Танцуя

Ною кажется, что для Ванитаса вся жизнь — танец. Он хлопает в ладоши, сам себе задавая ритм, потому что ни одна мелодия в мире не может поспеть за всеми его изменениями. Этот танец странный: ломаный, прерывистый, не укладывающийся ни в один стандарт, так что люди отворачиваются, надменно фыркая — что это вообще, не танец, а цирк. Ной же засматривается. На грациозные движения, на то, как одно из них выливается в другое, как самозабвенно Ванитас отдаётся своей сумасшедшей цели. От желания попробовать его кровь на вкус, узнать, какие демоны стоят там, за внешним вечным оптимизмом, какое прошлое скрывает этот невозможный человек, зудят клыки, но Ной не может так предать доверие Ванитаса. Поэтому он ждёт и наблюдает. Злится, когда безрассудный человек в очередной раз кидается в самое пекло и восхищается решительностью в синих глазах. Боится не успеть, подвести, не защитить и с теплотой ловит едва заметную благодарную улыбку. Смиренно соглашается с важнейшими условиями, лишь бы остаться рядом. Ванитас двигается, словно танцует — с широкими плавными жестами, будто гипнотизирует кого-то. Ванитас дерётся, словно танцует — быстро, ловко, грациозно, завораживающе, смертоносно. Ванитас говорит, словно танцует и заставляет всех вокруг двигаться вместе с ним, в такт только ему слышимому ритму. Ассоциаций с танцами однажды становится так много, что Ной говорит об этом Ванитасу. Тот в ответ смеётся так, что от падения с крыши его спасает лишь крепкая хватка Ноя на плече. Ной благодарен судьбе, что свела их на Ла Бален, а потом скинула оттуда, потому что из всех увиденных красот Парижа Ванитас и танец его жизни — самые прекрасные. Ной хотел бы смотреть на него вечно.

***

Ной — форменное дитя. И плевать Ванитас хотел, что по сути Ной намного его старше. Ной — ребёнок. Точка. Так он думает, наблюдая, как тот восхищается мелочами, как заворожённо смотрит на то, что для Ванитаса — обыденность и как самозабвенно пытается его защищать. Это должно раздражать, но почему-то Ванитасу лишь хочется показать ему весь мир и даже больше, наблюдая за искренним восторгом. А ещё хочется спрятать его от всех, чтобы этот самый мир не запятнал Ноя, неожиданно ставшего единственным источником тепла и света для Ванитаса. Ной многого не понимает, но при этом понимает слишком многое. Ной немного рассеянный в быту, но очень собранный во время расследований. В Ное искусно переплетены наивность и настороженность. Ной очень мил и при этом невероятно опасен. Ной многогранный. В этом они похожи. Ванитас с трудом отводит взгляд и заставляет себя не тянуться к нему. Ной, со своими белыми волосами, белым котом, белым пальто и невероятно белой душой, кажется слишком светлым для жизни Ванитаса, утопающей в черноте и голубых лунных лучах. И поэтому Ванитас не может перестать смеяться, когда Ной сравнивает его жалкую жизнь, похожую скорее на очень глубокий колодец с гнилой водой, с танцем. Он вспоминает тот, настоящий танец слишком часто, потому что Ной был так близко, потому что Ванитас лгал. Ему и себе. Искушение так велико: поддаться, может быть даже позволить себя вести, как тогда, быть с Ноем рядом и не отпускать. Но Ванитас знает, что единственный его партнёр по танцу — Смерть, а она уж точно не станет делиться. Ною опасно находиться рядом с ним, поэтому Ванитас отдаляется настолько сильно, насколько может, не подпускает ближе, пытается не дать привязаться к себе. Ему всё холоднее. Гори, Жанна, ведьма адского пламени. Быть может твой огонь хоть немного сможет согреть. В какой-то миг Ванитас понимает, что чувствует себя танцором на Параде Шарлатана. Танец стремительно близится к концу, летит к обрыву и он в секундном порыве тянет руки к Ною. Сможешь ли ты понять-поймать-спасти меня? Ванитас сам сделал Ноя лишь зрителем. Ной слишком далеко. Ванитас падает.