Веснушки.

Тодороки всегда казалось, что жизнь его не будет уж очень длинной. Так, растянется на пару-другую десятков лет, а потом уже Шото будет доживать свой век вместе с червями и насекомыми. Был ещё момент в его весьма скучной биографии, когда Тодороки и вовсе жить не хотел — самолично схватить лезвие и полоснуть себя им в совершенно разных местах казалось не такой уж и плохой идеей. Те дни Шото старается не вспоминать, а если они и возникают в самых тихих отголосках его памяти, то Тодороки не может не содрагаться от собственного малодушия. Тодороки жил серо и уныло. Иногда он даже думал, что стал дальтоником, потому что, хэй, почему всё настолько тусклое и бесцветное? А потом в его жизнь ворвался — именно ворвался, срывая все предупреждающие ленты «не подходить», ломая высокие барьеры и смело переступая через высокие терновые кусты — неугомонный мальчишка с радостной улыбкой на губах и вечным огнём во взгляде. Тодороки сам себе казался принцессой, заточённой в башне, а Изуку — безбашенным и глупым деревенским пареньком, который всегда идёт напролом и добивается своей цели. — Эй, что ты делаешь? Тодороки промычал что-то невразумительное и снова уткнулся носом в шею Мидории, сжимая кольцо из собственных рук все сильнее; успокоился он только тогда, когда Изуку со смехом небольно шлёпнул его по ладоням с жалобой «Шото, ну ты же раздавишь меня!» Шото перехватил его руки и прижал к животу, накрывая своими. Изуку ещё какое-то время продолжал возиться, что-то (недовольно) весело бурча, а затем просто расслабился и откинулся на грудь своего парня с такой сумасшедшей нежностью, что Тодороки едва не умер от силы ударов колотящегося сердца. — Убить меня вздумал, негодник? — Шото положил подбородок на плечо Мидории и громко выдохнул, когда Изуку, воспользовавшись удачной возможностью, быстро перевернулся в его руках и оказался прямо напротив любимых глаз. Мидория аккуратно поднял руку и лёгким движением руки смахнул ниспадающую чёлку. Тодороки не понимал, почему раньше в нем то и дело просыпался суицидник-неудачник. Недоумевал, но больше злился — на самого себя, конечно, на кого же ещё? — из-за того, что встреча с Его личным солнцем произошла (по его мнению) слишком поздно. А ещё Тодороки был до неприличия счастлив, стоило Изуку просто улыбнуться до наимилейших ямочек на щеках. Грудь Изуку вздымается так часто-часто, и Тодороки сам забыл, как дышать, ведь нос так игриво щекотали нотки неуловимого, но до световых вспышек в глазах знакомого запаха. Шото на мгновение задумался, как он будет выглядеть, если вдохнет его изо всех сил. — Мне жарко, Шото, — залепетал Изуку и попытался снять с себя свитер. Тодороки сначала застыл, а затем медленно провёл ладонями по обнажённой коже. Мидория отрывисто задышал. — Я хочу дотронуться до твоих веснушек, — тихо-тихо прошептал Тодороки, едва шевеля губами. — Пожалуйста, солнце. Позволь мне дотронуться до них. Мидория снова рассмеялся, потом улыбнулся — нежно-нежно, улыбкой ангела, не иначе — и перевернулся на живот. Тодороки думал, что закричит. Шото подумал, что Изуку, скорее всего, сумасшедший, раз так просто и наивно доверяет ему, но та детская невинность, проскальзывающая в его взгляде все чаще и чаще в моменты их близости, раз и навсегда заставляет рушиться барьеры один за другим, пока на месте недавно великой крепости не остаётся одинокая и забытая пустошь. — Никогда не считал их чем-то особенным, — произнёс Мидория, когда вечером они сидели в кресле — одном, потому что так удобнее, и вместе, потому что хотелось — и парень задумчиво перебирал мягкие волосы. Тодороки поднял на него непонимающий взгляд слегка пьяных глаз, и Изуку, вздыхая, пояснил. — Веснушки. Ты так рьяно желал дотронуться до них, а я до сих пор не могу понять, что же в них такого интересного. В этот момент Шото сам не понял, как смог сохранить спокойное выражение лица, ведь душа его пылала в адском пламени и позорном желании вновь коснуться тёмных (тёплых) пятен. — Поцелуи солнца. Я восхищаюсь ими. Их так много… Знаешь, что это значит? — Изуку вопросительно опустил голову в левую сторону. — Солнце чертовски любит тебя. Как и я. Мидория втянул в себя воздух, замирая всего на мгновение, но после его грудь задрожала от рвущегося наружу счастливого смеха. А веснушки на его спине запылали.