Полураздета

      Четыре утра, но обитатели доныне пустующей квартиры не спали. Каждый из них боялся закрывать глаза дольше, чем на мгновение, чтобы происходящее вдруг не оказалось самым сладостным сном. А пока они до бесконечности готовы были ловить взгляды любимых глаз, прикасаться друг к другу.       Касания, по которым Усаги до сумасшествия скучала, приятно обжигали. Едва кончики пальцев Мамору вновь задевали какие-либо участки её тела, лица, биение девичьего сердца ещё больше увеличивалось. Оно стучало настолько громко, что наверняка слышно было не только самой Усаги, но и Мамору. — Ты ведь слышишь, да? — прошептала Усаги, обхватив ладонь возлюбленного. Приблизив её к своему лицу, она поцеловала каждый пальчик, всё также неотрывно наблюдая за синими глазами. После чего приблизила руку Мамору к месту, где отчаянно пыталось вырваться её сердце. — Оно так громко стучит только по тебе.       Мамору лишь кивнул, проникая ладонью под расстегнутую рубашку, чтобы накрыть левую грудь Усаги. Её сердце действительно стучало настолько сильно, что он на какую-то долю секунды испугался, что оно вдруг остановится. Но, быстро откинув ненужные мысли в сторону, Мамору уже двумя руками обхватил Усаги, уткнувшись носом в светлую макушку.       Они вместе всего несколько часов: как только закончилась их последняя битва, как только воительницы вдоволь наобнимались со своей драгоценной принцессой, Мамору сразу же пал под власть самых красивых глаз на свете.       Если судить объективно, голубой цвет один из самых распространенных — у очень многих людей именно такая расцветка глаз. Но рядом с Усаги никакая объективность никогда не могла брать верх. Да и язык не поворачивался назвать эти глаза обычными. Глаза Усаги будто самый яркий и красивый топаз во всей вселенной, но больше всего Мамору привлекал тот блеск, который присущ только его возлюбленной. Теплота, искренность, любовь во взгляде Усаги подкупили Мамору до скончания веков. И он едва не потерял всё это навсегда. — Каждый день для меня был самым страшным испытанием, даже все наши битвы рядом со всем этим не стояли, — прервала тишину Усаги, совсем немного отодвигаясь назад, чтобы иметь возможность смотреть на самого любимого человека. — Едва заканчивался день, едва я вновь оставалась наедине со своими страхами, мне казалось, что схожу с ума.       Раньше Усаги не всегда могла разговаривать с Мамору, смотря прямо ему в глаза. Вообще ни с кем не могла так вести беседу в адекватном ключе. Но теперь, когда она знала, что такое потерять эти глаза навсегда, она с легкостью переборола глупые страхи, чтобы насладиться тем, что у неё едва не отобрали. — Я выходила на улицу с мыслью, что должна отыскать тебя. Но ты был где-то там далеко, куда руками совсем не достать, — маленькие ладошки Усаги обхватили лицо Мамору, беспорядочно поглаживая большими пальцами всё, что только можно. Щёки, нос, губы, переходили к мягким волосам, то ероша, то приглаживая непослушные прядки. — Мой телефон постоянно молчал, я совсем ничего не могла сделать. А я просто хотела, чтобы ты был рядом со мной, держал за руку и говорил что-нибудь такое, что всегда успокаивало меня.       Сдерживать слёзы было не совсем просто, но Усаги смогла этому научиться, пока её защитника не было рядом. Она не могла и не имела права показывать свою боль, ведь все и так за неё переживали. Ей не хотелось тревожить подруг, не из-за того, что боялась поделиться своими переживаниями. Просто хотела их избавить от боли переживания за неё.       Усаги позволила себе расплакаться только когда всё закончилось, но это были лишь слёзы облегчения, но их заметил Мамору. Ему никогда не нравилось, что она плачет, именно поэтому в этот самый момент, когда появлялись первые лучи восходящего солнца, Усаги пыталась держаться, чтобы больше никто не переживал за неё. Ведь теперь всё хорошо. Очень хорошо. — Меня спасали лишь воспоминания. Это одна из тех вещей, которую я никому не позволю у меня отобрать, — чуть повысила голос Усаги, сильнее сжимая плечи Мамору, к которым пробрались её пальчики. Но тут же вернулась к шепоту: — Наверное, ты мой наркотик. Они ведь тоже вызывают такую зависимость? Ты мой героин, Мамо-чан.       Мамору шумно выдохнул, не смея сказать и слова в ответ. Ему было что сказать, очень много хотелось сказать, но больше этого хотелось слышать голос, который он так долго не слышал и готов был слушать вечно. Не важно, что Усаги говорила, это всегда отдавалось приятной волной в самое сердце.       А когда Усаги вдруг оказалась сидящей сверху на нём, Мамору окончательно потерял возможность связно говорить, даже если бы всё-таки набрался смелости внести свою лепту. Она нависала над ним, несколько золотистых прядок щекотали ему нос, шею. Усаги склонилась к его лицу, беспорядочно целуя всё, что ей попадалось.       Они позволили себе наконец-то прикрыть глаза, полностью уверившись в том, что всё происходящее далеко не иллюзия. По правде говоря, каждый из них в глубине души всегда верил в то, что кругом реальность, ведь друг без друга они совсем не могли существовать. Они — одно целое. А поодиночке они живут в кошмарах, терзающих души. — Без тебя я попросту выживала, — продолжила Усаги, переходя к шее своими поцелуями-бабочками. — Совсем не могла спать нормальным образом.       Её пальчики исследовали обнажённые участки кожи Мамору: выпирающие ключицы, мышцы груди. На чуть дольше ладонь Усаги задержалась слева, даже её поцелуи прекратились на некоторое мгновение, чтобы услышать тот самый гул. И, удостоверившись, что сердце Мамору не с меньшей силой трепещет в грудной клетке, Усаги улыбнулась и продолжила свои ласки.       Это был не первый момент их близости, но Усаги впервые вела себя настолько раскрепощёно. Она могла перед самым началом кокетничать, заставлять Мамору смущаться, но впоследствии они менялись ролями. Но сейчас подобная ерунда, как стеснение, Усаги совсем не волновала. Она наслаждалась своей жизнью, которая лежала прямо под ней, а его сердце находилось в её руках.       Мамору всегда был ведом Усаги. Поначалу ему казалось, что любовь ломала на части — непривычно, очень странно и необычно. Его сердце болело, он думал, что болен. Половина его желала быть с Усаги, рядом с ней боли не было слышно, лишь нежное покалывание от звучания её голоса, от вида её глаз.       Только Мамору собрался с мыслями, хоть это и было чертовски сложно, как Усаги вернулась от зацеловывания его груди к губам. Ещё никогда она так его не целовала — страстно, жадно. Мамору чувствовал всё то, что было на её душе. Начиная от боли одиночества, заканчивая любовью, в которую он до встречи с ней никогда не верил. Может, это были его собственные чувства, но он был уверен, что у них с Усаги все поделено на двоих, включая душу и сердце.       Заразившись настроем Усаги, Мамору резко обхватил её за талию, сильнее прижимая к себе, отвечая на её поцелуй с не меньшей страстью. Её язык уже вовсю хозяйничал у него во рту, что возбуждало ещё сильнее, ведь на памяти Мамору такой поцелуй происходил у них впервые.       И Усаги отчётливо ощущала это возбуждение. И когда Мамору разорвал их поцелуй, чтобы прикусить её нижнюю губу, одновременно руками скользя за край нижнего белья, Усаги показалось, что она могла перестать существовать в этот момент. Слишком много, но в то же время отчаянно мало ощущений. По позвоночнику прошёлся электрический разряд, грозясь ударить в голову, чтобы окончательно заставить потерять Усаги связь с реальностью. Её слегка затрясло, руки перестали слушаться, и она полностью растворилась в объятиях Мамору.       Желая подарить своей возлюбленной не меньше наслаждения, Мамору поменялся с ней местами, сразу же припадая губами к тем самым волшебным местам, которые больше всего могли распалять Усаги. Она сразу же тихонько застонала, кусая губы и выгибаясь телом навстречу таким желанным ласкам. Она также была ведома ним и только ним.       Каждый поцелуй Мамору отдавался жаром на белоснежном теле, будто путешествовал маленький уголёк. Он избавил её от нижнего белья, а рубашка барахталась на изгибах локтей, но всё же оставаясь на девичьем теле. Усаги знала, как нравится Мамору, когда она полураздета, это возбуждало сильнее прочего. Особенно если на её теле красовалась его рубашка. Поэтому, когда они оказались внутри квартиры, первым, что сделала Усаги — оголила торс Мамору, забирая излюбленный предмет себе, пока он еще хранил тепло и запах своего хозяина.       Между ними не было грани. Они ловили каждые движения друг друга, танцуя только известный им танец. Они так долго ждали эту ночь. — Я в твоей власти, Усако, — прохрипел на последнем пике Мамору, заглушая стон Усаги нежным поцелуем. — И ты в моей власти.       Солнце уже полностью поднялось над Токио, заставив Усаги забавно морщить носик. Она отвернулась, уткнувшись в грудь Мамору, ласкаясь словно котёнок. Усаги сжимала его плечи со всей силы, пытаясь быть как можно ближе, в то время его руки Мамору покоились на её бёдрах под рубашкой, которая практически сползла. Но никто не осмеливался откидывать её куда-либо в сторону. — Давай сегодня увидим один сон на двоих, — попросила Усаги, рисуя пальчиками на груди различные линии. — Куда отправимся? — Мамору улыбнулся, освобождая одну руку, но только чтобы зарыться в волосы Усаги, играясь с прядками. — В будущее, — сразу же ответила Усаги. — Туда, где уже не будет всех этих битв, где уже никто не отнимет тебя у меня. — Меня никто никогда не заберёт у тебя, как и тебя у меня. Мы всегда найдём друг друга.