Мать

Музыка громом раскатывается по узкому коридору, роботические конечности звенят по шахматной плитке и вонзаются в бетонную стену, цепляясь своими пальцами за проводку и трубы. Красные стеклянные шарики, вращаясь, словно рубины преломляют редкие лучики света и каплями разбрызгивают их по стенам, вращается её балетная пачка и, по инерции, она сама, отдаваясь своему танцу. Вдалеке гремит вентиляция, со скрипом открывается приржавевший клапан, и в помещении оказывается он. Их новый техник, молодой парень лет двадцати с каштановыми волосами и почти пустыми бледно-голубыми глазами, сверкающими красными отблесками её стеклянных драгоценных камней, медленно пробирается сквозь тьму. Она на секунду выпрямляется, древняя, огромное количество раз сломанная и исправленная [как они все] музыкальная шкатулка заедает, оставляя гулкое эхо после себя, и начинает накручиваться заново. Она делает пару наклонов, переставляет пластмассовыми ногами как циркулем, шагает полукругами вдаль от света прожектора, вращаясь как волчок, и мир погружается во тьму. Он пробирается на ощупь, подсвечивая плитку под собой, его тянет к ней, хочет дотронуться до неё и вновь ощутить материнское прикосновение, но боится. Она ненавидела его за содеянное. Когда-то недавно, но будто в другой реальности, у него была сестра. Она погибла, ведь он, пропустив мимо ушей приказ отца следить за ней, оставил наедине с Бейби. Раздался вскрик, костюм зажевал её, остался лишь бант и слабый запах сливок и вишнёвого сиропа. Далеко позади, ещё раньше у него был брат. Маленький и беззащитный, хрупкий, ему только предстояло пойти в школу. А пока он обнимал своего медведя, спрятавшись от ужасных механических тварей под обеденным столом. Никто не слушал, никто не понимал, даже отец. В этот ужасный день он поставил на сцену любимчиков, золотых Фредди и Бонни. Малыш боялся их больше всех. Тогда же лишился и семьи, друзей, своего медведя и лобной доли вместе с частью черепа. Крис умер. Это сломило всех. Элизабет умерла. Это сломило на одного меньше Отец умер. Ломать было уже некого. Ненависть разрасталась колючими плетями, он убил уже троих; нечаянно, нехотя, любя их и боясь наказания, хладнокровно и жестоко умертвил. Майкл сожалел, но ей, призраку ищущей матери, всё равно до забот монстра. В голове появились картины детства: когда он был ещё единственным ребёнком в семье, ещё холостой Генри часто навещал отца в мастерской, они беседовали, смеялись, дурачились, как дети. Потом приходила мама и обязательно заставляла их работать, иначе как по-другому объяснить, что после этого становилось тихо, и они вновь оказывались наедине друг с другом, старой лампочкой, чертежами и прямоугольной бутылкой чего-то янтарно-оранжевого на столе. С тех пор изменилось слишком многое, чтобы игнорировать. Тогда мать любила Майкла, но это не важно больше. Она хочет его убить, она здесь, перед ним, медленно двигает своими пластмассовыми конечностями, эхом заполняя все вокруг. Не знаешь где она, никогда не знаешь, она слепа, но слышит дыхание и стук подошвы о исцарапанный и пыльный от времени пол. Машины не делают ошибок, и она не собирается упустить свой шанс упокоиться. Шаг, он задержал дыхание, музыкальная шкатулка прошелестела нотами в двух метрах перед ним. Пара секунд, три шажка, он едва не задохнулся. Пара секунд, шажок. Она здесь, прямо перед ним, наклонилась над добычей. Нельзя подниматься, нельзя давать ей возможность тебя почуять, иначе ты будешь мёртв. Но имеет ли это значение? Он сорвался с места, подскочил, в последний раз прижался к груди своей матери, надеясь найти хоть каплю тепла в этой пластмассовой обёртке. Майкл нашёл холодные объятия, сломившие ему хребет. Мёртвые ледяные глаза никогда не обретут свой тёплый фиолетовый отблеск.