.Нити.

Наш мир, вообще-то, унылая хрень, потому что вселенная решает не только, когда нам загорать, а когда мерзнуть, устраивая природные катаклизмы, не только взращивая человечество в понимании мира воин, не только сношая судьбу и рок, но и решая кого нам любить, с кем быть и как существовать. Несправедливо. Мы — люди — сами за себя решаем лишь малую часть того, что действительно зависит от нас — поесть, поспать и т.д. Это не честно. Конкретика и определенность — это существующие понятия и многие уверены, что они сами себя творят. Но так ли это? Разумеется нет. Потому, что по большей части люди слепы. Потому, что быть таким удобно. Удобно все неудачи и разбитые мечты скидывать на козла отпущения — несовершенство мира. Это мы — несовершенство, потому что отступаем там, где надо сражаться. Потому что попираем свои идеалы на потеху кому-то там, выше. А этот кто-то там. Выше. Разве есть? Стоит ли верить в правильность решений того, кто так жесток к своим детям? Вопрос риторический.

***

Он — это сказка. Какая-то странная, персональная, задумчивая, игривая, дикая, непокорная, милая, трогательная, но всё-таки сказка. И только для меня. Для остальных он — просто человек со своими тараканами, проблемами, улыбками, печалями, заботами, вопросами, ответами: жизнью. Он — это личность, это крепкое плечо, это любовь и дружба, это жилетка, это комок нервов, это загоны, это глупости, это серьезности. Это он. Он — это мой человек, которого я встретил случайно, подружился со скрипом, влюбился отчаянно, признал: как равного, как своего, как родного. Он — нужный, он мой, он — это мой мир и моя вселенная. Он меня научил, как жить, как дышать, научил смотреть и видеть, научил слушать и слышать, научил быть собой в среде, где вокруг лишь куклы под личиной человека, научил… Научил! И имя ему Дар — реально, словно дар свыше. Мы разные и, наверное, это делает нас такими зацикленными друг на друге. Мы неожиданны в поступках, непредсказуемы в словах, мы до сих пор открываем друг друга, будто заново, хотя уже не первый год вместе. И это прекрасно. Не люблю магазины, но люблю когда он носится от двери к двери в очередном ТЦ, находя на полках забавные и симпатичные товары: нужные-ненужные. Какая разница вообще, если это делает мою любовь счастливой? Сегодня мы ели мороженое «Космос» — чёрное, как ночь, и, обсуждали недавно просмотренный в кинотеатре фильм — боевик, волшебники, драконы, триллер, драма — фигня какая-то, но он в восторге и этого мне достаточно. Проходя мимо салона с часами, задумываюсь о подарке в виде часов-следилок. А чего бы и нет? Дару просто необходимо знать где я и как я. А мне не жалко носить такой девайс, от него нет секретов и тайн. И это не попрание свободы. Нет. Это его спокойствие и забота. Так почему бы и не порадовать любимого? Но так и не захожу внутрь, решая купить подарок позже. Пусть сюрприз будет. В автоматически открывшиеся двери входит парень. Парень как парень — байкер, в пудовой «коже» с заклёпками, с ассиметричной прической и узким лицом. Наверное, в этот момент я умираю и рождаюсь заново, потому что задыхаюсь дыша, потому что рушусь, ломаюсь и возрождаюсь одновременно, потому что тупо схожу с ума от ощущения экстаза. Байкер невероятен. Чем? Не знаю. Но жизнь за него готов отдать. И он видит меня, смотрит на меня, в душу через глаза к бабочкам в животе. И дёргает, штормит, толкает, тащит вперёд и дальше — в пропасть. К чёрту. В бездну. Руку ожигает адской болью и тут же умиротворение. И только миг спустя я вижу, я, блин, вижу, как от наших рук прямо от запястий навстречу друг другу летят линии-нитки, тонкие и алые, горящие и яркие — линии судьбы. Они оплетаются на конечностях причудливыми узорами, оставляя нас стоять и смотреть друг на друга. Оставляя нас в связке. Блять! Людей с такими нитями и много и мало, смотря как судить. Это редкость — встретить своего соулмейта. Их нити тянутся и плетутся, они постоянно и неразрывно горят, они связывают двоих навсегда, говоря всем, что это судьба. Для остальных связь зрима, но неощутима. Люди могут быть на разных концах города и остальные проходят сквозь паутину, не замечая этого, но видя её. Я всегда мечтал, чтобы моя нить сошлась пером колибри на его запястье. Дара. А она… она заплелась звездой-снежинкой с рисунком-мандалой на руке чужого человека. — Не-е-ет! — кричу громко. Отчаянно. Болезненно. Звук идёт гулом, словно из желудка, резонируя в глотке, отдаваясь набатом в ушах, и, кажется, что вот-вот кровь хлынет из раковин, разрывая барабанные импульсом. А внутри душа адским пеклом сгорает в боль. Он смотрит на нас — меня и байкера — на нашу связь, и в глазах ненависть. Ненависть к себе. Зависть к неизвестному. Презрение к вселенной. Дар понимает, он — это не судьба. Это издевательство над сутью человека, личностью, правом выбора. — Нет, нет, нет, — частокол слов разрывает лёгкие агонизирующим выдохом в крике-визге, трепыхаюсь на месте, беснуюсь, как рыба в сетях, дёргаю нить, пытаясь её отодрать от кожи к херам. Пусть с мясом, пусть с жилами, с мышцами, да хоть с костями. Не важно. Лишь бы не это. Рыпаюсь, трепыхаюсь, задыхаюсь и тяну, тяну, тяну, что для меня болезненно-ощутимо, и всё пытаюсь, стараюсь, надеюсь сорваться с крючка. …но не выходит. Байкер стоит в шоке, дышит через раз, моргает, кажется, не веками, а мозгом, ища у себя внутри кнопку «рестарт», и смотрит-смотрит-смотрит на меня, на свою руку, на мои слёзы на… — Нет! Нет! Нет! Прошу, нет. Не ты. Не с тобой. Не хочу, — кричу я, задыхаясь, вою и скулю, не красиво размазывая слёзы по перекошенному ужасом лицу, трясусь и дрожу, сражаюсь сам с собой, с судьбой, с болью непринятия. — Эй… — надрестнутый, глухой, такой хрупкий окрик, который ломает меня всего и сразу, выбивая одним лишь голосом почву из-под ног, — всё… в порядке, — а слова через боль, через силу, не даются, не приживаются на языке, не приносят успокоения. — Смирись, — улыбается Дар, отравляя пыткой каждую клетку организма, почти не дышит, стоит и чуть ли не падает. Говорит что-то ещё, подбадривает сквозь стиснутые зубы, а сам еле живой. А сам бледный. А сам тихо издыхает, тлеет, издыхает внутри. — Нет! Нет! Нет! Нет! — уверяю его, мотая головой так, что она должна была уже отвалиться к фигам и укатиться куда-то в сторону. Хватаюсь за Дара. Реву ребёнком, бью в его грудь кулаками, и всё повторяю-повторяю-повторяю, как заведённый одно проклятое слово. Жмусь, обнимаю, хочу только одного: быть с ним и точка. И к чёрту судьбу. Я не согласен с таким раскладом. Я так не могу! — Парень, тише, — голос чужой, растерянный, стеклянный, звонкий, но с трагичными нотками. — Я тоже в шоке, — уверяет слишком сильно, с нажимом, — но мы можем… — начинает байкер и я готов врезать ему. Ударить в грудь с ноги, кулаком в кадык, чтобы до хруста, чтобы заткнулся нахер, чтобы не лез, чтобы… Но он не виноват. — Нет. Мы. Не. Можем! — ору на чужого-чужеродного я и понимаю, нервы сдают, это истерика, это сдвиг по фазе, это не правильно. — Не тебе решать! — заявляет байкер, огрызаясь, выплёвывая слова, снося крышу агрессией в мой адрес. И я правда готов урыть его на месте, потому что морально уже в ничто. — Нет, мне! Это моя жизнь. Моё тело. Моё сердце. Моя душа! — ополчаюсь в ответ, и всё, как идиот, зная, что бесполезно, всё равно пытаюсь стащить нить с руки. Но она прилипла, прикипела, впиталась, вросла. Она во мне, на мне, она, сука, звенит и светится, торжествуя, что свела двоих под одной звездой. Тварь! Рычу и извиваюсь, царапая кожу на руке уже не до коротких блеклых полос, а в борозды, в кровь, чуть ли не ногтями выцарапывая вены. Бесполезно. Ужасно. Это почти физически больно, иметь такую нить. И это ад в душе. — Кит, — дрожь в каждой букве, что шпарит в загривок кипятком, — успокойся. Я… — ненавижу эти заминки, в них слишком много отчаяния и страха. — Это трудно, конечно. Это… Мы… Ты должен понимать… — пытается что-то сказать Дар. И ему я тоже готов предложить сделать лоботомию, желательно без наркоза, чтобы выдрать его мозг к хренам собачьим, потому что Дар взял и так просто сдался. И я вижу, вижу, чувствую, ощущаю, как инстинкт собственника буквально рвёт любимого человека на части, в клочья, в лохмотья боли и презрения к байкеру. Но кого это волнует? Разве против судьбы попрёшь? Разве можно сказать «нет», когда кто-то за тебя всё решил, что да, так надо, просто, сука, надо, потому что так чёртовы звёзды сошлись? Или что там отвечает за распределение ролей на эстраде жизни, играя людьми, как расходным материалом шахматной доски существования. — Нет! — рявкаю на Дара. Я так не могу. Я не согласен. Не надо. Снова дёргаюсь, содрогаюсь, всхлипываю, выдираюсь, кручусь и плачу, слыша чужой всхлип. Поднять взгляд было ошибкой, Дар разбит, раздавлен, расплющен, разрушен в пыль и осколки самого себя. Он просто стоит рядом, просто с опущенными руками, просто с потухшими глазами, просто, блять, стоит рядом сломанной куклой и плачет — немо. И это очень страшно. Плачет крупными слезами, явно не чувствуя их. И мне блевать охота от этого, отхаркивая чёрные, отравленным чужим вторжением сгустки себя, я весь выжат, я никакой, я не знаю, что делать, и, мечусь в ужасе между мной, Даром и байкером. — Парень, — вновь подаёт голос тот, кого бы глаза не видели никогда, — ты должен принять этот выбор, — почти спокойно советует байкер, почти хмыкает, почти в смирении прикрывает глаза. Почти, но нет. — А если я не хочу? — мотаю головой, кусаю губы в раны, шмыгаю распухшим от слёз носом и лихорадочно ищу выход из положения. — Я тоже не о тебе мечтал, — яд и абъекция жалят тоном, вибрируя попранием в каждой букве. — У меня тоже есть жизнь, есть отношения, есть мечты, есть… — байкер запинается, глотает слова, не произнося их, шипит и жмурится. Господи, он тоже… Что же делать?! — Дар, я не могу. Не хочу, — вновь и вновь в отрицании мотаю головой, грозясь словить сотрясение. Ну и пусть, может, это поможет. Хотя, понятно, что нет. — Я люблю тебя и мне не нужна судьба, чтобы знать, что ты тот, кто мне нужен, — слишком горько, слишком горячо, слишком правдиво, слишком искренне. Слишком. Но правда. — Иначе ведь никак. Это благо. Это дар. Это… — быстро-быстро, глотая буквы и не смотря мне в глаза. — Это чушь! Потому что мой дар — это ты! — ору на неразумного Дара и понимаю, он не виноват, зря я срываюсь на любимом, но я хочу, чтобы он не отдавал меня, чтобы сражался за меня, чтобы показал мне, что я ему необходим. Нужен! И не слезами напополам с печалью, а поступком, действием, показал, что не отдаст, что я его, что… — Парень, — вновь прерывает мои терзания чёртов инородный человек, стоящий рядом, как кость в горле, — нам надо зарегистрировать нашу пару, и… — И что дальше? — слёзы, слёзы, слёзы бисером из глаз. А люди вокруг смотрят, слушают, поражаются. Плевать, они мне никто. — Притираться друг к другу? Делать вид, что мы до безобразия счастливы? Что это охуенно круто, влачить жалкие отношения, в душе презирая эту связь? — шиплю на байкера рассерженной фурией, не понимая, почему он тоже так легко отказывается от того или той, с кем ему не суждено, но охота. Так-то байкер, по сути, тоже не виноват, но его умозаключения и готовность послать всё в жопу только потому, что наши линии сошлись, меня вымораживают до скрипа синапсов в черепной. Как так? Как так можно? Какого хрена вообще? Разве не нам самим решать с кем нам быть? — Ты бессилен, — шепчет мне Дар, тяжко вздыхая и сглатывая с шумом. — Прости, прими и согласись с этим, — говорит и давит из себя улыбку, уродскую, ублюдскую, не ровную, кособокую, выдранную откуда-то и словно приклеенную не туда. — Это такая редкость. Такой шанс. Это… В жопу философию мира! — Ни. За. Что! — срываюсь я и дёргаю нить, как безумный, ошалелый, больной — сильно и резко. И кажется, что руку вырывает с корнем из пазов, связь чувствует отторжение, и мстит нам обоим, хотя виноват только я. Байкер морщится, потирая ладонь, глядя на запястье, где под рисунком вспухают вены. Мне не стыдно. Я сражаюсь за своё. — Слушай, парень, — терпеливо начинает мой соулмейт. — Иди нахер! — рявкаю на байкера и обнимаю Дара так, словно могу дышать только тогда, когда касаюсь его. — Я не готов жертвовать тобой ради законов природы и общества. Мои чувства сильнее зависимости от этой нити. Я не буду счастлив ни с кем, кроме тебя, — шепчу быстро, отчаянно, безумно, яростно, стараясь донести до Дара, что не сдамся. Никогда. Ни за что. Байкер безысходно вздыхает где-то за спиной, и, на миг мне кажется, что он, возможно, просто мечтал быть особенным, хотел того, чего хотят и все — найти идеал, жаждал быть таким, какими нас учили быть с детства — любить, ценить и уважать навязанное кем-то\чем-то свыше. Наверное, он тоже, как и остальные, верил в странные постулаты вселенной, что пришли к нам сквозь пыль времён. Ведь это и правда за гранью восторга — найти своего соулмейта. …для кого-то, но не для меня. Кому дар, а кому и проклятие, смотря с какой стороны смотреть. Если бы моим даром оказался Дар, то я бы тоже был бы счастлив до поросячьего визга. Но нет, в жизни не бывает, чтобы всё просто и понятно. Сплошные трещины и ухабы. — Ты этого не знаешь, — упорствует мой-не-мой. — Ты не пробовал. Не пытался. Не… — трагично шепчет Дар. — И не надо, — просто отвечаю я. — У меня есть всё, чтобы быть… — НЕТ! — кричит уже Дар. — Это благодать, а не проклятье, — и толкает меня в грудь. Отступаю. Чуть не падаю. Байкер ловит. Я ему не благодарен. А Дар собирает себя по кускам, пытаясь быть адекватным. Он стонет и воет, отходит в сторону, спиной вперёд, смотрит на меня, и плачет… плачет… плачет… И я ломаюсь окончательно. Ору, как от открытого перелома, падаю коленями на пол, оседая на месте кучей костей, кожи и крови. Смотрю на него, и мотаю головой. Всё тело, как в огне. Всё внутри — до тла. Я уже не я. И сгибаюсь пополам, носом утыкаясь в ноющие от удара о кафель колени, всхлипываю, раскачиваюсь на месте, будто со скрипом, не в силах вдохнуть, выдохнуть, прикрыть глаза, из которых просто хлещет соль с водой и челюсть сводит резью, потому что продолжаю хрипеть, подвывая. Это не-вы-но-си-мо! Господи, прекрати эту пытку!       Шуххх… Визг на грани ультразвука. Тело в коже падает рядом со мной, заваливаясь на бок. Оглядываюсь и ору уже от ужаса. Есть такое право — порвать нить. Разрезать её прямо на своём запястье, но это не влечёт за собой ничего хорошего. Это… — Я отрекаюсь от тебя, — шепчет байкер, давая мне свободу. — Но зачем? — сиплю шокированно, ощущая, как конечность, где жглась нить словно выламывает из пазов-суставов, пульсируя агонией. — Потому что я никогда и никого не любил так сильно, как любишь ты его. У вас и правда есть право быть вместе, — сухо и хрипло давит, выталкивая слова из себя. — Но ты… — и слов не найти. Их нет, они кончились на мысли, что так делать нельзя. — Я переболею, — вымученно улыбается байкер, прикрывая в усталости глаза. — Говорят, это трудно, но не сложно. Просто долго. Я справлюсь. — И не понятно, кого он уверяет в этом, меня или себя. — Это должен был сделать я, — сокрушаюсь, понимая, что проебался, зная, что разрезать нить можно только при отречении без симпатии и только тем, кто нить носит. — Ты бы на это не пошёл, — хмыкает парень, сворачиваясь в комок на полу рядом со мной. — По тебе видно. Ты бы чувствовал себя обязанным мне, — сипит парень, так и не открывая глаз. — А… ты? — содрогаюсь, чувствуя благодарность и стыд. Запястье почернело, нити обуглились, это клеймо на всю жизнь. Клеймо отверженного и не нужного. Изгоя. Но это достойная плата за то, чтобы Дар был со мной. — А я бы рискнул и попробовал полюбить тебя, и влюбить тебя в себя, — грустно улыбается байкер и уходит в обморок, наконец-то расслабляя измученный организм. Ему досталось в разы сильнее, чем мне. Дар обнимает со спины, плачет и повторяет, как заведенный: — Прости, прости, прости… А я сижу, переживаю шок, тру чёрное запястье и надеюсь лишь на то, что Дар своего соулмейта не встретит никогда.