Евсеиха

      Усадьба бабки Евсеихи — на самом отшибе за деревней. Домик с покосившейся крышей почти в землю врос. Ни скотины у неё, ни огорода, лишь бурьян выше человеческого роста да крапива, до того злющая, обожжёшься — весь день гореть будет. Сама Евсеиха скрюченная, как и её дом, пополам согнутая. Космы седые, руки высохшие, будто сучья. Платок чёрный по самые брови надвинут и глаза из-под них огнём горят. Один раз глянет — и всё из рук весь день валится, а ночью ещё и кошмары снятся.       Умела она всё: сглазы, порчи, привороты — всё по её части. И зуб больной вылечить как раз плюнуть, и сделать так, чтоб руки-ноги отнялись. Местные бабы к ней бегали иногда, за разными травками. А куда деваться, если фельдшер вечно в запое.       Но больше из города приезжали к ней на машинах, да порой на таких крутых, что все ребятишки на улице рты раскрывали. Самые смелые до Евсеихиной усадьбы бегали и из-за бурьяна смотрели, как богато одетые тётки из машин выходили и к ведьме в дом шмыгали.       Говорили о ней только шёпотом и такое плели! Петюнина бабушка, восьмой десяток разменявшая, рассказывала, что когда девчонкой босоногой бегала, Евсеиха уже старухой была. Никто молодой её не видел, и откуда взялась — никто не помнил. Ну, естественно, и про нечистую силу говорили, а как же без этого? Вроде как свет у неё по ночам в доме горел и всякие тени двигались. Порой и стоны такие, что мороз по коже. Никто эти тени не видел и стоны не слышал, но поговорить любили. А о ком ещё-то? Весной Любке Тихоновой, что из города с пузом вернулась, кости мыли, так за ней хахаль приехал и назад увёз. А о ведьме болтать было интересно, и каждый разговор такими подробностями обрастал, словно каждый к ней лазил и лично у чертей автограф брал. И Петюня новому дружку своему, Владику, тоже рассказывал, аж захлёбывался.       Владику скучно и жарко. С фермы навозом несло и мухи в лицо лезли. Владик в деревне был лет десять назад, уже тогда скучно было, а теперь хоть волком вой. Из развлечений только кур гонять и с Петей у пруда валяться. Вода в пруду бурая и тиной пахнет, лезть туда никакого желания. Владик лежал с закрытыми глазами и мечтал об океанском побережье.       — И чё? — зевал он. — Тени, да? Бабка молодых любовников по ночам водит?       Петюня от возмущения слюной подавился.       — Каких ещё любовников?       — Ну каких… молодых и красивых. Бабка их, у-у-у, привораживает, и они по ночам стриптиз показывают.       — Я серьёзно, а ты… — обиделся Петя.       — Скучно, Петюнь, — перебил Владик. — Ни одной девочки на горизонте. Лежим, как два тюленя.       — Наши в городе, на практике. А дачники старые все. Кто в нашу дыру поедет-то? И зачем ты сюда припёрся, раз скучно? Ты же всё по югам мотаешься.       — В июле в Новую Зеландию полечу, — Владик нос чесал. — А пока мать сюда велела. Этим… воздухом дышать.       — Вот и дыши. Хочешь, в центр съездим? В кино?       — Не хочу, жарко.       — Тогда давай к Евсеихе слазим, поглядим, чё да как? Вдруг правда?       — Ну и дурак ты, Петюня, — сказал Владик. — Правда-кривда… Как десятилетний всё равно. Сказок, что ль, начитался или страшных фильмов не доглядел? Щас мы, два козла великовозрастных, к старухе полезем. Ладно ты дебил — с тебя взятки гладки, а я? Позору не оберёшься.       Петюня расстроился. Нет, на нечистую силу ему было глубоко насрать, тут дело в другом было.

***

      Пете не давал покоя рассказ соседки, что однажды к Евсеихе бегала, когда поясницу у неё прихватило. Дальше порога её не пустили, но в полуоткрытую дверь она видела стол, а на нём коробку, полную золота.       — Вот такая коробка! — соседка воздух руками обвела. — И всё брильянты изумрудные и жемчуга на нитках свисают. Деньги-то ведьме брать нельзя — говорят, дар пропадёт, а подарки можно. Хошь курицу принеси, хошь варенья банку, или из одежды чего. А эти-то, богатейки-то, мымры городские… Сняла с себя перстенёк и отдала. Ей муж ещё с тыщу надарит. Там в коробке на миллион, наверно.       Петька тогда слушал с открытым ртом, и с тех пор думать ни о чём не мог. Приезд Владика его обнадёжил. Он отчаянно надеялся, что городской дружок от скуки соблазнится сказками и отправится с ним на разведку. Но Владик отказал, да ещё его, Петюню, обосрал, и он был зол.       — В Зеландию он полетит! В Новую! — бубнил он, возвращаясь домой. — Живёт, сука, на всём готовом, дома его вылизывают, здесь бабка в рот глядит — Владюша, оладушку съешь! Владюша, возьми клубнички! Владюша-хуюша! Воздухом он дышит, ага! А я дерьмом на ферме. Да похер — один пойду, — решил он. — Пойду… и убью её.       Подумал и испугался, даже рот себе зажал, до того мысль показалась дикой и пугающей. Но… не думать об этом он не мог.

***

      Прошёл месяц, и Владик уехал. В машину сел и усмехнулся:       — Я тебе магнитик пришлю.       Для Петюни это последней каплей стало. За это время накрутил себя так, что похудел килограмм на пять. Ночью снились сокровища — сверкали камни, сыпались золотые монеты и жемчужные бусы обвивались вокруг шеи. А Евсеиха улыбалась и рукой махала: «Ну, что стоишь-то? Бери уже!».       «А кто узнает-то? — размышлял Петюня. — Подушку ей на морду и всё. А что? Ей уж лет сто, как на погост пора. Ходит, лишь воздух портит. Да мне люди только благодарны будут. Пусть в аду горит, старая ведьма, там её заждались уже. А я золото продам и тоже в эту Новую поеду. Только меня здесь и видели».       Решился он в понедельник. После выходных, когда все дачники жарили шашлыки и полночи слушали музыку, теперь тихо было до следующей пятницы. Во дворах разве что собака где гавкнет сонно. Шёл позадками, огородами, пригибался, едва ли не ползком полз. Ночь тёплая, тёмная и словно нарочно все сверчки позатыкались, и звёзды попрятались. Но страшно Пете не было.       Пока до Евсеихиной избы добрался — проклял всё на свете. Крапива и ещё какие-то колючки жалили даже через куртку, которую он догадался надеть. Комары словно взбесились, окутали плотным облаком, вздохнуть не давали. Он остервенело отмахивался и влипал ежесекундно в паутину, настолько липкую и крепкую, что двумя руками разрывать приходилось. Взмок адски, пока из зарослей выбрался, вытер лицо от липкой мерзости, осторожно обошёл избу и чертыхнулся. Старуха не спала. Оба окошка светились, и на траве под ними желтели отсветы четырёхугольниками.       — Сука старая, — бормотал Петька. — Сиди теперь и жди.       Осторожно он приблизился к окнам. На них занавески, а за ними и впрямь тени. Одна сгорбленная, а вот вторая… вторая большая была и косматая.       — Медведь, что ли? — нервно хохотнул Петюня.       И тут дверь заскрипела.       — Здравствуй, милок. А мы тебя заждались уже.

***

      Петюня застыл. Секунду назад он видел старухин силуэт за шторкой, и точно знал: чтоб выйти из дома и пройти сени, с её-то старческой медлительностью, как минимум минуты три надо.       — Я это… мимо шёл…       — Заблудился? — полюбопытствовала Евсеиха.       Лица её в темноте не видно, но Петька готов был поклясться, что две алые точки из-под платка мигнули.       — Меня это… бабушка послала… спина у неё. Но у вас гости. Я потом… завтра…       — Да нет у меня гостей. Племянник токмо пришёл.       «Какой племянник? — ошалело подумал Петюня. — Нет у неё никого, все знают».       — А ты зайди, Петя, зайди, — ласково сказала старуха и так мерзко захихикала, что у Петьки мороз пошёл по коже.       «Откуда она моё имя знает? И кто там у неё?»       Словно в ответ на его вопрос, из глубины дома раздалось низкое и глухое рычание, будто в подполе собаку заперли. Но собаки у бабки не было — это Петя тоже знал.       — Зайди, Петя, зайди, — продолжала звать Евсеиха, и Петька сделал шаг вперёд.       Идти он не хотел совершенно, ноги шли сами! Ещё шаг. И ещё. Нога вступила на продавленную ступеньку и та заскрипела. Петька обеими руками вцепился в гнилые перильца и с ужасом смотрел на ведьму, но видел лишь чёрный провал вместо лица.       — Что, Петруша, боишься? Убивать шёл — не боялся?       Петюня рот разевал беззвучно, за перила цеплялся, а ноги сами поднимались по ступенечкам. Евсеиха взяла его за руку, и Петя, всхлипнув, потерял сознание.

***

      Очнулся он от того, что по щекам лупцевали. Застонал и медленно разлепил глаза. Евсеиха улыбалась над ним беззубым ртом.       — Сомлел, касатик. До чего же вы, людишки, слабые. Хорошо хоть портки не намочил.       Помогая себе руками, Петя поднялся, отодвинулся в угол и огляделся. Комнатка небольшая, половину печь занимала. На стенах пучки трав, связки чего-то непонятного. В глубине шкаф темнеет, посредине стол с самоваром. А из-за самовара на него рожа смотрела, до того отвратная, что хоть опять в обморок падай. Вроде мужик… а вроде и нет. Кожа серая, волосы в колтуны сбиты, в них комья земли и листья сухие. Рот безгубый, растянутый до ушей, как у жабы, а глаза — жуть жуткая, выпученные и чёрные, без белков. Руками чашку держал, а руками ли? Скорее, лапами с когтями. И смотрел на Петьку неотрывно.       Петюня руку вскинул, чтоб перекреститься, но Евсеиха зашипела, как сковородка раскалённая, и в лоб его — шмяк. У Петьки разом все молитвы, каким бабуля его в детстве учила, из памяти исчезли.       — Сиди уж, не дёргайся. Племяша моего испугаешь — он у меня нёверный*. Невесту всё ищет. Девку сюда и не заманишь теперича, не то, что раньше. И девок-то самих нету. А тут ты пришёл. Вот и хорошо.       — Я же… не девка, — выдавил Петюня.       — А ему, милок, без разницы — кого, — сказала ведьма.       — Я не хотел… Я случайно…       — Да нет, не случайно ты, — старуха засмеялась. — Эна, зачем ты шёл, — в шкафу пошуровала и коробку на стол поставила. А в ней и блестит, и мерцает.       Но Петюня коробки и не заметил. Взгляд его метался по комнате и всё время к чудовищу возвращался. А последний так и не сводил с него своих жутких мёртвых глаз.       — Выпустите меня! — взмолился Петя. — Я никогда больше… честное слово…       — Не понравился, знать, племянничек мой, — вздохнула Евсеиха. — Жаль… а ты ему глянулся… даже слишком. Ну, не хочешь — не надо, никто не неволит. Давай тогда хоть угощу тебя.       Петя головой замотал, но старуха шутливо погрозила пальцем:       — Нет, нет, отказа не приму, — за занавеской скрылась и тут же вышла с миской в руках. — Грибная! Ой, вкусна! А потому, что травки кладу особые. Пока не съешь, не выпущу.       Петюня со страхом в миску глянул. Варево мутное с кусками непонятными — поди, из лягушек наварила. Но пахну́ло таким ароматом, что рот слюной наполнился. Сунул ложку в рот и зажмурился, аж застонал.       — От ешь, ешь, — сказала Евсеиха. — Тебе дома такую не сварят. — И снова мерзко захихикала.       Монстр напротив тоже заухал низко-низко, но Петя не слышал — жадно хлебал и вылизывал ложку. До чего же вкусно! Евсеиха в тот момент любящей бабушкой показалась, а чудище и вовсе исчезло. Сидел там кто-то такой милый и родной, и глазами добрыми смотрел, улыбался. Петюне его лицо знакомым показалось, только вспомнить никак не мог и вместо этого тоже заулыбался глупо:       — Ы-ы-ы!       — Петухи скоро запоют, — сказала старуха. — Пора вам, касатики, — и открыла лаз в подпол.       Петю взяли за руку и подвели к чёрному провалу. Евсеиха вдруг спохватилась:       — Погодь, я его раздену. Ему там одёжа всё одно не понадобится. Я её у омута оставлю — пусть думают, что утоп.       В ответ заухали, но старуха отмахнулась:       — Ничего не догадаются. Первый раз, что ли?       Петя смотрел радостно и помогал себя раздевать. Из-под стола на него кто-то чёрненький тремя глазками любопытными смотрел, а на лавке, где Петюня сидел, ещё один мохнатенький прыгал. А со стены, с чёрно-белой фотографии, незнакомая красавица задорно подмигивала. Петюня ей тоже подмигнул и лихо сиганул в чёрную пасть подпола. Евсеиха швырнула следом коробку с золотом:       — Держи, милок, приданое тебе! — захохотала и крышку подпола захлопнула.