою руку. Кто знает. — Мы все через это прошли, — фыркает Юнги, отпивая воду. — Итак. Попозируешь мне голым? Чонгук краснеет и давится рисом. — Хён! — Шучу, шучу, — он машет рукой, посмеиваясь. — Насчет твоего задания. Когда я тебе нужен? — Я еще об этом не думал, если честно, — отвечает Чонгук. — У меня еще месяц до сдачи, так что… Может быть, на этой неделе? — Хорошо. А затем они продолжают есть, будто бы ничего не случилось. Чонгук озадачен тем, что Юнги выглядит таким спокойным, будто они всего лишь обсуждали погоду. После секундных раздумий он пожимает плечами. Он справится. - — Эй, хён, — приветствует Чонгук, когда открывает дверь. — Привет, — Юнги машет рукой, заходя внутрь. Он не был у Чонгука так часто, как младший был у него, но планировка примерно та же самая. Чонгук только что вышел из душа, вода с его волос стекает вниз по шее прямо к вырезу его белой футболки. Он чувствует, как глаза Юнги прослеживают путь капель воды, и старается не краснеть. — Подожди минуту, — говорит он, возвращаясь обратно в ванную. — Я высушу волосы. А ты пока можешь что-нибудь съесть или выпить, если хочешь. Бесплатный доступ к моему полупустому холодильнику. — Ладно, — улыбается старший, пытаясь не засмеяться. — Тогда я им воспользуюсь. — Делай все, что захочешь. Чонгук сбегает в ванную и немного паникует. Волосы были правдой лишь наполовину; не его вина, что его легкие отказывают каждый раз, когда он видит Юнги. Он выглядит противозаконно хорошо. Он выглядит хорошо даже в нелепых меховых тапках Тэхёна и мешковатых штанах. Кстати о Тэхёне — господи, зачем он послушался его совета. Сегодня у него будет настоящий предлог, чтобы смотреть на Юнги так пристально, как только захочет, и он умрет; у него случится сердечный приступ, и он умрет. Чонгук уже представляет надпись на могильном камне «в память о любящем сыне, брате и друге, который был слишком слаб по отношению к Мин Юнги». Он яростно вытирает волосы полотенцем. Это ради твоей оценки и стажировки, Чон. Твоей стажировки. Именно. Стажировки. Он выходит из ванной более собранным, только чтобы в очередной раз сломаться от вида Юнги, небрежно опирающегося на кухонный прилавок и пьющего воду. Он оживляется, когда замечает Чонгука. — Итак, какой план на сегодня? — спрашивает он. Чонгук прочищает горло. — Я думал сначала нарисовать парочку пробных набросков? Чтобы выяснить, когда ты наиболее расслаблен, и подумать о том, как тебя рисовать. — Звучит неплохо, — Юнги пожимает плечами, улыбаясь. — Приступим? — Да, конечно, — выдыхает он. Они перемещаются в гостиную. Чонгук нервничает, но, в конечном итоге, успокаивается. Он убрал большую часть подушек со своего кремового дивана — приобретения из секонд-хенда, винтажного, но не старого. Он ставит перед ним свой мольберт. Кладет на него блокнот с тонированной бумагой. — Будешь рисовать углем на этот раз? — любопытно спрашивает Юнги. — Да, думаю, да, — отвечает Чонгук, вынимая белые и черные карандаши. — Эм. Ты можешь сесть на диван, если хочешь. Я скажу тебе, если мне будет нужно, чтобы ты сменил позу. У меня еще нет четкого представления. — Ладно. Тогда говори, что я должен делать, — указывает Юнги с улыбкой на лице. — Потому что я понятия не имею. — Серьезно, хён, достаточно просто сидеть на месте и быть красивым, — говорит он и немедленно об этом жалеет. Он смотрит на чужую ухмылку и проклинает свой длинный язык. — О, значит сидеть и быть красивым, — говорит Юнги, снимая куртку и отбрасывая ее в сторону. Сегодня он решил надеть гребаную черную рубашку, и Чонгук не в порядке. — Я достаточно красивый, Гук? Глупый мозг Чонгука почти заставляет его ляпнуть что-то вроде «ты всегда красивый, хён», но он держит язык за зубами. — Если тебе станет от этого легче. — Грубо. Чонгук тщательно изучает Юнги, рассматривает его позу, держа в руке карандаш. Это практически незаметно, но он слегка напряжен. — Ты можешь расслабиться, хён. Тебе не нужно сидеть абсолютно неподвижно, мне просто нужно хорошо тебя видеть. — Знаю, знаю, — Юнги разминает плечи, расслабляясь. — Я тоже раньше рисовал с натуры, знаешь ли. Я не настолько не в теме. — Ага, ты хотел сказать пару лет назад. — Эй, не моя вина, что я нахожу пейзажи интереснее большинства лиц и людей в целом, — недовольно ворчит он. — Тогда зачем тебе рисовать меня? — игриво спрашивает Чонгук. Юнги прищуривается. — Исключение из правил, — наконец отвечает он. — Я сказал большинства лиц, а не всех. — Я польщен, хён, — младший довольно улыбается. Юнги вздыхает. Они сидят в уютной тишине, пока Чонгук медленно фокусируется. Он рисует несколько набросков на бумаге, прежде чем становится серьезным. Примерно через сорок минут у него есть два законченных черновика (ему повезло, что он так быстро рисует, учитывая его перфекционизм и придирчивость к деталям). Они нравятся Чонгуку, но он не в восторге; он чувствует, что чего-то не хватает. Он говорит об этом Юнги. — Ты хочешь, чтобы я по-другому сел? — встревоженно спрашивает тот. — Нет, с тобой все хорошо, хён, — нахмурившись, отвечает Чонгук. — Может быть, дело в месте. Я не уверен. Он недовольно постукивает карандашом на губе. Пропорции замечательные, движение и поток тоже довольно неплохие, он не может указать, что именно вызывает у него неприятие. — Мы можем перейти в мою комнату? Там лучше освещение. Юнги кивает. Чонгук не был готов к тому, что они пойдут в его спальню, но все хорошо — в ней не слишком грязно. Он хранит здесь минимум вещей — всего лишь две полки с книгами и мангой, стол (как правило, он работает не здесь, поэтому он маленький), тумбочка и его кровать. Простыни белоснежного цвета незаправленные и немного мятые, но все нормально. Больше всего Чонгуку нравится огромное окно. У здания отличное расположение и высота, поэтому днем солнечные лучи пробиваются сквозь стекло и освещают всю комнату. Конечно, летом здесь невыносимо жарко, но Чонгук может с этим справиться. — Мило, — комментирует Юнги, когда входит. — Теперь я понимаю, почему ты сказал, что здесь может быть лучше. Чонгук хмыкает, когда расставляет вещи по местам и следит за Юнги, который расстегивает пуговицу на рубашке. Ему открывается вид на его ключицы, и внезапно что-то щелкает. — Хён, — зовет он. — Ты не мог бы… снять рубашку? Я хочу нарисовать твои татуировки, если это не слишком личное. Юнги останавливает на нем взгляд, выражение его лица нечитаемое. — …Ладно. У Чонгука вполне может случиться сердечный приступ прямо здесь и сейчас, пока блондин, сидящий на его незаправленной постели, снимает с себя одежду (он знает, что эта картинка будет преследовать его неделями). Однако: он не просто двадцатиоднолетний студент с нелепой влюбленностью в своего соседа (и, вау, отличное описание ситуации), он художник. Предвзято или нет, в Мин Юнги есть что-то неоспоримо красивое и неземное. Он просто… он. Чонгук не знает, как это описать. Теплый свет попадает на него и окутывает, словно нимбом, заставляя его серебряные серьги блестеть, а волосы — переливаться тысячами оттенков золота. На его лице мягкое выражение, глаза опущены вниз, розовые губы слегка приоткрыты, а щеки усыпаны редкими веснушками. Когда Юнги избавляется от рубашки, Чонгук отмечает, что он весь состоит из слабо выраженных мышц и мягких линий, а его кожа светлая, гладкая, даже несмотря на едва заметные белые полосы. Он не спрашивает. Вместо этого его глаза осматривают татуировки. Теперь Чонгук может рассмотреть их полностью, и они невероятные, как и все остальное в нем. На его плече, руке и правой ключице цветы ярко-красного цвета, обведенные черным (он думает, что узнает их виды, но не до конца уверен). Под его левой ключицей, на руке и ребрах — надписи, написанные его собственным почерком — торопливые, острые, закругленные на l, d и k. На спине их еще больше: на его лопатки присела бабочка Данаида монарх, а на боку и пояснице — подробное изображение механизма часов. Они превращаются в цветы и исчезают за поясом джинсов. Чонгук долгое время прослеживает взглядом их контуры. Юнги на него не смотрит. — Ты не против, если я спрошу, хён, — говорит младший, прерывая напряженную тишину. — Они что-то означают? Юнги кивает. — Да, некоторые, — его голос звучит низко, слегка хрипло и тихо. — Хочешь посмотреть поближе? Чонгук сглатывает. — Да. Он подходит к кровати и садится рядом с Юнги, слегка нервничая. Они не касаются друг друга, но его пальцы зудят от желания протянуть руку и провести по черным линиям на чужой коже. Юнги некоторое время молчит. — Первой я набил вот эту, — начинает он, дотрагиваясь до надписи под левой ключицей. Там написано «Dream, we’ll be in full bloom at the end of these hardships». — После того, как поступил в художественную школу. В качестве награды за то, что не сдался, — улыбается он немного ранимо. — Мои родители хотели, чтобы я был юристом. Я это ненавидел. — Следующими были цветы, — продолжает он, показывая на руку, и хихикает. — На этот раз я сыграл по-крупному, и, знаешь, было больно. У них не было какого-то конкретного значения, они просто… мне понравились. — Они прекрасны, — выдыхает Чонгук. Он замечает детали лепестков, плавные цветовые переходы, черные контуры. — Татуировщик очень хорош. — Ага, — кивает Юнги. — Мы вместе ходили в колледж. Он тот, кто набил большую часть того, что ты видишь. Чонгук теряет голову. Кончики его пальцев зависают над чужой рукой, и он смотрит Юнги в глаза, прежде чем спрашивает: — …Можно? Старший кивает. Руки Чонгука слегка дрожат. Они холодные, и он видит, как на коже Юнги появляются мурашки. — Я могу включить обогреватель, если ты замерз. — Нет, дело не в этом, — отвечает он. — Я… Я в порядке. Чонгук хмыкает и продолжает завороженно прослеживать татуировки легкими, как перышко, прикосновениями. Он обводит чужой бицепс и поднимается к плечу. Сглотнув, он понимает, что жест получился довольно интимным, но не останавливается. Он прекращает, дойдя до бабочки на спине. — Что насчет этой? — Было две причины, — отвечает Юнги, слегка поворачиваясь, чтобы посмотреть Чонгуку в лицо. — Мне понравился дизайн, а еще из-за песни, которую я написал вместе с другом из колледжа. Своим старым соседом по комнате. — Ты пишешь песни? — Ага, в свободное время, — говорит блондин, и его глаза смягчаются. — Я могу показать тебе что-нибудь, если хочешь. — Хочу, — улыбается Чонгук, показывая кроличьи зубы. — Черт, хён, я поверить не могу. Ты такой крутой. Его рука двигается к пояснице, где черные линии начинают исчезать, и остается там. Он слегка пугается. Он не знает, что делает. А еще он не хочет отодвигаться. В какой-то момент они стали ближе друг к другу, их бедра соприкасаются, и это… приятно. Возбуждающе. Он делает вид, будто рассматривает татуировки и cклоняется над чужой спиной. Его дыхание опаляет кожу Юнги. — Ты так думаешь? — старший говорит спокойно, хотя и немного неуверенно. — Да, — отвечает Чонгук, его голос становится ниже. Он медленно выводит круги там, где лежит его ладонь. — Ты… ты замечательный. Юнги поворачивается к нему лицом, и их носы практически сталкиваются. У него темные глаза. Напряженные. Чонгук думает, что может в них потеряться. Он переводит взгляд на его губы и чувствует мурашки; тепло, тепло во всем теле. Он неосознанно облизывается и наблюдает, как глаза Юнги прослеживают движение. Его сердце бешено стучит в груди. Слишком близко, слишком близко, слишком близко — И Чонгук просто — Паникует. Он отстраняется. Напряжение, о котором он даже не подозревал, внезапно ломается, разбивается вдребезги и рассеивается. Теперь Чонгук чувствует холод. Он встает с кровати, избегая чужого взгляда, и немедленно начинает скучать по ощущению нежной кожи под своими пальцами, по его теплу. Он чувствует тяжелый взгляд Юнги на своей спине. О чем я только думал!, кричит он про себя, мысли в голове перемешались, и у него короткое замыкание, О чем я, блять, думал. Чон Чонгук, соберись! Мгновение тишины. Затем еще одно. — Я так понимаю, мои татуировки тебе понравились? — произносит Юнги и выглядит нормально. Чонгук не знает, что думать, ему следует расстраиваться? Чувствовать облегчение? Старший кажется нормальным, в отличие от него самого, в чьей голове сейчас полный беспорядок. Смирись, забудь, забудь, забудь. Он приказывает своему сердцу успокоиться. Ничего не было, совсем ничего. Чонгук ведет себя, как впервые влюбившийся школьник (и это недалеко от правды, но неважно). — Да. Очень понравились, — отвечает он и благодарит свои голосовые связки за то, что у него не дрожит голос. — Они… они в твоем стиле, если это вообще имеет смысл. — Спасибо, ребенок, — у него нежная улыбка, но она кажется немного горькой и не затрагивает глаз. Сердце Чонгука сбивается с ритма, тяжело бьется. Опять он за свое. Ребенок. Конечно, он всего лишь студент университета, а Юнги уже выпустился и получил степень, и он высокооплачиваемый художник-фрилансер, так что да, почему бы не называть его ребенком? Они соседи, черт возьми, соседи, которые стали друзьями, если уж на то пошло. Не заинтересован в тебе, не заинтересован в тебе, не заинтересован в тебе, напевает голос в его голове. Он не заинтересован в тебе. Он заталкивает эти мысли в темный угол своего подсознания с пометкой «подумать об этом ночью, не выспаться и ощутить тревогу». Они молчат остаток вечера. Чонгук вкладывает все свое недовольство, смятение и смешанные чувства в картины. Он не знает из-за этого ли, или из-за того, что, несмотря ни на что, Юнги остается самым красивым человеком, которого он когда-либо видел — его рисунки получаются изумительными. Линии твердые и плавные, элегантные, но — Его рука дрожит. Если Юнги это замечает, то не подает виду. - — Вау, чувак, — Тэхён открывает рот, когда рассматривает последние работы Чонгука. — Это удивительно. На этот раз ты превзошел сам себя. — Спасибо, — отвечает Чонгук, проводя рукой по шее. Он забирает оба листа обратно и открывает портфолио, чтобы их убрать. Тэхён не ошибся — эти рисунки, на данный момент, одни из его лучших работ, и он ими гордится. Проблема в том, что они стали чересчур личными, и ему сложно смотреть на них объективно. Он хорошо изобразил Юнги. Почти слишком хорошо. Он на секунду зависает и прослеживает глазами карандашные линии, прежде чем закрыть портфолио. — Ты собираешься сдать оба рисунка? — Да, я рисовал их как пару. — Ха, — усмехается Тэхён. — Так все-таки мой совет тебе пригодился? — Если честно, лишь наполовину, — горько отвечает Чонгук. Он делает вид, что не замечает, как его друг хмурится. — Эй, что-то случилось? — Нет. И это правда. Чонгук разочарован именно из-за этого — ничего не случилось, и ничего не случится. Они встречаются с Юнги каждую неделю, пьют кофе за его столом, шутливо переругиваются и разговаривают обо всем, что приходит им в голову. Иногда, кажется, что они ненавязчиво флиртуют, и это сбивает его с толку, потому что не вписывается в уравнение. Огромная чонгукова влюбленность-которая-уже-не-влюбленность-а-нечто-большее тоже не была принята к рассмотрению. Начиная с того самого дня, когда старший приходил позировать для задания, Чонгук начал понимать, что его чувства медленно выходят из-под контроля. Юнги может нравиться ему сильнее, чем он готов признать, и это пиздец какой отстой, и ему страшно. И, кроме того, они ебаные соседи. Недавно он слышал, как Юнги включил один из его любимых треков (Джастина Бибера, которого старший не слишком-то любит) только потому, что заметил его подавленное состояние. Это незначительное, глупое действие заставило его сердце сделать в груди сальто, и он ничего не мог с этим поделать. В заключение: Мин Юнги станет причиной его смерти не только из-за своей неземной красоты, сладких улыбок и страстных разговоров о музыке и искусстве, но еще из-за того, что он мягкий и невероятно заботливый человек. Он, как никогда, рад, что Тэхён не может забраться к нему в голову и прочитать мысли. Он найдет там слишком много материала для шантажа. — Ты собираешься сдать их сейчас? Чонгук кивает. — Да, уже почти крайний срок. — Тогда я полагаю, что твой сосед уже видел законченные рисунки. — … Нет. — Что? — рыжеволосый пораженно подпрыгивает. — Да ты шутишь. — Должно быть, из головы вылетело, — говорит он, смотря в сторону. Если честно — он просто испугался. Конечно, это были всего лишь рисунки, и реализм не оставляет большого простора воображению, но Чонгук все равно беспокоится, что его работы показывают слишком многое. — Чонгук, — начинает Тэхён. — Что-то случилось, и тебе не удастся меня одурачить. — Ничего не случилось, Тэ, — раздраженно повторяет он. — Я не вру. Глаза Тэхёна разыскивают что-то на его лице, но через пару секунд он пожимает плечами. — Ладно. Но, — он делает паузу и многозначительно смотрит на Чонгука. — Ты должен пригласить его на выставку. Он заслуживает увидеть то, что ты нарисовал. Как ты его нарисовал. — Ты не знаешь, выберут ли меня. — Поверь мне, Гукки, — Тэхён подмигивает ему, ухмыляясь. — Тебя выберут. Чонгук смущенно пихает его в бок, пока тот смеется. — Конечно, придурок. Конечно. — Я все еще твой хён, Гукки, прояви немного уважения. Чонгук бьет его по голове и, как молния, пролетает через весь кампус. Тэхён незамедлительно бежит за ним, крича ему вслед что-то вроде «это должно быть в топ-10 аниме предательств», и Чонгуку бы следовало удивиться, но… это же Тэхён. Должно быть, они выглядят, как идиоты. (Две недели спустя он узнает, что, да, его работы выбрали для выставки, и получает ответный удар. Боль от удара вместе с советами, которые ему дал Тэхён, на некоторое время остаются с ним рядом.). - Чонгук снова остается у Юнги (они шутят, что Чонгук живет в этой квартире больше, чем в своей). Сейчас около восьми вечера, и они на диване. Юнги сидит, как нормальный человек, и смотрит в экран компьютера, опираясь на подлокотник. Чонгук же растянулся на диване, свесив ноги и уложив голову Юнги на колени. В последнее время он пристрастился к прикосновениям, потому что он слаб. Очень слаб. Юнги никогда не реагирует на них плохо или вообще хоть как-то, и это… немного расстраивает. Он пытается об этом не думать. Конечно, в первые разы старший выглядел удивленно (может быть, они случайно соприкасались руками, или Чонгук забрасывал руку ему на плечи, или двигался ближе, когда они сидели), но теперь Юнги привык к его не-таким-уж-случайным прикосновениям. Чонгук часто делает так с Тэхёном. Случайные прикосновения нормальны. С Юнги не должно быть по-другому, если не считать часть с чувствами. Определенно не считать часть с чувствами. Он знает, что это не идет ему на пользу — особенно ярко он осознает этот факт сейчас, когда пальцы Юнги ласково перебирают его волосы. Черт возьми, Чон Чонгук. Он отрывается от телефона и смотрит вверх. — Юнги-хён, — зовет он. Темные глаза старшего встречаются с его, и он решает побыстрее с этим покончить. — Мои рисунки выбрали для выставки. На лице Юнги расцветает широкая улыбка, делая странные вещи с чонгуковым сердцем. — Поздравляю, ребенок, — искренне говорит он и щекочет его бок. Чонгук извивается. — Разве я не говорил, что ты пройдешь? Ты должен почаще меня слушать. — Не будь слащавым, хён, — бормочет он. — Кроме того, я достаточно тебя слушаю. — Конечно, — Юнги недоверчиво фыркает. Чонгук хмурится, обижается и отворачивается. Наступает недолгое молчание. — Я бы не справился без твоей помощи, хён, — внезапно произносит Чонгук и вертит в руках телефон. — Спасибо. — Не за что. — Нет, правда. Ты мне очень помог, — настаивает он. — Но ты так и не увидел законченные работы. В его груди поселяется чувство, похожее на вину. Юнги, уловив что-то странное в его голосе, смотрит на него внимательнее. Кажется, он замечает изменения в его настроении. — Все хорошо. Покажешь мне в другой раз. Юнги взъерошивает ему волосы, и Чонгук морщит нос. Он хватает его за руку, заставляя прекратить, и не отпускает. — Ты можешь пойти на выставку. Со мной, — быстро говорит Чонгук. Он уверен, что покраснел. — Если хочешь. В глазах Юнги что-то вспыхивает, слишком быстро, чтобы разобрать, что именно. На его лице опять то странное выражение, как и в тот раз, когда младший помогал ему нести холст, но через секунду оно пропадает. Чонгук моргает, пытаясь осознать, что он только что увидел. — Конечно, хочу, — говорит ему Юнги, поднимая идеальную бровь и ухмыляясь. — Мне же нужно посмотреть, что ты сотворил с моим лицом. Я тебе не доверяю. — Эй, чтоб ты знал, я нарисовал твое лицо идеально! — оскорбленно фыркает Чонгук. — Ха. Ну, посмотрим, — смеется он. — Скажи, ты бы хотел сегодня прогуляться за шашлыком из баранины? — Ты еще спрашиваешь? Я люблю шашлык из баранины, так что я за. Ты же заплатишь? Юнги недоверчиво фыркает. — Вот же мелкий паршивец. — Ты не сказал нет, — самодовольно произносит Чонгук. — Давай, сделай это для своего любимого тонсена. Ты что, не можешь угостить меня за то, что я делаю успехи в учебе? — Я угощал тебя уже тысячу раз, — жалуется старший. — Ты высасываешь из меня все деньги. — Эй, ты не можешь винить меня. Я студент. Моя жизнь зависит от денег, и я сделаю что угодно ради бесплатной еды. — …Верно. Наступает пауза, во время которой они молча смотрят друг на друга. Чонгук ухмыляется. — Так ты все-таки платишь. Я знал это. — Господи, отвали от меня! — стонет Юнги и пытается отпихнуть его, но тот не двигается ни на дюйм. Противная улыбочка Чонгука с каждой секундой становится все шире. — Поверить не могу. Почему я вообще терплю тебя? Чонгук издает радостный смешок и утыкается лицом Юнги в живот. — Потому что ты меня любишь. Он чувствует, как Юнги на секунду замирает, и уже собирается начать нервничать из-за того, что сказал что-то не то, когда чужие пальцы возвращаются к его волосам, проводя по ним снова. — Ага, люблю, — стонет он так, будто ему больно. — Пиздец. Чонгук снова смеется, хотя и немного натянуто. Он старается не думать о его словах (его легкомысленных, небрежных, дружеских словах). Он сказал их не в том смысле, в котором ты хочешь, соберись. Он вздыхает, не замечая направленного на него взгляда. - Выставка начинается в пятницу поздней весной, и сейчас довольно тепло. Чонгук, как обычно, не беспокоится о том, чтобы звонить в дверной звонок, и вместо этого вытаскивает ключ из-под цветочного горшка (Юнги настолько не оригинален в своих тайниках, что это просто чудо, что его до сих пор не ограбили. Но, опять же, они живут на одиннадцатом этаже, а лифт в доме всего лишь декорация. Вор бы умер, пока поднялся.). — Хён, — кричит он. — Ты уже собрался? — Нет, — раздается голос Юнги из ванной. — Подожди минуту. — Окей. Он присаживается на диван и вытаскивает телефон из кармана джинсов, но не успевает открыть приложение для чтения комиксов. Юнги выходит из душа в одном полотенце, низко висящем на бедрах. У него сухие волосы, но капли воды стекают по его груди и спине. Чонгук давится воздухом. Юнги, не замечающий его кризиса, машет ему рукой и улыбается, прежде чем исчезнуть за дверью спальни. Что за херня? — Хён, почему ты еще не одет? Уже поздно! — начинает ныть он, как только снова обретает голос. — Заткнись, Гук, — слышит он ворчание Юнги. — Я лег вздремнуть и проспал. Кроме того, ты столько раз заставлял меня ждать, что мог бы войти в мое положение. — Ладно, ладно, — посмеивается младший. Минута или две проходят в тишине, Чонгук отвлекает себя последней вышедшей главой Spaceboy. К счастью, в ней оказалось достаточно сюжетных поворотов, чтобы держать его мысли под контролем. Отчасти. — …Эй, можешь подойти сюда на секунду? — раздается слабый голос Юнги из комнаты. В голове снова всплывает его образ в полотенце, и он опять задыхается. Окей, время подышать, Чон Чонгук. — Конечно. Что случилось? Чонгук поднимается с дивана и открывает дверь в спальню. Он обнаруживает Юнги стоящим перед шкафом и на нем до сих пор нет одежды. Пошел он нахуй. Он уверен, что старший планирует его прикончить. Юнги оборачивается, и он надеется, что выглядит не слишком взволнованным. — Что мне надеть? Чонгук удивленно фыркает. Он забывает, что тот практически голый. — Так вот, что тебя волнует? Надень что хочешь, это не официальное мероприятие. Рваные джинсы разрешены, если тебе интересно. — Ты уверен? — Да, хён, — он закатывает глаза. — А теперь поторопись, пожалуйста. Чонгук делает вид, что не следит за тем, как Юнги натягивает на себя рваные джинсы и футболку. Краем глаза он видит, как блондин хватает свою кожаную куртку (и, ох, теперь он готов сдохнуть по-настоящему. У него слабость к Юнги, одетому в кожаную куртку.). — Не думаешь, что тебе будет в этом жарко? — спрашивает он. На улице тепло. — Ну, да, — ухмыляется Юнги. — Будет горячо. Чонгук зависает. До него быстро доходит двусмысленность, и он краснеет. — Господи, Юнги-хён, ты такой идиот. Ты понял, что я имел в виду. — Разве ты не согласен? — Да, — на автомате отвечает Чонгук и мысленно бьет себя по лицу. — Да, согласен. Ты выглядишь горячо. Очень горячо, — Чон Чонгук, закрой рот. — Теперь мы можем идти? Он бросается к входной двери. В процессе этого он пропускает, как глаза Юнги темнеют, а его улыбка меркнет. — Да, да, — бормочет старший, следуя за ним. — Боже, ты такой нетерпеливый. — Не моя вина, что у тебя скорость, как у девяностолетнего, хён. Этими словами он зарабатывает себе удар в живот. Он не жалуется. Он этого ожидал. Начало поездки к университету тихое, спокойное. Юнги подключает к телефону наушники и предлагает один Чонгуку. Старший уже включил какой-то бит, который он не узнает, но все хорошо — ему, в любом случае, нравится. Они проводят время, слушая музыку и говоря о музыке, или просто сидят в уютной тишине, наблюдая за окрестностями. В метро становится тесно, когда они доезжают до центра города, так как сейчас пятница, и все гуляют — дневной час-пик. Они обнаруживают себя прижатыми друг к другу меньше, чем через двадцать минут. Чонгуку всегда было неуютно в толпах (он старается держаться подальше от большого скопления людей), но ему хотелось думать, что он привык к общественному транспорту. Он быстро понимает: он нервничает не из-за количества окружающих его незнакомцев. Дело в прижатом к нему Юнги, который заставляет его беспокоиться и остро на все реагировать; в том, как соприкасаются их руки, его теплом дыхании на ключице, запахе свежей мяты и кондиционера, который исходит от его кожи, шелесте кожаной куртки, когда он прижимается еще ближе. Сейчас весна, на улице тепло, и здесь безумное количество людей. До сих пор. Слишком душно. Горячо. Чонгук чувствует, будто медленно прогорает до самых костей. — Эй, ты в порядке? — спрашивает Юнги, замечая его страдания. Его голос звучит близко, слишком близко; низко и хрипло раздается прямо рядом с его ухом и посылает мурашки вниз по спине. — Мы можем выйти на следующей остановке и пройтись, если хочешь. — Ты уверен? — Чонгук поворачивает голову и обнаруживает темные глаза старшего в нескольких сантиметрах от своего лица. — Нам еще полчаса ехать. — Ага, все хорошо. Давай, пошли. Юнги осторожно берет его за локоть и тянет по направлению к двери. Они выходят посреди толпы людей, пытающихся протиснуться мимо них. Как только они выходят на оживленную улицу, Юнги отпускает его локоть. И хотя Чонгук чувствует, что снова может дышать, он почти сразу же начинает скучать по контакту. Он проводит рукой по челке и расстроено тянет пряди, изо всех сил пытаясь подавить внезапное чувство потери. Остаток пути проходит без происшествий. - Чонгук чувствует, как нервозность все больше и больше разрастается в его животе, когда они подходят к университету. Это нелогично, и он ничего не может с этим поделать — в конце концов, это Юнги, и он ему позировал, и Чонгук рисовал его. Кроме того, возможно, он вложил в свои работы слишком много своего сердца. Он немного в ужасе. Они заходят на территорию кампуса, проходят сады и идут к корпусу искусств. Чонгук ведет Юнги по коридорам, которые далеко не такие пустые, как обычно, из-за проходящих здесь мероприятий, обстановка легкая, почти непринужденная, как напоминание о том, что конец года не за горами. Выставка расположилась в северо-восточной части здания, в паре огромных комнат, и чем ближе они подходят, тем сильнее Чонгук нервничает. Он не замечает, что кусает губу слишком сильно, пока не чувствует боль. — Чонгук, — пальцы Юнги, неожиданно холодные, несмотря на его одежду, обхватывают его запястье. — Успокойся, это всего лишь я. — Это не «всего лишь» ты, — возражает он, и это напоминает ему о том, почему он ненавидит говорить, когда нервничает. Первое: он говорит слишком быстро и переходит на пусанский сатури (а это Сеул, в котором от всех ожидают сеульского диалекта). Второе: он говорит то, что думает. Он не удивляется, когда обнаруживает себя говорящим: — Я нервничаю потому, что это ты, хён. Это не уменьшает его желания упасть лицом на пол. Юнги моргает. — О. Ладно. В его глазах замешательство, и Чонгук хочет, чтобы его засунули в картонную коробку и отправили в Австралию, чтобы его больше никто и никогда не видел. И когда кажется, что хуже уже быть не может, вдали раздается ужасающе знакомый голос. — Чонгукки! Он чувствует, как в его жилах стынет кровь, и решает бежать. Он не готов к этому. — Давай, хён, пойдем, — задушенно произносит Чонгук и тянет Юнги за руку. — Сюда — — Разве тебя не звали? — Не-а, совсем нет, — отрицает он. Юнги оборачивается и вскидывает бровь, вероятно, замечая рыжеволосого парня с широченной улыбкой, идущего по направлению к ним. Чонгук сглатывает. — А я бы сказал, что да. — Чонгукки, — Тэхён догоняет их и опускает руку ему на плечо, пытаясь отдышаться. — Ты не слышал, как я звал тебя? Черт, ты так быстро ходишь! Я думал, что не догоню тебя. — Так и было задумано, — тихо бормочет он, загораживая собой Юнги. — Что ты здесь делаешь? — Я только что вернулся с танцевального выступления ЧимЧима, — объясняет Тэхён. — И, между прочим, оно было удивительным, он был восхитительным… Погоди, ты же сказал, что не сможешь прийти, что ты здесь делаешь? — Прости, прости, — он выставляет перед собой руки в извиняющемся жесте. — У меня появилось одно дело. — Что может быть важнее выступления твоего друга… — начинает жаловаться рыжеволосый, останавливаясь, когда замечает стоящего за его спиной Юнги. Чонгук понимает, что надежды больше нет. Он ругается себе под нос. — О. О. Я понял. В его голове орет сигнал тревоги, когда на губах Тэхёна появляется опасная ухмылка. — Ха, ха, — Чонгук фальшиво смеется и начинает подталкивать Юнги в бок. — Ага, нет, не понял. Прости, Тэ, нам надо — — Так ты не собираешься представить меня своему соседу? — он лукаво ухмыляется. — Откуда ты знаешь, что я его сосед? — Он мой сосед? А я и не знал. Чонгук говорит одновременно с Юнги, а затем нервно смеется. О, это плохо. Прежде чем он успевает убраться отсюда нахрен, Тэхён быстро протягивает руку и трясет руку Юнги. — Привет, я Ким Тэхён, и я самый лучший друг Чонгука. — Он не — — Да, — прерывает его Тэхён с ангельской улыбкой на лице. Он злобная версия Солнца. — Приятно познакомиться. Я много о тебе слышал, — подмигивает он. — Но этот упрямый мелкий засранец отказался говорить мне твое имя. — Я Мин Юнги, — старший выглядит, как минимум, сконфуженным, он переводит взгляд с паникующего Чонгука на дружелюбную, квадратную улыбку Тэхёна. — Мне тоже приятно с тобой познакомиться. — Неприятно, — бормочет Чонгук и сразу же затыкается от усилившейся хватки на своем плече. Черт, Тэхён не ходит в зал так часто, как он или Чимин, или даже Хосок, который до сих пор танцует, несмотря на то, что управляет собственным тату-салоном, но он может быть чертовски сильным, когда хочет. — Я так понимаю, ты пришел на выставку, — невозмутимо продолжает Тэхён. — Работы Чонгука отличные, тебе понравится. — Уверен, так и будет, — искренне отвечает Юнги. Младший краснеет до самых кончиков ушей от его внезапной честности. Наступает тишина, во время которой озадаченный Тэхён смотрит на них так, будто пытается решить какое-то особенно сложное уравнение (а он неплохо разбирается в математике, так что это кое о чем говорит). Спустя несколько секунд хмурое выражение пропадает, и его лицо смягчается. — Хм. Да, конечно, — говорит он. — Мне нужно найти Чимина, мы, наверное, присоединимся к вам попозже. — Да, хорошо, — кивает Чонгук. — Увидимся? — Ага, рассчитываю на это, — рыжеволосый похлопывает его по плечу, его улыбка далеко не такая опасная, как минуту назад. Чонгук почти думает, что опасность миновала, когда Тэхён открывает рот и говорит: — О, и Юнги-щи? Старший выглядит удивленным тому, что к нему обратились. — Да? — Я уверен, что этот тупица не сказал тебе, но у этого задания была тема. Спроси его о ней, ладно? Чонгук бледнеет. Он выдыхает очень тихое «пока, увидимся позже» и наблюдает, как Тэхён уходит вместе с его психической стабильностью. Он смотрит на его удаляющуюся спину с нарастающим чувством ужаса. Дыши (к черту), дыши (пошел он), дыши (блять). Он в курсе, что Юнги бросает на него любопытные взгляды. К счастью, он ничего не говорит и не спрашивает, хвала небесам. Однако понимание, что он может спросить, съедает его живьем. Чонгук пытается вести себя непринужденно, будто его дерьмовый друг только что не спровоцировал у него небольшой нервный срыв. Он собирается «поговорить» с ним об этом. О, он собирается придушить его нахрен. Чимин останется без парня в ближайшие 24 часа. Они заходят в выставочный зал, и он неслышно выдыхает. Здесь красиво, что удивило Чонгука, когда он пришел сюда в первый раз. Насколько он знает, эти комнаты редко использовались из-за их удаленности от главного корпуса и были покрыты толстым слоем пыли. Однако, на этот раз департамент искусств превзошел сам себя. Все чисто, стены снова белые, а пол выглядит блестящим. Местами развешаны лампы, чтобы должным образом освещать картины, которые закреплены на мольбертах или развешены на стенах вместе с названием и именем автора. Если честно, по мнению Чонгука, все студенты отлично справились со своей работой. Техники представлены в широком разнообразии, потому что не было никаких ограничений, кроме темы: он замечает картину, выполненную акварелью, недалеко от входа, нарисованную одной из его одногруппниц (Пак Чеен, кажется), и рисунок, выполненный черной краской, чуть дальше. Его собственные работы, если ему не изменяет память, висят в дальнем конце комнаты. Их шаги создают легкое эхо. Здесь есть люди, но не так много — выставка началась пару часов назад, и публика заметно поредела. Чонгука это устраивает, он предпочитает тихую и спокойную обстановку. Юнги останавливается практически перед каждой картиной, стоит перед ними минуту или две, напряженно вглядываясь. Он с любопытством впитывает детали и иногда комментирует то, что чувствует, что ему нравится, что он находит интересным. Кажется, что у него есть тысячи слов для чего угодно. Чонгуку нравится наблюдать за ним. В такие моменты он понимает, как сильно Юнги любит искусство, в любой его форме, и это восхитительно. Он в очередной раз понимает, какой же Юнги нереальный. Он бы рисовал его каждую свободную минуту, если бы мог; попытался бы запечатлеть страсть, горящую в его глазах, концентрацию в изгибе его челюсти, шеи, когда он смотрит вверх на холсты и окрашенную чернилами бумагу. — Я удивлен, — задумчиво произносит он. Чонгук вопросительно на него смотрит. — Вы студенты, но, в общем, качество работ отличное. Я этого не ожидал. — Да, это отличная реклама, — соглашается младший, на его губах небольшая гордая улыбка. Картина перед ними нарисована масляными красками. На ней изображены две соприкасающиеся руки, интимный жест на темном фоне. Бледная кожа, полная мазков и полутонов, прекрасно контрастирует с темнотой позади нее. На этикетке написано «Прикосновение любовника, До Кёнсу». Чонгук его помнит. Он видел его на парах профессора Кан и на Истории искусства, сидящего на передних рядах — парня с большими темными глазами и тихим характером. По этой причине он не слишком-то выделялся, но Чонгук видел его работы на нескольких выставках, и с тех пор ему нравился он и его способность передавать эмоции через картины. Они переходят к следующей. — Хён. Эм… как ты начал рисовать? — О, — Юнги хмыкает и пару секунд молчит, пытаясь выразить свои мысли словами. — Был один музей, в который меня водила мама. Он не был особенно большим, но он ей нравился, и она объясняла мне смысл картин, каждый раз когда мы туда ходили, — он мягко улыбается. — Там было хорошо. С годами я просто… все больше и больше интересовался искусством, я думаю. Я начал рисовать ради удовольствия. Я не относился к этому серьезно, пока мне не исполнилось пятнадцать. Чонгук обдумывает эту информацию. Звучит, как что-то важное. — Что для тебя искусство? Юнги молча поворачивается к нему и некоторое время раздумывает над вопросом. Он смотрит вниз на свои ноги. — Жизнь, — в конце концов, говорит он, поднимая глаза и встречаясь с Чонгуком взглядом. — Воздух. Это мой способ быть собой, продемонстрировать себя миру. Оно помогает мне чувствовать и, иногда, понимать эмоции других. Чонгук поражен откровенностью и серьезностью его ответа (и, может быть, только может быть, он влюбляется чуточку сильнее). Румянец распространяется по его щекам и переносице. — Вау, хён, это… вау, — смеется он. — Я этого не ожидал. — Тогда чего ты ожидал? — спрашивает Юнги с дразнящей ухмылкой на губах. — Не знаю. Немногие серьезно отвечают на мой вопрос, — признается он. — Я должен был догадаться, что ты выкинешь что-то вроде этого. — Эй, почему мне кажется, что это не комплимент? — Юнги легко толкает его локтем, и Чонгук подавляет смех. — Ну? Что насчет тебя? — Меня? — младший выглядит напуганным. — Хён, у меня не получится тебя обойти. — Мне все равно, просто ответь. Ты спросил меня первым, не так ли? Теперь моя очередь. — Черт, ты слишком любишь командовать, — Юнги посылает ему сердитый взгляд. — Ладно, ладно. Хм… думаю, я не задумывался об этом раньше. — бормочет он. — Но, может быть, это… самореализация? Приятно чувствовать, что я могу что-то создавать. Я могу рисовать вещи, которые считаю красивыми, которые мне дороги. Которые поражают меня. И… мне нравится, что то, что я вкладываю в картины, не высказано явно, понимаешь? Все зависит от интерпретации, хотя суть остается, — он нервно облизывает губы. — Прости, меня занесло. Юнги смотрит на него с непонятным блеском в глазах. Под его взглядом Чонгук чувствует себя открытым и незащищенным. — Черт, и ты сказал, что не сможешь меня обойти, — говорит он. — Невероятно, блять. Чонгук краснеет. — … Спасибо? Юнги поднимает руку, чтобы ласково взъерошить ему волосы. Он усмехается, когда ему приходится тянуться. — Вот нахрена ты такой высокий? — Юнги-хён, я уже говорил, что это ты маленький, — дразнится Чонгук. — Маленький хён. — Дружеское напоминание, что я живу рядом с тобой, знаю, где лежат твои ключи, и могу убить тебя во сне. — Ты этого не сделаешь. — Сделаю, если ты продолжишь дразнить меня, ребенок. — Ну что ж, продолжай называть меня ребенком, хён. Дружеское напоминание, что у меня есть мышцы, и я, вероятно, смогу поднять тебя вместо штанги. У тебя нет шансов. Со зрачками Юнги происходит что-то странное, его взгляд темнеет. — О, я бы на это посмотрел. Почему-то, это не кажется шуткой. Чонгук в курсе, что рука старшего переместилась с его волос на шею, ногти слегка задели кожу головы в процессе (Чонгук понятия не имеет намеренно или нет, и он не уверен, что хочет это знать.). Прикосновение заставляет его гореть изнутри, и он может лишь смотреть, смотреть в эти бездонные глаза, которые внезапно кажутся хищными. Он подавляет желание облизать губы или посмотреть на губы Юнги, но это сложно. Через мгновение, полное напряжения, Юнги отводит взгляд. Его рука падает, и он идет вперед. Чонгуку приходится заново учиться дышать. Он едва может сложить воедино что и за херня. Он молчит в течение нескольких минут, пока они идут по коридорам, и следует за Юнги в то время, как его мозг на немыслимой скорости показывает ему картины произошедшего. Он выпадает из реальности, когда замечает, где они находятся. Они почти дошли до конца выставки, и его картины висят прямо за углом. Если до этого Чонгук всего лишь нервничал, то сейчас он в ужасе. Он видит, как блондин останавливается перед двумя висящими на стене рамами. Паника усиливается. Чонгук отчетливо слышит неистовое биение сердца в своих ушах. Он медленно подходит к Юнги, встает рядом и смотрит вверх. Его работы висят здесь, заключенные в рамы, выставленные на обозрение всему миру. Кремовый цвет бумаги можно разглядеть под черным и белым углем. На первой он детально изобразил разрез его глаз, длинные ресницы, волны его спутанных волос, изысканную форму лица, изгиб губ и металлический блеск пирсинга. Он захватил тени и контрасты на его острых ключицах, где цветочные татуировки ползут вверх как вены, выделяясь на бледной коже. На второй он не акцентировал внимание на его лице, нарисовав лишь губы — все внимание было на татуированных словах, цветах, распустившихся на его груди и боку, покрывающих слабо выраженные мышцы и плавные линии. Юнги опирается руками на незаправленную постель, создавая еще больше складок на белых простынях, возмутительно ярких по сравнению с его темными рваными джинсами. Из окна на фоне на него льется свет, окутывая его, заставляя светиться. (Юнги, думает Чонгук, почему-то всегда светится, со светом или без). Этикетка под рамами выглядит крошечной по сравнению с масштабом бумаги. Ink bloom black, Чон Чонгук. Он задерживает дыхание, не решаясь посмотреть на старшего. Тишина. Чонгук напряжен, и он вынуждает себя расслабить плечи, перестать дергать коленом и кусать губы. Ему почти удается убедить себя, что все хорошо, все в порядке, что это не такая уж большая проблема (его сердце яростно противится), когда он предает свой мозг и поворачивается к Юнги. Тот стоит неподвижно, и Чонгук уверен, что старший чувствует на себе его взгляд, но никак не реагирует. Выражение его лица мягкое, слегка печальное. Он видит, как Юнги сжимает и разжимает руки в карманах кожаной куртки. — …Тебе нравится? — тихо спрашивает Чонгук. Внезапно пустота в помещении кажется слишком огромной. — Да, — отвечает Юнги. — Да, нравится. Спасибо. Наступает пауза. — За что спасибо? — Ну, знаешь… — Юнги расплывчато показывает на висящие картины. — За это. За меня. — О, — Чонгук хочет ударить себя за то, что звучит так неловко, так задушенно. Он чувствует, будто в его легких недостаточно воздуха. — Но это ты мне помог. Поэтому я должен благодарить тебя. Я понятия не имел, что делать, пока ты не пришел. — Неужели. — Да. Еще одна пауза. — Ну, ребенок, ты превзошел самого себя, — хриплость в голосе Юнги не остается для Чонгука незамеченной, но он решает промолчать. — Мое лицо неплохо вышло. Черт, я выгляжу лучше, чем когда-либо буду в реальной жизни. Чонгук знает, что это попытка разрядить напряжение, витающее в воздухе. Почти срабатывает. — Неправда, — возражает он. Он хотел сказать это в шутку, чтобы поддержать хрупкую атмосферу, которую создал Юнги своим комментарием, но терпит неудачу. Получается слишком нежно, раздражающе искренне, и нервы Чонгука натягиваются от ужаса. Слишком, слишком. Он позволяет Юнги понять слишком многое. — По крайней мере, это то, каким я тебя вижу. Слишком. Чонгук знает, что то, что он делает, пиздец как глупо. Он выходит из образа. Он ходит по чертовски тонкому льду, который разобьется вдребезги прямо под его ногами, заставляя его упасть в холодную, холодную воду. Но, хм. Чонгук уже падает. — Гук, о какой теме говорил Тэхён? — спрашивает Юнги. В его жилах стынет кровь. Он поворачивается к старшему. Его глаза угольно-черные, темные, напряженные, и они сжигают его целиком. В них серьезное выражение, но под этим намек на уязвимость. У Чонгука перехватывает дыхание. — Чонгук. Какая была тема? Его мозг начинает судорожно работать. Он вспоминает восхищенные слова профессора, когда он сдавал свои рисунки. Ты проделал отличную работу, Чонгук, сказала она, изучив их, они полны эмоций, самым большим количеством, которое я от тебя видела. Они идеально подходят к теме. «Любовь и красота без прикрас», вот какая была тема. Красоту было легко осмыслить — конечно, Юнги подходит, он знал это с того самого момента, как увидел его на пороге в огромной толстовке, когда неловко пытался попросить акриловые краски; он знал это, когда тот принял от него кофе и улыбнулся; он знал, когда Юнги сидел на его кровати, залитый солнечным светом. Но любовь не была такой же легкой. Любил ли Чонгук Юнги? Где-то в его голове что-то кричит ему, что, может быть, может быть, любил. Возможно, начал любить. Определенно так казалось, когда они сидели на диване, перемазанные краской и чернилами. Когда они спорили, какую включить музыку, и меняли плейлист каждые две секунды. Когда Чонгук позволял себе до него дотронуться, а Юнги не отстранялся, никогда. Чонгук не знает, хорошо ли то, что его работы так очевидно кричат о любви. Тогда миссис Кан не уловила на его лице страха, не заметила усиливающуюся хватку на лямке рюкзака, когда он смущенно пробормотал «спасибо». Чонгук облизывает губы, пытаясь снова обрести голос. Он опускает взгляд на свои ноги. — Любовь… и красота, — шепчет он. Очень тихо. Едва слышно. Но Юнги его слышит. Чонгук знает, что слышит, потому что чувствует, как тот напрягается. Все хорошо. Он этого ожидал. — Я… Чонгук. Что? Чонгук не отвечает, только переступает с ноги на ногу. Считает маленькие трещины в плитке под своими ботинками. Первая, вторая. Немного подальше, справа от него, третья. Четвертая. Юнги судорожно вздыхает. — Блять, Чонгук, ты не можешь — ты не можешь вываливать на меня это дерьмо, — он хрипло смеется. — Не можешь — — Не могу что? — Не можешь говорить что-то вроде этого и заставлять меня думать, что что-то происходит, — огрызается Юнги, и это первый раз, когда он выглядит по-настоящему злым. Звучит зло, расстроенно, хотя и не повышает голоса. — Ты так не думаешь. Чонгук чувствует вспышку ярости. — Не думаю. О чем именно не думаю? Что ты хотел от меня услышать? — Все, что угодно, кроме этого, — отчаянно произносит Юнги. — Не играй со мной. Не смей, блять, со мной играть. — О, так это я с тобой играю, — теперь Чонгук зол ровно настолько же, настолько же отчаян. Он ожидал отказа, но не этого. И это сложнее, чем он думал, и намного хуже, и он злится. — Да, ты, — голос Юнги становится громче. — Ты. — Объясни мне, как именно, потому что я не понимаю. — Не заставляй меня это говорить. — Блять, Юнги, — выдыхает Чонгук. — Пожалуйста, скажи прямо. Ты хочешь, чтобы я извинился? Ты этого хочешь? — Ты мне, блять, нравишься, Чон Чонгук, — рычит он. Чонгук замирает, пытаясь обработать информацию. — Блять, возможно, я даже люблю тебя, и ты знал это с того самого дня, когда я почти поцеловал тебя. Ты отстранился. И я подумал «эй, ты ему не нравишься, смирись с этим. Будьте друзьями, он хочет, чтобы вы были друзьями». И я могу это сделать. Я определенно могу быть просто другом, хотя ты обнимаешь меня, дотрагиваешься до меня, приносишь кофе и говоришь тупое дерьмо, которое заставляет меня сомневаться в себе. Я могу быть твоим другом, я не гормональный пятнадцатилетка, я справлюсь — — Что… — начинает Чонгук, но его перебивают. — …но Чонгук, говорить мне это, — его голос дрожит, ломается. — Пиздец как жестоко. Наступает мертвая тишина. Юнги тяжело дышит, он раскраснелся, и его глаза печально поблескивают. Чонгук не может дышать, не может говорить, не может двигаться. Он чувствует, что его голова и сердце готовы взорваться, и он не может дышать. — Я сказал прямо, — говорит Юнги. После вспышки эмоций его голос звучит тихо. Он коротко, устало улыбается, но улыбка не затрагивает его глаз. — Прости. Я знаю, что ты такого не ожидал. Я… Я пойду. Он поворачивается и идет по направлению к выходу. — Подожди, Юнги — — Не сейчас, Чонгук. Не сейчас. Дай мне пару дней, и я буду в порядке. Но… не сейчас. Чонгук не может заставить себя сказать хоть что-то, хотя миллионы слов рвутся с его сжатых губ, умоляя, чтобы их произнесли. Юнги выглядит уставшим. Он знает, что момент упущен, и сейчас не время. Не время. — Мне понравились твои картины. Правда понравились, — говорит Юнги. — Я уверен, что ты получишь стажировку. С этими словами он уходит. Чонгук некоторое время стоит на месте. Через пару минут он начинает двигаться. Он выходит из корпуса, проходит сквозь кампус и маленькие сады. Выходит на улицу. Воздух больше не кажется таким теплым. Возможно, дело в нем и в лихорадочном жаре его перегревшегося мозга. Кто знает. Он игнорирует вибрацию телефона один, два, три раза. На четвертый он решает проверить. Смотрит на номер. Отвечает. — Привет, Тэ, — говорит он. — Я снаружи. У ворот. — Привет, Чонгукки, где — подожди, подожди, что-то случилось? У тебя странный голос. — Да. Просто… я могу ненадолго остановиться у тебя? — …Конечно. Чонгук слышит на фоне голос, похожий на голос Чимина, спрашивающий про него. Тэхён говорит что-то в ответ, отодвигая телефон подальше. Раздается какой-то шелест, затем голос Тэхёна возвращается. — Эй, ты в порядке? Чонгук вздыхает. — Не беспокойся, я позже все объясню. — Окей. Мы придем через пять минут. — Спасибо, Тэ. Он вешает трубку. - Общага Тэхёна и Чимина расположена буквально в двух шагах. Когда они встречаются у ворот, путь до нее занимает не больше десяти минут. Чонгук расстроен. Тэхён с Чимином замечают это и начинают говорить про танцевальное шоу, про картинную галерею, в которую их недавно затащил Тэ, про смешные случаи, произошедшие с одногруппниками Чимина («Эти дети считают себя лучше всех, потому что умеют танцевать в свободном стиле под какие-то идиотские хип-хоп биты», фыркает он с хмурым выражением на своем ангельском лице, «Будто современные танцы легкие». Тэхён обнимает его одной рукой, зная, что лучше не углубляться в тему.). Чонгук пытается принимать участие в разговоре, но ему сложно делать что-то помимо хмыканья и кивков, когда в его голове снова и снова, и снова проигрывается разговор с Юнги. Как только они приходят в общагу, он молча идет к кровати Тэхёна и падает на нее. Тэхён с Чимином переглядываются. — Я принесу немного еды, — говорит Чимин. — А вы двое поговорите. — Окей, — Тэхён целует Чимина в темную макушку, сжимая его в объятиях. — Делай, что хочешь, детка. Чимин притягивает Тэхёна для еще одного поцелуя, оба лыбятся, как идиоты, прежде чем он исчезает на кухне. Чонгук уже привык к их бесконечным проявлениям нежности, поэтому даже не морщится. Он привык к тому, насколько они тошнотворная парочка. Он никогда не чувствовал себя настолько лишним и одиноким, как на их совместных прогулках. Тэхён вздыхает и опускается на кровать рядом с ним. — Ну? Рассказывай. Что случилось? — О, знаешь, у меня есть один ужасный друг, который не умеет держать язык за зубами, — Чонгук многозначительно смотрит на Тэхёна. — И все пошло по пизде. Может быть. Немного. Я не знаю. — Окей, давай пропустим часть, где ты критикуешь меня и говоришь загадками, — обрывает он. — Ты можешь рассказать поподробнее или — — Я ему нравлюсь. Наступает тишина. Тэхён смотрит на него, моргает два, три раза. Пытается найти в этих трех словах скрытое послание, терпит неудачу. — …Ты тоже ему нравишься. — Да. — Кажется, я не понимаю, в чем проблема, — говорит он, нахмурившись. — Ты ему нравишься, а он нравится тебе. Разве это не замечательно? Ты перестанешь тосковать и наконец-то заведешь настоящие романтические отношения с другим человеком, ты не сможешь отказываться от двойных свиданий — — Он думает, что не нравится мне. Думал так несколько месяцев. — Что. — Что? — Не «чтокай», — на лице Тэхёна слегка обиженное выражение. — Что за херню ты сделал, чтобы заставить его так думать? Ты бы не смог спрятать свои сердечки в глазах даже за солнечными очками, маской и кепкой. Чонгук стонет. — Тэ, ты не помогаешь. — Нет, помогаю, я заменяю твой здравый смысл, потому что у тебя его нет. Чонгук слышит смех Чимина из кухни. — Возможно, я почти поцеловал его, а потом отстранился. Может быть, сделал вид, что ничего не было. — Гукки, я, конечно, знал, что ты идиот, но не настолько же. — Заткнись, — он бьет Тэхёна по руке и обнимает подушку. — Ты не уточнил тот факт, что он тебе нравится, когда он признался? — Нет. — Почему, блять, нет? — Было не время! — Не время, как же, — Тэхён безжалостен. — И что теперь? Оставишь его тонуть в своих страданиях? Чонгук снова стонет. У него болит голова. — Смотри, Юнги-хён сказал, что ему нужно — — Ты только что сказал «Юнги-хён»? — Чимин выходит из кухни с широко раскрытыми глазами. — Мин Юнги? Маленький, милый, раздражительный, пьет только черный кофе? — когда Чонгук едва заметно кивает, он визжит от удовольствия. — О, мой бог, это охрененно. — Что? — Тэхён с Чонгуком озадаченно моргают. — Ты его знаешь? Он их игнорирует. — Так это Чонгук тот сосед, о котором он постоянно говорит? Хоби-хён умрет, когда я расскажу ему. Нам годами было нечем его шантажировать. — Он говорит обо мне? — на автомате спрашивает Чонгук, а затем смущенно утыкается лицом в подушку. Чимин с Тэхёном снова переглядываются и умиляются. Рыжеволосый восторженно ухмыляется. — Тряпка. — Чонгук-а, ты такой милый, — смеется Чимин, его глаза превратились в щелочки, а щеки окрасил румянец. Чонгук ему не доверяет. — Это очаровательно. — Я хотел получить моральную поддержку и совет, а не хреновых друзей, — бормочет он. — Ненавижу вас. — Хочешь совет? — говорит Тэхён. — Поговори с ним, реши это нелепое недопонимание. — Ага, легко сказать, — он крепче обнимает подушку. — Как мне ему объяснить, что все это время я думал, что он во мне не заинтересован? «О, привет, извини, но я идиот, который до смерти испугался, потому что ты должен был оставаться просто влюбленностью, и поэтому я убедил себя, что ты хочешь быть просто друзьями»? Не-а, не думаю. Я даже не знаю, как к нему подойти, а мы соседи. — Разве ты, время от времени, не приносишь ему кофе? Дай ему несколько дней, если хочешь, потом постучи в его дверь, предложи ему стаканчик и попроси поговорить. Все просто. Чонгук пару секунд ошеломленно молчит. — … Это и правда хорошая идея. — Конечно, это хорошая идея. Все мои идеи хорошие. — Я бы поспорил, — говорит ему Чимин. — И ты туда же, — Тэхён выглядит преданным и начинает щекотать Чимина в отместку. Тот только смеется, пытаясь вырваться. Когда вместо того, чтобы щекотать друг друга, они начинают целоваться, Чонгук молниеносно встает с кровати. — М-мне пора. Пока! — торопливо произносит он и закрывает дверь как раз в тот момент, когда Тэхён подхватывает Чимина под бедра, а затем усаживает на свои колени. Кризиса удалось избежать. Он выбегает из здания. Чонгук не хочет присутствовать во время их секса. Нет. Никогда. - Когда он проходит мимо двери Юнги тем вечером, то слышит едва различимый звук играющей музыки. Она не такая резкая, как обычно, или полная хип-хоп битов, она медленная, более мягкая. Мелодия ему незнакома. Чонгук долгое время стоит под дверью, слушая. Он уверен, что рэп читают голосом Юнги — это его хриплость, низкий тон и уникальное произношение некоторых гласных. В какой-то момент он узнает текст. Он видел татуировку этих слов на его коже. Это прекрасно. Он чувствует себя так, будто вторгается во что-то личное, когда слушает песню Юнги без его ведома, поэтому через пару секунд он проходит мимо и вытаскивает ключи от своей квартиры. Музыка останавливается, когда в коридоре громко раздается щелчок закрывшейся двери. Ну, пиздец. - Проходит несколько дней, а Чонгук ничего не слышит о Юнги. Очевидно, что они избегают друг друга — Чонгук, который обычно к нему приходит, перестает стучать в его дверь из-за нервозности? Смущения? Какой бы ни была причина, он прекращает. Юнги же не показывается в коридоре, когда Чонгук уходит на пары. За эти месяцы он зачем-то запомнил его расписание. Он знает, что им нужно поговорить. Он знает. Его мозг напоминает об этом каждые пять минут, и не имеет значения, что он пытается нарисовать человека в метро, или тренируется, или ест (становится хуже, если ему хочется шашлык из баранины. Есть его с Юнги стало традицией, и теперь поход за ним омрачается постоянным присутствием старшего в его голове.). Не помогает и то, что на третий день он начинает сильно скучать по его присутствию. Обычно он встречался с ним каждый день, даже если всего на минуту, или слушал, как он говорит сквозь тонкие стены или на полную громкость включает музыку; теперь стало тихо. Это кошмар. С каждым днем становится хуже, все сложнее заставить себя встать с кровати, перестать дуться, пойти к нему и начать дружественный-может-быть-не-такой-дружественный-потому-что-ты-мне-очень-нравишься разговор. Им необходимо поговорить. На пятый день (да, он считает, и это просто смешно) он решает, что с него хватит. Как и в первый раз, когда он принес ему кофе (и нервничая раза в два сильнее, если не больше), он идет к Сокджину, заказывает себе макиато и любимый американо Юнги. Сокджин, кажется, замечает, что он беспокоится, и добавляет побольше взбитых сливок в его кофе, в котором теперь больше молока, карамели и крема, чем самого напитка. Он подмигивает Чонгуку, говоря что-то вроде «желаю удачи». Он не спрашивает, откуда Сокджину известно о его ситуации. Должно быть, Тэхён снова проболтался. Обратный путь невыносимо медленный. Нарочно. Чонгук боится, боится того момента, когда ему придется снова встретиться с Юнги лицом к лицу, и, в конечном итоге, превратиться в краснеющее, заикающееся, неловкое нечто. Это смущает. Понимание того, что он, вроде как, тоже ему нравится, много чего меняет, думает Чонгук, поднимаясь по лестнице. Он делает глубокий вдох, прежде чем стучит в дверь, молясь, чтобы Юнги был дома. Он волнуется. Дверь открывается. Чонгук пялится, чувствуя, как воздух покидает его легкие, после того, как не видел его почти неделю. Это просто смешно. Юнги выглядит таким же красивым и неземным, как всегда, он одет в обычные штаны и футболку, но все равно ломает его одним лишь дыханием. Его татуировки выглядывают из рукавов и выреза, а на его пальцах следы краски. На нем надет весь его пирсинг, и, господи, он покрасил волосы в черный, и это самое лучшее из того, что видел Чонгук. Юнги смотрит на него в ответ. Его глаза расширяются, когда он замечает стоящего на пороге Чонгука с двумя стаканчиками кофе в руках. Зрительный контакт длится целую вечность. Чонгук уверен, что он яростно краснеет, но Юнги краснеет тоже, на его щеках появляется красивый румянец. — Привет, — нерешительно произносит он. — Привет, — хрипло отвечает старший. Наступает долгая пауза. — Ты… поднялся сюда по лестнице? — Возможно, — отвечает Чонгук с небольшой усмешкой. Он чувствует дежавю. — Я… я принес кофе. Мы можем поговорить? Юнги кивает, поджимая губы, блестящие черные волосы падают ему на глаза. Чонгук хочет дотронуться, проверить такие ли они мягкие, какими выглядят, такие ли гладкие. Слишком рано, слишком рано. Он передает американо слегка дрожащей рукой. Их руки на секунду соприкасаются, но Юнги быстро отстраняется. Чонгук изо всех сил пытается не обижаться, пытается не выдавать себя выражением своего лица. Юнги отходит в сторону и пропускает его внутрь. Чонгук знаком с этой квартирой, знает ее, как свои пять пальцев, но он никогда не чувствовал себя здесь таким напряженным и чужим. Он стоит на месте, не зная, как себя вести. В конце концов, Юнги идет к дивану, и младший следует за ним. Они неловко садятся, оставляя между собой немало пустого пространства. Юнги делает глоток кофе. Чонгук просто... смотрит куда угодно, но только не на него, опасаясь сердечного приступа, если еще раз увидит, как он проводит рукой по своим темным волосам. — …Прости за тот день, — начинает Юнги, удивляя его. Его низкий голос звучит ровно, будто он произносит отрепетированный текст. — Я вспылил. Причинил тебе неудобства. Чонгук не знает, что на это ответить. — Это… Я не злюсь, — говорит он, пытаясь подобрать правильные слова. Они все кажутся неправильными. Тишина. — Я не отказываюсь от своих слов, — продолжает Юнги, обводя ободок стаканчика указательным пальцем. — Но… Я ценю тебя как друга. Если хочешь, мы можем продолжать… делать это, — он указывает на них и на пустое пространство между ними. — Я это переживу. Сердце Чонгука уходит в пятки, а затем начинает биться ненормально быстро. — Что, если я этого не хочу? — говорит он, удивляя самого себя. — Знаешь, я тоже сказал правду. Я мог не говорить этого прямо, но я был искренен. Юнги собирается что-то сказать, но Чонгук его опережает. — Не перебивай меня, — тихо произносит он, ставя макиато на стол и поворачиваясь к старшему лицом. — Смотри, я… возможно, я был слишком упрямым или рассеянным, — признает Чонгук, слегка посмеиваясь, хотя это не смешно. — Ты упоминал, что почти поцеловал меня в моей комнате, и что я отстранился. Я отстранился. Но не потому, что не хотел целовать тебя, черт возьми, я хотел, — он сглатывает. — А потому, что убедил себя, что ты во мне не заинтересован. Я… я влюбился в тебя в тот момент, когда попросил краску, и я не был готов это принять, и я испугался. Прости. Все остальное время... ты не причинял мне неудобства. Я пытался держать себя в руках и не быть слишком очевидным. Мне жаль. Чонгук делает паузу и переводит дыхание. Юнги смотрит на него, не двигаясь. — Я бы не просил тебя позировать мне для этой темы, если бы не был искренен, — негромко добавляет он, играя с дырой на своих джинсах. — Правда? — выдыхает Юнги. Чонгук кивает и бормочет едва слышное «да». Он облизывает губы. — Юнги, — начинает он. Говорить его имя без привязанного к нему суффикса странно, но очень приятно. — Юнги. Я правда… Я люблю тебя. Признание, сорвавшееся с губ, шокирует его, потрясает до глубины души. Однако, оно не кажется странным или чуждым. Это правда. Сказать это, значит снять груз с плеч, освободиться. Чонгук поднимает голову и смотрит на Юнги. Разыскивает что-то в его темных, таких темных, таких глубоких глазах. Он определенно покраснел. Он закусывает губу. — Черт, Чонгук, — бормочет он, сокращая между ними расстояние. Их колени соприкасаются. Чонгук очарован и немного потерян. Его кожа зудит. — Черт. Я тоже люблю тебя. Чонгук чувствует, как его губы трогает улыбка, которая становится все шире и шире, и шире. Он чувствует легкость, покалывание на коже и тепло. Счастье. — Разве ты не говорил, что возможно меня любишь? Откуда взялась уверенность? — Заткнись, Гук, — рычит он, но улыбается. Одна его рука накрывает руку Чонгука, другая же устраивается на шее и притягивает его ближе, пока их лбы не соприкасаются. Прикосновение заставляет Чонгука дрожать. — Блять, я поверить не могу. Это было всего лишь огромное недоразумение. — Да, — смеется младший, демонстрируя кроличьи зубы. Он берет Юнги за руку, а большим пальцем другой руки выводит круги на его колене. — Да. Юнги смотрит на него с совершенно новым блеском в глазах. Он смотрит ему в глаза, прослеживает изгиб носа и останавливается на губах. — Эй, Гук, — шепчет он едва слышно. — Я могу поцеловать тебя? Чонгук молча притягивает его к себе, соединяя их губы. Губы Юнги мягкие, теплые. На вкус как кофе — Чонгук никогда не был фанатом его горького вкуса. Но на губах Юнги он сладкий, очень сладкий. Их губы двигаются очень медленно, и это самый простой поцелуй, но Чонгук считает его лучшим. Он кладет руку на щеку Юнги, гладит ее, а затем запускает пальцы в его волосы. Пряди под его пальцами шелковистые, несмотря на огромное количество обесцвечиваний. Поцелуй становится глубже, горячее, интенсивнее. Чонгук восторженно улыбается. Он может прямо сейчас встать и взлететь, настолько легким и беззаботным себя чувствует. И счастливым, таким чертовски счастливым. Его сердце готово взорваться от переполняющих его эмоций. — Что. — Ничего, — смеется он и отстраняется, жадно впитывая в себя вид Юнги. Его щеки покраснели, глаза горят, губы слегка припухли. Он немного неровно дышит. Чонгук это сделал. — Просто… тебе очень идут черные волосы, — комментирует он. Юнги смущенно бьет его по колену. — Боже, только не говори мне, что ты из тех парней, которые слащавые и ужасные, и ни на секунду не перестают делать тебе комплименты. — Не знаю, — Чонгук пожимает плечами с нахальной усмешкой. Он за бедро притягивает Юнги к себе поближе, его рука проникает под белую футболку, выводя круги на тазобедренной косточке, где нарисован крошечный черный цветок, который, в конечном итоге, исчезает за поясом его штанов. — Хочешь это выяснить? Юнги пристально на него смотрит. — Да, — ошеломленно выдыхает он. — Блять, да. — Хорошо, — усмехается Чонгук, его сердце поет. — Отлично. Он притягивает Юнги для еще одного поцелуя. Идеально.