Уничтожая себя

      Али слишком соскучился по нему, такому холодному и замкнутому, не имея возможности постоянно находиться подле графа, украдкой спасая его от кошмаров и всё ещё наивно мечтая о взаимности чувств, пусть и с полной ясностью понимая, что всё это напрасно — с самого прибытия из Неаполя граф запирался на ночь ото всех и в первую очередь от него, своего самого верного раба, словно в комнате происходило какое-то таинство, и появлялся лишь утром, измученный и осунувшийся, проведший всю ночь без сна, отчего под глазами у него появлялись чернильные тени, которые не могла спрятать никакая пудра. Монте-Кристо слишком сильно изменился за последние недели, проведенные в этом городе, сделавшись нервным и порой даже злым, но никто в особняке не знал причину подобных перемен — граф и словом не обмолвился об этом, и никто, даже Бертуччо и сам Али, которым было позволено большее, чем прочей прислуге, не посмели спросить. Возможно, виной тому были кошмары, но в это было столь же сложно поверить, сколь и в то, что между графом и графиней произошла ссора.       Нубиец осторожно провёл пальцами по скуле господина, едва касаясь, опасаясь разбудить — сон графа, тем более, что он был особенно сладок и спокоен сейчас, был для него даже более драгоценен, чем собственная душа. Столь необходимые минуты наедине с ним, пусть и спящим, неспособным подарить мягкий взгляд, предназначенный лишь для него одного, короткое прикосновение, утекали как вода сквозь пальцы, хотя были необходимы больше воздуха — без него Али не страдал бы столь сильно, сколько страдал без возможности видеть спокойное, даже холодное лицо, по-кошачьи изящный разрез глаз, тонкие бледные губы, которые так привык украдкой целовать на рассвете, не желал бы встать на колени, коснуться губами края плаща, пусть грязного и запыленного, умоляя вернуть былую благосклонность, хотя бы сказать, в чём его вина, почему непозволительно больше держать на руках и успокаивать своим присутствием, покорно сдерживая любовные порывы?       Али уже несколько минут неотрывно смотрел на приоткрытые влажные губы графа, непривычно красные, словно искусанные или зацелованные, на его ресницы, нежно трепещущие в полусне, на высокие скулы, сейчас, в свете разгорающегося утра, вовсе не кажущиеся опасно-острыми, такими, что можно порезаться. Он слишком давно не касался его, не чувствовал необходимости в себе, словно граф и вовсе забыл о своем верном Али, да и о всем мире, полностью погрузившись в себя, настолько, что даже работал чисто механически, не до конца вникая в суть вопросов, вынуждая Бертуччо раз за разом повторять одно и то же, или обжигался кофе, забыв подождать, пока горячий напиток остынет хоть немного. В теле уже разгорался пожар, пусть нубиец и пытался сдержать себя, а голова сладко кружилась от этой случайной близости. Ведь не случится ничего страшного, если он наклонится и сорвет со сладких манящих губ один маленький поцелуй, как делал множество раз? Граф даже ничего не почувствует.       Прикосновение к нежным губам господина породило в измученной одиночеством душе Али целую гамму чувств — от любовного экстаза, упоения от одного лишь долгожданного прикосновения к холеному телу графа, возможности приласкать его, уставшего и измученного чем-то, и до удушающего страха, что он проснется, почувствовав чужие твёрдые губы, окинет его своим коронным презрительно-ледяным взглядом и погонит прочь, вернёт в Тунис, прикажет убить или, что еще хуже, отправит к контрабандистам, навсегда лишив возможности вновь увидеть его сиятельство, даже мельком. Для нубийца существовало лишь одно слабое успокоение — Монте-Кристо, видно, совершенно измученный кошмарами, принял наркотик, забыв даже убрать шкатулку. Быть может, сегодня он не проснётся дольше, и можно будет подольше подержать горячее тело в объятиях, прижать к себе, наслаждаясь контрастом матово-белой кожи графа и своей, тёмной, почти шоколадной.       Но Монте-Кристо проснулся. Али не увидел того, как открылись его темные глаза, как юркий язык скользнул по губам, все еще хранящим ощущение поцелуя, но почувствовал, как напряглось его тело, до этого спокойно лежавшее в крепких объятиях слуги. Одно мгновение, казавшееся бедному нубийцу бесконечным, граф приходил в себя со сна, оглядывая залитую светом комнату, постель и раба, упрямо не желающего выпускать его из объятий, даже готового поплатиться головой за возможность обнимать его хотя бы несколько минут. Впрочем, никто не требовал от него подобных жертв — господин только выдохнул, на мгновение прикрыв свои замечательные глаза, утратившие выражения абсолютного спокойствия, такие живые и томные, подернутые страстной дымкой, и умастил тяжелую голову на плечо Али, сонно уткнувшись носом в изгиб его шеи. «Он всё ещё не в себе» — промелькнула единственная здравая мысль, Али попытался удержать её, но тщетно. Граф был столь расслаблен, столь неспособен к сопротивлению да и вообще каким-то осознанным действиям, что невольно заставлял его изнывать, теряясь, не в силах принять решение. Будь он просто слугой, безоговорочно преданным своему господину, обязанным ему жизнью, он бы непременно отстранил его от себя, привел в чувство, уложил в постель, пока дурман не пройдет окончательно. Но Али был влюблен в своего хозяина, и это меняло абсолютно все — он едва мог сдержать себя, чтобы не прижать Монте-Кристо к постели и не войти в него, пренебрегая и подготовкой, и собственным удовольствием, а мысль, что в соседней комнате прислуга уже успела приготовить горячую ванну по приказу самого графа, ещё сильнее сводила с ума.       Он сам поднял господина, явно неспособного сейчас устоять на ногах и так трогательно обвившего его шею своими белыми руками, капризно не пожелавшего опускать его, когда Али усадил графа в горячую ароматную воду. С губ Монте-Кристо сорвался вздох наслаждения, и Али вновь не удержался чтобы поцеловать его, на этот раз еще мягче, лаская языком покорно приоткрывшиеся губы. Отпускать его не пожелали, и нубиец с удовольствием подчинился очередному маленькому безумству графа, опустившись в бассейн следом за ним, напрочь позабыв обо всех приличиях, накрыв собой трепещущее тело, прижавшись тесно, кожа к коже — граф казался совсем маленьким и хрупким, Али чувствовал иррациональное желание защитить этого человека, способного ловко манипулировать самыми влиятельными людьми и проводить самые опасные аферы, прижать к себе и согреть жаром собственного тела, впитавшегося в себе тепло восточного солнца.       Руки сами собой огладили тонкую талию, пощекотали выпирающие косточки, за последние недели ставшие особенно заметными — увлеченный вожделенным телом графа, Али почти не заметил как тонкие пальцы скользнули по его мускулистой груди, слабо, и все же ощутимо сжали припухший от возбуждения сосок со вдетой в него бриллиантовой сережкой — видно, она особенно понравилась господину, потому что в следующее мгновение его горячий рот накрыл изящное изделие, а юркий язык принялся щекотать, заставляя дышать часто и шумно. Али с точностью до мгновения помнил, как она ему досталась, и порой, когда становилось совсем обидно и одиноко от того, сколь упрямо граф не замечал его чувств, он позволял себе вспомнить тот день, воскресить в памяти сладостные часы наедине с возлюбленным, которые тот посвятил ему одному. В       тот день Монте-Кристо с самого утра выглядел довольным и возбужденным, словно задумавшим что-то грандиозное — Али всегда доставляло удовольствием смотреть на господина, когда тот был в подобном расположении духа, там более, что случалось это слишком редко, но на сей раз подобное настроение было целиком его заслугой — граф сам сказал ему об этом, запершись наедине с нубийцем в своих покоях и уложив его на собственное ложе. Али тогда и задумываться не смел о том, чтобы услаждать свои чресла, вжимаясь в Его сиятельство и проникая внутрь, не представлял, как будет метаться и кричать под ним обыкновенно столь собранный граф, стремящийся контролировать все вокруг себя, оттого его действия показались рабу еще более странными. Но он не боялся.       — Мой дорогой Али, — сладко начал Монте-Кристо, и именно в этот момент нубиец понял, что пропал окончательно, потерявшись в переплетениях это незнакомого, но столь соблазнительного голоса. Каждый день, каждый час, даже каждую секунду после того дня он мечтал услышать этот голос вновь — такой волнующий, такой притягательный, идущий словно из самого существа графа, из его самых сокровенных глубин. Монте-Кристо словно открыл ему себя настоящего. Именно таким должен быть голос этого невыносимого создания, таким, а не промораживающе-холодным! — Я слышал, на востоке есть одна примечательная традиция. Говорят, там рабов и наложниц украшают золотом и каменьями, только им приходится немного потерпеть. Ты позволишь мне? Разумеется, Али позволил ему, да и посмел ли бы он возразить, даже имей на это хоть       какое-то право, не завися душой и телом от человека, чьи пальцы теперь сжимали толстую иглу? Он знал, прекрасно знал, что именно задумали Его сиятельство, но не допускал и мысли, чтобы омрачить его радость отказом, даже если придётся терпеть адскую боль. Впрочем, она не может быть хуже, чем лишиться языка.       — Ты готов? — новое ласковое, почти любовное прикосновение к щеке и обеспокоенное лицо графа над ним. На мгновение кажется, что для него это тоже не простая игра, что и здесь запрятан какой-то более глубокий, более сокровенный для господина смысл, но Али тут же отгоняет от себя эти мысли и кивает, не давая себе времени на раздумья. Разве не знает он о любви Монте-Кристо ко всему восточному и необычному для европейцев? Зачем же давать себе лишнюю надежду? Мягкие губы графа коснулись виска, словно извиняясь за всю боль, которая скоро обрушится на голову несчастного нубийца, запах его тела на мгновение одурманил, тем неожиданнее стала разрывающая боль, слишком резко пронзившая нежную кожу. Кажется, он кричал и метался по постели, пачкая простыни собственной кровью — важнее этого были лишь нежные прикосновения графа, его уговоры немного потерпеть, не делать себе хуже, лежать смирно и не двигаться хоть минутку. Что было после Али не помнил — граф дал ему какого-то наркотика, остановившего эту немыслимую боль, доставленную любимыми руками, и, наверное, оставил отдыхать в собственной постели, но что-то смутно подсказывало Али, что Монте-Кристо вовсе не уходил, не оставлял его одного, что прикосновения к его шёлковой коже осталось на пальцах, словно пыльца с пышных бутонов, а не холодный атлас простыней, что его руки столь нежно ласкали уставшее от боли тело.       Наверное, оттого немного неумелые и торопливые прикосновения графа казались сейчас столь знакомыми, Монте-Кристо с упоением ласкал его, без конца касаясь сосков губами, теребя их пальцами, наконец-то согревшимися в теплой воде, и неотрывно заглядывая в глаза нубийца, невинно вздрагивая от каждого его стона, не в силах остановиться. Али не возражал, наслаждаясь ощущением полного единения, скользя руками по дрожащему от возбуждения и напряжения телу графа, сжимая в ладонях округлые ягодицы и медленно скользя пальцами в ложбинке меж них, чтобы затем погрузиться внутрь, почти сходя с ума от того, как тесно обхватили его горячие стенки, как сильно стиснули, на мгновение лишая контроля — не знай он с болезненной точностью, что за человек граф Монте-Кристо, он бы подумал, что граф и сам выходец с востока, что его нетипичной для жарких стран внешностью и редкой красотой соблазнился какой-нибудь паша или бей, ещё мальчишкой забрав в свой гарем, настолько тугим ему показался господин.       Но отступать уже было нельзя, да и не хотелось — Али никогда не простил бы себе этой упущенной возможности овладеть самым совершенным в мире существом, овладеть без боли для него и себя, не сходя с ума от чувства вины и невозможности более сдерживаться, а соблазненный им самим, его мягким, млеющим телом, взглядом, полным откровенного наслаждения. Он ещё раз, последний, коснулся губ Монте-Кристо поцелуем, прежде, чем закинуть его стройные ноги себе на бедра, не сдержавшись и снова сжав упругую ягодицу, и войти одним сильным размашистым движением. Граф под ним охнул, словно не ожидав подобного напора с его стороны, и невольно сжался, так, что у Али на мгновение потемнело перед глазами, он толкнулся в манящую глубину раз, потом ещё и ещё, не в силах остановиться.       Если бы он только мог, если бы ему было позволено, он бы спрятал Монте-Кристо на его собственном острове в Средиземном море, в роскошном подземном дворце среди редчайших драгоценных камней и дорогих тканей, чтобы графу некого было любить там, кроме него, некого ласкать и некому дарить свои пылающие поцелуи. Чтобы быть его единственным. Али столь ярко представил эту сладостную картину, что почти поверил в нее здесь и сейчас, последний раз толкнулся в стонущего и изнывающего под ним господина, сжимая его мужское естество и помогая кончить вслед за собой.       Они оба оказались оглушены, не в силах подняться, оторваться друг от друга, хотя бы просто пошевелиться. Али прикипел взглядом к маленькой прозрачной капельке пота, храбро путешествующей по телу графа, скользящей по виску, по скуле, чтобы затем очертить сильные линии шеи и затеряться в прилипших к ней влажных темных кудрях, непривычно растрепанных, но от того лишь сильнее хотелось запустить в них руку, запутать пальцы и сжать, заставляя графа откинуться назад, чтобы повторить всё снова. Монте-Кристо молчал, чувствуя его желание, зная, какой бес снова мучает его, и только загадочно улыбался, странно глядя на Али, так, словно не мог мог определить, делиться ли со своим нубийцем одним из множества извечных секретов или оставить тайну нераскрытой — эта улыбка у него была нередкой, особенно в светских кругах, когда граф желал пробудить интерес к собственной персоне, но сейчас, в ванной, среди ароматов эфирных масел и любовной связи, она выглядел особенно интимно. Это был один из тех острых моментов, когда Али до боли в сжатых кулаках, до белых мушек перед глазами жалел, что не может говорит, что не способен высказать всё то, что накопилось внутри, признаться в чувствах, чтобы, наконец, пресечь эту вечную неопределённость       Али было слишком хорошо, чтобы думать, когда он рухнул на постель рядом с Монте-Кристо, вначале свободно развалившемуся среди покрывал и подушек, но затем вновь прижавшемуся к нему. Впрочем, вскоре от ощущения приятной расслабленности и удовлетворения граф перешел к совершенно иным эмоциям — увлекшись им, таким покорным и открытым, Али совсем забыл о причине подобного благодушия. Теперь же господин медленно приходил в себя, избавляясь от наркотического забытья, теряя и столь драгоценное для него чувство защищенности, и приятную истому, окутавшую уставшее от вечного напряжения тело.       Эдмон с трудом сдерживал тошноту и головокружение. Он чувствовал сильное тело Али рядом с собой, чувствовал мерный стук его сердца и горячее дыхание в спутанных волосах, но все эти ощущения, эта близость, которая раньше непременно доставила бы удовольствие, пусть не телесно, но морально, теперь приводила в ужас, заставляя цепенеть в ожидании всех тех пошлостей, что творили с ним Антуан и Жан. И дело здесь было не только в том, что искалеченное сознание воспринимало любого, кто бросит на него сколько-нибудь заинтересованный взгляд, как угрозу, нет, дело было в том, что подобное с ним сотворил именно Али, пусть не причинив боли и даже не подозревая обо всех тех мучениях, которые каждую ночь переживал его господин. Эдмон чувствовал себя преданным одним из самых близких и дорогих ему людей, тем, кому готов был доверить собственную жизнь, даже жизнь Гайде.       Одни лишь объятия, какими быть нежными и осторожными они ни были, заставляли графа цепенеть в ожидании новой боли и молчать, не в силах превозмочь себя, но когда широкая ладонь нубийца соскользнула с плеча на хозяйскую талию, граф был уже не в силах совладать с гневом и боязнью вновь оказаться принужденным к грязному, болезненному соитию, не в силах и дальше терпеть чужие прикосновения. Он дернулся, изрядно напугав уже почти задремавшего подле господина Али, а его удивленный взгляд разозлил графа еще больше, уже не способного поверить ни во что, кроме выражения жестокости и беспощадной и эгоистичной жажды обладать в чужих глазах. Всякая иная реакция, иное чувство казались ему глумливой игрой, когда-то удачной, когда-то не очень, но неизменно разрывающей и без того истерзанную душу на мельчайшие кусочки.       — Не смей прикасаться ко мне, — Эдмон хотел бы сказать это холодно, с прежней непоколебимой самоуверенностью, с чувством собственного превосходства, но голос безжалостно подвёл своего обладателя, сорвавшись на задушенный всхлип, тело графа словно вступило в договор с насильниками, вновь и вновь предавая его, тщетно пытающегося выпутаться из разыгравшегося кошмара. Он закрыл лицо руками, пытаясь уговорить себя успокоиться, вернуть хоть толику контроля если не над другими, то над собой, а потому не видел сочувствующего взгляда нубийца, его скорбно поджатых губ. Али, несомненно, видел, что что-то неладное происходит с его прежде властным, а теперь глубоко раненным собственной беспомощностью господином, пусть прочая прислуга, за исключением, пожалуй, Бертуччо, и не замечала пагубных перемен, и теперь стремился помочь и успокоить. Но осторожное прикосновение к плечам, несмелая попытка притянуть к собственной груди — всё это сделало несчастному графу лишь хуже. Он столь стремительно оттолкнул его руки, что на тёмной коже нубийца остались кровоточащие царапины от острых ногтей графа — в каждом его движении, в каждом вздохе чувствовался отголосок надвигающейся истерики. — Вон! — Нетерпеливо воскликнул он и тут же добавил, глядя прямо в широко распахнутые глаза Али. — Пошёл прочь!       Нубиец повиновался, только бросил на господина обжигающий взгляд, полный обиды, и осуждающе поджал губы, впрочем, не ожидая увидеть никакого раскаяния на бледном яростном лице — граф, пусть и славился неспокойным нравом и часто принимал странные решения, никогда ещё не повышал голоса на своего дорогого Али. Значило ли это, что его ценность угасла в глазах хозяина, что он больше не был нужен? Скулы пылали от унижения, тем глубже оно было, что граф отверг его именно в тот момент, когда Али был счастлив больше всего на свете, когда страстно желал помочь и защитить. Он знал, что, очнувшись, Монте-Кристо будет зол на него, но ожидал холодного снисходительного тона, строго взгляда, а вовсе не несдержанных криков и откровенной злости — господин даже не счел нужным сдерживать себя перед ним!       Граф же в угнетающей тишине глядел на закрывшуюся дверь, уже сожалея о своей несдержанности — несколько слов так легко оторвали от него Али, когда он был нужнее всего, когда стоило принять его помощь, позволить теплым рукам позаботиться о себе, а не причинять боль. Взгляд невольно скользнул не собственные руки — под ногтями остались капельки чужой крови, их было совсем мало, но столь насыщенный цвет слишком ярко напомнил о том, как несколько лет назад он уже чуть не потерял Али. И пусть позже он цинично заявлял о том, что желал себе немого раба и что специально тянул, пока ему не отрежут язык, даже случайная мысль о том, что он мог не успеть и лишиться этого нубийца, наполняла его сердце суеверным ужасом.       Монте-Кристо не имел права повышать не него голос, не имел права даже… смотреть в его сторону, как не мог теперь смотреть в сторону Гайде, касаться ее. Он был слишком порочен, слишком виновен, чтобы не опасаться испортить их безупречность своим прикосновением, и это можно было бы оправдать, можно было бы жалеть себя, если бы нечистая связь с тюремщиком, с Антуаном, приносила одни лишь страдания, но Эдмон был бы не до конца честен с собой, если бы не признал, что порой какая-то часть его сознания почти наслаждается этой потерей контроля, тем, что не должен, да и не может ничего решать, что от него ничего не зависит. Он и сам не осознавал, насколько устал от всего этого тотального контроля, пока не появился Антуан и не подчинил его себе, пусть болезненно, но неотвратимо.       Гашиш, вероятно, всё ещё действовал, нагоняя на него философское и несколько меланхоличное настроение, вынуждая вновь и вновь думать о прошедшей ночи, которая и вовсе выбила почву у него из-под ног — слишком давно он не ощущал вожделения, не чувствовал желания отдаться кому-то, и то, что виной тому был гашиш, ничуть не оправдывало графа в собственных глазах. А то, что произошло утром… Он ведь видел, как порой смотрел на него Али, сколько желания сквозило в его взгляде, хоть он и старался прятать это от господина, опасаясь быть наказанным за эти неправильные чувства. Эдмон сам провоцировал его, не стесняясь обнажаться перед нубийцем, просто потому, что ему нравилось подобное внимание, нравилось чувствовать на себе страстные голодные взгляды. Не было ничего удивительного в том, что, увидев графа расслабленным и покорным, Али не сдержал свои желаний. Господи, да это он должен был прогнать его за все то, что заставил пережить его Монте-Кристо из-за собственного слепого эгоизма!       Эдмон неловко натянул на плечи темный шелковый халат, по счастью оказавшийся совсем рядом с его постелью — легкая ткань тут же неприятно прилипла в влажной после купания коже, но Дантес едва ли обратил на это внимание, занятый собственным мыслями. Ему следовало бы найти Али, извиниться, но стоило подняться с постели, как бёдра тут же болезненно свело — не ухватись граф за резной столбик кровати, он бы неизменно оказался на полу до прихода Бертуччо, не в силах подняться самостоятельно. Впрочем, управляющий вскоре появился с белым конвертом в руках, на которым знакомым подчерком значилось имя графа.