Уничтожая себя

      Граф молча наблюдал, как они помогают друг другу перебраться через садовую стену, из последних сил сдерживая злые горячие слезы, от которых пекло под веками. Обернись сейчас хоть один из них, у насильников, вероятно, появился бы повод вернуться и закончить начатое, убить его наконец-то, столько неприкрытой злобы, почти что жажды убийства горело в его взгляде. Монте-Кристо облокотился на подоконник, чувствуя запоздалую дрожь и головокружение — с каждой минутой ему становилось все хуже, но он боялся сделать и шаг в сторону, боялся лишиться опоры.       — Ненавижу… -- Почти обессиленно произнес граф, почти неслышно, но его глаза говорили громче любых слов, такие яростные и необычайно живые сейчас, какими их не доводилось видеть ни Максимилиану, ни Гайде.       Максимилиан… Ведь он должен приехать сегодня! За несколько часов ему ни за что не удастся свести с тела следы чужих не слишком ласковых рук, и никакая пудра не скроет ни их, ни ужасающих синяков под глазами. Одну только неприятную синюшность губ можно было скрыть кармином. И как говорить с ним, если горло сдавливает болью даже от единого слова? Граф раненым зверем метнулся к зеркалу, но и в собственном отражении не нашел ни толики утешения — вместо холеного красавца, привыкшего ловить на себе восхищенные и завистливые взгляды из глубин посеребренного стекла на него взглянул уставший, состарившийся за какие-то месяцы человек с запавшими глазами, обведенными густыми тенями, осунувшийся и исхудавший, словно позабывшей о сне и пище. Монте-Кристо пропустил момент, когда с ним произошло это преображение, и теперь в оцепенении разглядывал нового себя, подмечая глубокую морщинку, прорезавшую прежде идеальную кожу лба, скорбно опущенные уголки прежде страстных и чувственных, а теперь увядших губ.       Эдмон коснулся собственного виска, провел нетвердой рукой до скулы, сделавшейся еще острее, все еще не в силах поверить в увиденное — отражение повторило за ним это движение, вырвав у графа отчаянный вскрик. Как он должен показаться таким перед человеком, помнящим его статным и властным с другими и улыбчивым наедине с собой, с искрящимися смехом глазами и презабавно пародирующего родной марсельский акцент?       Монте-Кристо вернулся в постель, оглушенный этим открытием, совершенно позабыв про распахнутое окно, почти не чувствуя боли в горле. Взгляд бездумно скользил по комнате, по развевающимся на ветру легким занавесям, золотой раме зеркала, в которое он любил смотреться прежде, по легчайшему пологу постели и шелковым простыням, на которых он раскинулся и теперь. Его окружала столь кричащая роскошь, сквозившая, казалось, в каждом предмете обстановки, кажется, даже в каждой ниточке дорогого покрывала, сбившегося ему в ноги. Граф развернул его и долго отслеживал и взглядом, и кончиками пальцев причудливые узоры, вышитые шелковой нитью, словно загипнотизированный.       Хотел бы он больше никогда ни о чем не думать, не волноваться. Не чувствовать ни стыда, ни вины. Существовать словно оторвано от мира, совсем одному, не ощущая себя дешёвой уличной девкой, которую любой может прижать к стенке и сотворить все, что вздумается, грязно надругаться, избить или обозвать. Впрочем, девка — это слишком много для него. Она человек, живой человек, думающий и чувствующий, а он — вещь, причем вещь дешевая, нестоящая и ломаного гроша, и самое место ему в борделе, где он может принести хоть какую-то пользу, а уж точно не в графской спальне, не в постели, убранной шелком и атласом, со взбитыми большими подушками, так и манящими прилечь, хоть на минутку, чтобы понежиться в их мягкости.       Он просидел так, не шевелясь и не замечая ничего вокруг, до самого утра, пока голос вошедшего Бертуччо не вывел его из оцепенения. Управляющий давно уже не спрашивал разрешения войти, пользуясь своим ключом.       — Ваше Сиятельство вновь пренебрегли сном? — мягко, словно разговаривая с ребенком или глубоко больным человеком, произнес он, пройдя в глубь комнаты и первым делом закрыв окно. — Ванна уже ждет вас. Вы успеете как раз к приезду господина Морреля, если… — Граф запоздало понял, что совершенно забыл накинуть на себя хоть что-то, и теперь Бертуччо внимательно разглядывал синяки на шее господина, очень уж напоминающие отпечатки больших ладоней. — Господин граф, есть ли что-то, о чем я должен немедленно узнать и предотвратить?       — Я уже говорил вам, господин Бертуччо, чтобы вы не задавали вопросов, — от хриплого, натужного голоса поморщились оба — и сам граф, и его управляющий. Корсиканец только кивнул, не желая мучить больное самолюбие Монте-Кристо, позволяя ему ощутить хоть какую-то власть над собой, хоть граф и знал, что Джо этого так не оставит.       — Разумеется, Ваше Сиятельство, я принесу вам чай с молоком, он должен вернуть вам голос. Вам помочь подняться? — и, получив отрицательный ответ, оставил господина одного. Больше оставаться на одном месте было нельзя — Эдмон поднялся, принял ванну, натирая кожу до красноты — ощущения чужих мерзостных прикосновений никак не желали сходить, а синяки, и без того отвратительные, казалось, разгорелись еще ярче — оделся и привел себя в порядок, в чем в этот раз, как и многие до него, ему помогал Батистен. Али, пусть и появлялся на глаза, но слишком редко и никогда не приходил на зов. Граф замечал его угрюмое лицо издалека, порой медлил, надеясь, что Али приблизится к нему, но нубиец упрямо оставался на месте.       Бертуччо принес чай и долго наблюдал за тем, как господин пьет, не отрывая взгляда от последствий очередной ночи, проведенной неизвестно с кем, немного выглядывающим из-под шейного платка. Господин Моррель, быть может, и не заметит, но вот госпожа Валентина привыкла примечать такие детали.       — Эдмон, наконец-то! — граф даже несколько опешил, услышав родной голос, а затем и ощутив крепкие объятия молодого капитана спаги — Моррель даже не дал другу толком встать на ноги, тут же прижав к себе. Следом за ним вошла и Валентина, отставшая от мужа всего лишь на несколько мгновений — видно, Максимилиан взлетел по лестнице, не в силах больше ждать этой встречи, невольно оставив жену позади. Но стоило ему отстраниться, как безудержная радость, столь явно написанная на лице, несколько померкла. — Ты болен? — обеспокоенно спросил он, подмечая и уставший вид, и излишнюю худобу, но не в силах заглянуть глубже.       — Вовсе нет, я всего лишь дурно сплю. — Граф опустился обратно на диванчик и утянул за собой удивленно разглядывающего его Максимилиана, стараясь не замечать его взгляда. — и Вы, госпожа Валентина идите к нам.       Валентина вздрогнула, вырванная из собственных мыслей мягким голосом графа, неловко улыбнулась и шагнула ближе, шелестя пышными юбками.       — Скажите, — произнесла она, опускаясь подле мужа. — Где же Гайде?       — В Неаполе. Нам нужно было немного отдохнуть друг от друга.       Разумеется, Валентина ему не поверила — граф видел это в легком прищуре её глаз, в том, как склонила она голову, окидывая взглядом его фигуру. «Я пропал», — проскользнула в голове обреченная мысль. Напряжение между ним и госпожой Моррель можно было почти что увидеть в воздухе, и Монте-Кристо ни на мгновенье не сомневался, что этим же вечером она все передаст мужу. Пусть и не такую ужасающую правду, которая стала его жизнью в последние месяцы, но нечто достаточно приближенное, чтобы даже самый преданный друг посчитал его мерзавцем.       Молчание закончилось, даже напряжение немного спало, разговор продолжился как ни в чем не бывало, но чувство скорого конца так и не покинуло его. За невинной болтовней ни о чем-то и дело проскальзывали тяжелые, мрачные мысли, посещавшие его уже не впервые. Прежнее желание жить, бороться за жизнь, неумолимо угасало в нем, уступая место совершенно иному желанию — умереть. Не важно, как, от пули, передозировки наркотиков или же от рук Жана, как этой ночью, исход был одинаков. Ждать и надеяться — этот девиз был хорош вроде Макса, ему же оставалось лишь молчать и терпеть. Или умереть, чтобы не портить больше жизнь никому из тех, кто был рядом. Особенно Гайде.       Разговор не продлился долго — граф не желал мучить с дороги своих гостей, но еще больше нуждался в отдыхе сам, таких усилий ему стоило сокрыть свои истинные мысли и эмоции от друга. Максимилиан так бы ничего и не заметил, если бы вечером, перед тем как отправиться в постель, к нему не обратилась Валентина. Она была зла — Макс заметил это еще когда они покидали графа, оставив его в одиночестве в ярко освещенной гостиной, но причин понять так и не смог. И вот теперь Вален расхаживала по спальне, уже переодетая ко сну, и негромко втолковывала ему, жестикулируя гребнем для волос.       — Отослал жену почти сразу же после медового месяца, не объяснив толком причину, прячет отметины на шее — и заметь, они похожи разве что на следы поцелуев.       — Брось, Вален, граф вовсе не из тех, кто станет бросать слова на ветер, особенно признаваясь в чувствах. Да и в особняке нет ни одной женщины, к которой у него могла бы вспыхнуть страсть. Не подозреваешь же ты горничных?       Валентина остановилась и вздохнула, взглянув на него со смесью усталости и легкого раздражения.       — Твоя наивность порой удивительна. Мой отец спал с горничными и при маме, и при мачехе. Да любой аристократ хоть раз в жизни спал с горничной! Или ты хочешь сказать, что граф — не мужчина, у него нет подобных потребностей?       Максимилиан несколько стушевался под строгим взглядом жены и уже не нашелся, что возразить. Монте-Кристо не был верхом порядочности, но трудно было представить, что он так подло может поступить с женщиной, которая искренне любит его. И эти красные отметины на шее… Сам Макс их не видел, но не думал, что Валентина может лгать. Да и зачем ей? Выходит, граф действительно опорочил себя связью на стороне?       — Ладно, не думай об этом, — не дождавшись ответа, Валентина нежно поцеловала его в щеку. — Быть может, я просто себя накручиваю. Спокойной ночи.       Валентина давно уже ушла к себе, а Максимиллиан все еще лежал без сна и пытался осознать всю ситуацию целиком, собрать воедино разрозненные факты, но… не получалось. Он даже несколько раз поднимался с постели, распахивал окно или подходил к дверям, надеясь услышать хоть один звук, способный уличить графа в измене, но все было тихо, даже слишком. «В самом деле, обвел же он вокруг пальца весь Париж, — раздраженно подумал Макс, когда солнце осветило комнату первыми лучами. — Что ему стоит обмануть и нас?» Эта мысль придала злости, и если прежде злиться на графа казалось истинным кощунством, то сейчас это чувство было как нельзя кстати — она распаляла любопытство и желание вывести Эдмона на чистую воду.       Максимилиан больше не сомневался в словах Валентины, когда утром спустился к завтраку, найдя графа все таким же уставшим, если не сказать обессиленным — видно, ему не удалось поспать и этой ночью, хотя у него не было никаких посетителей. Взгляд самовольно скользнул по шее графа, припудренной и скрытой наполовину батистовым платком, заприметил то самое пятнышко, лишь немного выглядывающее из-под белоснежной ткани, но лишь более яркое из-за этого контраста. Видно, пудра там немного смазалась, а граф даже не заметил этого. Значит, это не просто лишь женские домыслы, а Монте-Кристо действительно вступил в нечестивую связь? Это казалось странным, но уже не вызывало сомнений.       Во взбудораженном сознании мелькнула мысль, что это может быть чем угодно, да даже укусом насекомого, коих здесь было предостаточно. Граф спал с открытыми окнами, вот к нему и залетела какая-то гадость. На мгновение Макс даже почувствовал облегчение, что может, как и прежде, доверять своему другу, не опасаясь, что тот окажется лицемером или кем похуже. Но все же…       Моррель окинул комнату взглядом, гадая, не заметил кто-то другой этого клейма порока — Бертуччо, стоявший прямо перед графом и слушающий его указания, был спокоен, как и всегда. Батистен, которого Макс успел увидеть утром, как и нескольких горничных, тоже явно ни о чем не догадывался. Один только Али отчего-то злился на Монте-Кристо, не желая даже близко подходить к нему. Подобная отстраненность казалось странной, особенно на фоне прежнего единения, которое Максимилиан часто наблюдал прежде — и то слепое обожание. с которым нубиец служил графу, и мягкое снисхождение Монте-Кристо.       — Эдмон, — негромко окликнул он графа, когда тот легким движением руки отпустил управляющего, и, увидев, что внимание Дантеса целиком направлено на него, осторожно спросил. — Что случилось между тобой и Али?       Граф разом помрачнел, не сдержав тяжелого вздоха — видно, произошедшее до сих пор тяготило его. Может, это и лишило графа спокойного сна?       — Я позволил себе повысить на него голос, — неопределенно произнес Монте-Кристо, явно не желая вдаваться в подробности, но даже этой короткой фразы хватило, чтобы услышать сквозившие в его голосе раскаяние и сожаление. Это удивляло еще больше — Макс не помнил, чтобы всегда спокойный и рассудительный граф кричал хоть на кого-то, чтобы он делал что-то, о чем мог потом пожалеть. И чем мог заслужить его немилость Али? Своим преданным взглядом? Но спрашивать дальше он не стал, предпочитая расспросить самого Али — нубиец не мог сказать многого, но даже в этой малости он будет честнее, чем его хозяин. Макс когда-то учил арабский, вот заодно и проверит, сколь хорошо он помнит этот язык.       Эдмон не стал возражать, когда его гость вдруг изъявил желание прогуляться по саду, но вот сопровождать его отказался, сославшись на многочисленные дела. Макс предпочитал поверить ему, тем более, что сам был не до конца честен, планируя не неспешную прогулку среди цветущих кустов. Обойти весь особняк в попытках найти во всем множестве комнат одно единственного человека было отнюдь непростой задачей — несколько раз он даже попал в неловкую ситуацию заглянув в небольшую спаленку какой-то горничной, пока хозяйка была там — но в конечном счете его усилия увенчались успехом.       Угрюмый нубиец нашелся в одной из свободных гостиных. Он, как и всегда, когда выдавалась свободная минутка, курил любимую трубку, удобно расположившись на диванчике подле распахнутого окна и распространяя по комнате запах дыма и табака, но стоило приоткрыть дверь, не издавшую даже тихого скрипа, как Али вскочил, готовый в любой момент исчезнуть. Но вместо графа в комнату шагнул Максимилиан, и нубиец тут же успокоился, опустившись обратно на облюбованное местечко — если Монте-Кристо он продолжал упрямо избегать, то против компании господина Морреля не имел ничего.       Макс не решился заговорить с ним так сразу, не зная, с чего стоит начать разговор и с какими словами стоит обратиться к нубийцу. Пока он размышлял об этом ему не оставалось ничего иного кроме как разглядывать Али, не обращающего на его взгляды ровным счетом никакого внимания — словно назло напряженному до предела графу, Али был расслаблен, казалось даже, что для него их ссора с господином не значит совершенно ничего. Не иначе, научился у самого Эдмона — эта мысль почему-то отчетливо отдавала горечью.       — Мне показалось, вы с графом несколько не ладите, — неловко начал Максимилиан, не зная, как еще смягчить то, что он собирается это сказать. Нубиец понял его, и ему определенно не пришлась по душе эта тема — он нахмурился то ли от тревожащих его чувств, то ли не желая даже слышать о графе, и Максим поспешил продолжить, всерьез опасаясь, что его оставят одного, не пожелав выслушать. — Это не граф меня попросил, просто… Мне кажется, он связался с кем-то и теперь боится, что мы об этом узнаем.       Теперь Али смотрел на него совершенно иначе, и всякое отчуждение пропало с его напряженного лица — нубиец, кажется, даже придвинулся ближе, ожидая продолжения мысли. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять, что сам он думал о том же, но, как и сам Моррель, не мог найти ответов. Однако, Максимилиану больше нечего было сказать — он уже понял, что Али знает не больше него самого, и всякие дальнейшие просьбы и расспросы были бессмысленны, нубиец уже не был столь близок графу, чтобы иметь возможность шпионить за ним. И все же, надо же что-то с этим делать!       — А Бертуччо? Он знает? — предпринял последнюю попытку Максимилиан. Али кивнул и тут же покачал головой — знает, но не скажет, раз граф того не хочет. Мир, вероятно, не видел еще более преданного слуг и друга, каким был для Монте-Кристо корсиканец.       Максим собрался уже оставить эту безнадежную затею и уйти к жене, когда нубиец удержал его за запястье. Понять его жесты было трудно, пусть Али и старался объясниться как можно проще — увы, по одному только взгляду его понимал лишь граф. Сначала он оказал на себя, потом, изобразив пальцами походку, указал в сторону, где находились покои графа.       — Ты сам пойдешь к нему? — на умном лице Али отразилась радость. Он кивнул и выдал следующую серию жестов, из которых, вероятно, следовало, что вновь приблизившись к графу Али не составить труда узнать его тайну.       Это обрадовало Макса, но безумно огорчило самого нубийца, пусть он и не выдал собственных чувств перед другом своего господина. Али чувствовал себя так, словно придавал самое дорогое, что у него было, самое святое, своими руками рушил остатки прежде такой прочной связи, которая существовала между ним и господином еще со дня его неслучившейся казни. Граф не простит его, никогда не простит, если увидит лучик лжи в преданных глазах нубийца, если заподозрит что-то неладное в его движениях, а скрыть что-то от его мягкого взгляда было непросто, почти невозможно. Али словно подписал себе смертный приговор, но иначе поступить было нельзя — граф сам не оставил им выбора, не желая признаваться в том, что происходит с ним. Это было для его же блага.       Максимилиан говорил что-то еще, но нубиец уже не слушал его. Его угнетала одна только мысль о том, что после всего этого темные бархатные глаза больше не посмотрят на него с прежним выражением трогательной нежности, а гранатовые губы не изогнуться, произнося столь дорогое сердцу «мой добрый Али». Быть может, он и вовсе никогда больше не увидит графа. Али уже теперь безнадежно скучал по своему господину, хоть с той ссоры прошло от силы две недели, по его теплым объятиям, по тем вечерам, когда можно было просто положить голову графу на колени и не думать ни о чем, наслаждаясь мерными поглаживаниями. Графа сложно было обвинить — разве был он повинен в том, что Али возжелал его со страшной силой, что овладел господином в минуты, когда он был беззащитнее всего? Но чужой крик каждый раз звучал в ушах, стоило нубийцу бросить взгляд на господина, ощутить его желание оказаться рядом. Али знал, что граф нуждается в нем, видел отчаяние в его взгляде, почти надломленность, но не мог заставить себя подойти к Монте-Кристо, как и прежде коснуться губами холеной руки, оттого и отворачивался каждый раз, не в силах совладать с самим собой. Но теперь отступать было нельзя.       Максим ушел, а нубиец так и продолжал сидеть на диванчике, в красках представляя себе грядущий вечер. Что сделает граф? Протянет свои истончившиеся руки, не обратит внимания, прикажет убираться? Что? Вариантов было слишком много, от них болела голова и пропадало желание курить трубку — такого с ним прежде не случалось. Али очнулся лишь когда комната погрузилась в полумрак — солнце стремительно заходило за линию горизонта, и особняк медленно погружался в сон. Пришлось подняться и закрыть окно — он, кажется, совсем продрог, глубоко задумавшись о своем повелителе, который должно быть, ложился сейчас в укрытую шелками постель, обнаженный, как и всегда, но не надеющийся поспать и пары часов.       Мысленному взору тут же предстала картина, слишком живая, чтобы быть всего лишь фантазией: граф стоит посреди собственной спальни. Точеные плечи укрыты темным шелком, на котором, словно на кристально чистой водной глади, играют лунные отблески, путаясь в складках и заставляя ткань переливаться от нежно голубого до самого насыщенного синего, создавая великолепную иллюзию и не позволяя понять, какой цвет настоящий. Граф тихо вздыхает, скользя холодными ладонями по собственным плечам — шелк покорно следует за этим медленным движением, обнажая бледную кожу, которой, казалось. никогда не касался ни один луч солнца. На спине у графа есть несколько родинок, одна высоко, почти что на шее, ее легко скрывают волосы, если позволить им спускаться свободной волной, и еще две — под выступающей лопаткой — сейчас они кажутся куда значительнее, нежели едва розоватые отметины на шее господина. Али всегда мучительно хотелось прижаться к ним губами — говорят, кожа подле родинок — самая чувствительная. Вслед за плечами оголяется и грудь графа, темные бусинки сосков теперь притягивают взгляд, поясок немного ослабевает, больше не стягивая края ткани и открывая длинные ноги, сильные бедра… Монте-Кристо не замечает этого, только ежится от едва ощутимого холодка, запуская тонкие пальцы в волосы, спутанные, но этот беспорядок лишь добавляет им прелести.       Али вскочил, чувствуя, как полыхает от стыда его лицо. Нельзя думать о таком постыдном, особенно помня, чем обернулась собственная страсть, как бы не хотелось прижаться к чужому телу! Нубиец обессилено застонал, мучаясь своей фантазией. Ведь такого никогда не будет — граф не опуститься до того, чтобы столь вызывающе обнажаться перед собственным слугой. Да даже случись подобное Али бы скорее провалился под землю, нежели смог спокойно смотреть, как похоть овладевает чужим телом. Впервые в жизни он был даже рад, что реальность далека от его фантазий.