К чёрту всё так, как должно быть...

— Присоединяйтесь или умрите! — голос Волан-де-Морта прокатывается глумливым эхом по всему внутреннему дворику Хогвартса. За спиной Темного Лорда толпа усмехающихся Пожирателей смерти. Чёрное месиво, и не видно ничего, кроме обнажённых, словно шпаг, волшебных палочек. Даже Хагрида, с Гарри Поттером на руках, они поставили на колени, чтоб он ни коим образом не мог выделяться из их массы. Весь дворик — поле битвы. И первые лучи солнца озаряют тела, валяющиеся по всему периметру. Под обломками и в пыли. А ведь это место некогда считалось священным — по рассказам Дамблдора — здесь когда-то награждали чемпионов всех магических соревнований. Здесь все выпускники обычно собирались на рассвете новой взрослой жизни, чтобы сфотографироваться на память. Но теперь именно здесь земля словно дала трещину, разделив волшебников на «своих» и «чужих». Словно где-то там, в нескольких метрах от них, всё ещё учеников Хогвартса, проведена черта, ступив за которую, ни у кого не будет пути обратно. И неважно даже, победят они сегодня или проиграют. Волан-де-Морт обводит взглядом всех присутствующих, особенно задерживаясь на одном человеке. Который стоит прямо перед ней. Она видит лишь его спину. Он довольно высокий, и оттого загораживает собой ту ужасную, должно быть, картину, что творится сейчас здесь. Может быть, глупо думать об этом, но она помнит, как отец учил её «жить здесь и сейчас». Не в прошлом, не в будущем. И даже не в настоящем. Потому что — настоящее — иллюзия. У магглов есть замечательная песня, которую она слышала только раз, но слова буквально въелись под кожу: «Есть только миг — за него и держись!» Сколько времени проходит с того момента, как они все высыпали из Хогвартса на улицу? Ноги уже подкашиваются, а стоять ещё долго. Нужно стоять до последнего. Выбора у них нет. Хотя, никто не знает наперед — стоять или падать. Мёртвым. От «Авады». Она снова чуть поднимает взгляд и видит его спину. Чёрный, сильно испачканный в грязи и крови, пиджак. Эта спина уже не такая, какой была ещё минуту назад. Теперь она мало похожа на надежную стену. Молодой человек горбится, будто его с силой сгибают, как ивовый прут, невидимые руки. Сгибают, и вот-вот сломят. И к горлу неожиданно подкатывает горячий спазм. А она, будто кулаком, заталкивает его обратно. Глубоко и надолго. И потому изо рта вырывается какой-то неопределенный и нечленораздельный хрип. Теперь горлу легче, но невыносимо жжёт глаза. Нет-нет-нет. Она ведь не хотела плакать. Только не сейчас. Не на виду. — Драко! — голос слабый и боязливый. Голос Люциуса Малфоя. — Сынок… Она снова резко поднимает глаза — слёзы уже катятся по щекам. И сдерживать их нет нужды. Или есть? Драко делает неуверенное движение корпусом, и у неё теперь уже по-настоящему подкашиваются ноги. Она не может стоять, и оттого цепляется за его пиджак. Так, как в песне — хватается за этот миг — между прошлым и будущим. И она вдруг понимает, что именно «он» называется «жизнь». Пальцы на руках будто не её — распухшие, покрасневшие, с забившейся под ногти грязью, и совершенно не слушающиеся. — Драко! — теперь сына зовёт Нарцисса. Голос Нарциссы Малфой дрожит ещё больше, чем у супруга, и она, наверное, единственная изо всех Пожирателей, готова в любой момент заплакать. Этот голос врезается в сознание куда убедительнее и четче — он мягкий, в какой-то степени, даже родной. Просто он — материнский. А ей всегда так не хватало мамы. Всё её детство прошло без самого близкого и важного человека. Жить с родным отцом — это, конечно, счастье, но далеко не такое большое, как многие думают. Она никому и никогда не говорила всего того, что следовало бы сказать. Она любила отца. Очень. Но не так. И пусть их считали похожими в чудачествах — Полумна всегда знала, что все её «мозгошмыги» передались от матери. Драко пытается сделать шаг вперёд, но она держит его. Она не хочет, чтоб он уходил «туда». За черту. Полумна Лавгуд — девочка-психичка, девочка с девиантным поведением, от которой шарахаются любые нормальные компании, с которой дружат лишь ботанки-Гриффиндорки, вроде Гермионы Грейнджер — всегда знала, что Драко Малфой не обратит на неё своего драгоценного внимания. Это просто за гранью. Словно она видит его в зеркальном отображении, и все буквы его имени вывернуты наизнанку. А она складывает из них слова. Несуществующие слова. Но единственно-правильные. Для неё. Из букв, которые есть в его имени, нельзя сложить, к примеру, слово «любовь». Зато можно сложить слово «Dayroom»* или «Malodor»**. Наверное, если бы ей сказали, что она сумасшедшая, раз в такой опасной ситуации развлекает себя решением анаграмм в голове, Полумна Лавгуд бы рассмеялась. Она уже привыкла к этому. Драко не поворачивается. Но её хватка становится всё сильнее. И тем сильнее, должно быть, злится Волан-де-Морт. Он и не догадывается о том, что Драко и рад бы побежать к нему навстречу, вернее, не к нему, а к родителям, но не может. Пока она дышит, она будет цепляться за миг. За тот самый. Который называют не только жизнью, но и любовью. И когда она успела влюбиться? Когда он, будучи ещё на первом курсе, нечаянно задел её локтем в Большом зале, и, так мило Мерлин-его-подери, смутившись, извинился? Когда он горевал из-за того, что проиграл Гарри Поттеру важный матч на глазах у отца на втором курсе? Или, когда на третьем, она увидела его в больничном крыле? Когда он ждал хоть кого-то из Слизеринцев, но в результате — она подавала ему воду, потому что сама лечила «огнепрыщи» от гномов? Рука у него болела. И она видела это. А на него показывали пальцем и ругали всю его семью за то, что Люциус накатал жалобу на Хагрида и Клювокрыла. Драко тогда был мальчишкой, и не понимал многого. Он очень понравился ей, когда на четвёртом курсе был бал. Когда он проходил мимо в строгом смокинге и с обворожительной улыбкой. Он был как рыба в воде. В отличие от многих мальчиков. Прекрасно двигался. И говорил. В отличие от многих взрослых мужчин. Даже с факультета Слизерин, который по праву считался родовым гнездом аристократии магического мира. Впервые она почувствовала себя смущённой рядом с ним, когда на пятом курсе пришла Амбридж, и устроила глобальную «пересадку». В те времена, теперь уже такие далекие и счастливые, Гермиона сидела вместе с Чжоу Чанг, потому, что та не умела сосредотачиваться на теоретических лекциях; Гарри Поттер помогал с заклинаниями самому Эрни Макмиллану, которого на дух не переносил после истории с окоченением Джастина; Рональд наставлял на путь истинный Гойла на трансфигурации, так как, у того повредилась палочка; Драко Малфой сидел с ней, с Полумной Лавгуд, на зельеварении. Снегг сказал, что у них «одинаковые завихрения на новые ингредиенты в старых зельях». На самом деле она поняла, что не может оставаться спокойной, пока он рядом, на шестом курсе, когда Драко вдруг подошёл сам, и попросил её показать ему фестралов. Она удивилась, но всё же… отвела его в лес, где они пробыли до самой ночи. Фестралы приходили, но Драко их, конечно, не видел, хоть и утверждал, что уже знаком с понятием «Смерть». Полумна зачем-то рассказала ему историю смерти своей матери, и довела парня до истерики. Драко плакал, сидя на сырой подстилке, и бормоча что-то про «ответственное задание». И, наконец, точкой невозврата стала ситуация на седьмом курсе, когда Кэрроу окончательно спятили, заставляя Слизеринцев пытать других учеников и за особое рвение вручали дополнительные баллы. Драко «досталась» пятикурсница-магглорожденная со светлыми, почти белыми волосами, и с серыми, как у него, глазами. Посмотрев в которые, Драко отказался применять «Круцио», чем нарвался на «штраф» аж в двести баллов. И плюсом послужили тычки от Пожирателей за словесную дерзость. Вот тогда он понял Гарри Поттера, отчаянно гнущего свою линию, на уроках у Амбридж. Да и вообще, за все годы обучения. Потом, уже после всех этих перипетий, он как бы мимоходом толкнул её плечом и сказал, что никогда не хотел причинять ей вреда, и даже тогда, когда их с Оливандером заперли в подвале Малфой-мэнора. Полумна знала это. Они за все те два кошмарных дня виделись чаще, чем в Хогвартсе. Драко было велено приносить пленникам воду и еду. И хоть они не обмолвились и словом, Полумна всё поняла… — Драко! — снова окликает его Нарцисса. — Выходи. Стало очевидно, что он пойдёт. Просто сбросит её руки, и уйдёт. Туда, откуда нет возврата. И, наверное, она не имеет права его сейчас удерживать, хотя бы в память о том, что он её отпустил. Да, тогда в подвале, не Добби, подоспевший немногим позже, вытащил её, а Драко. Оказалось, что он просто услышал разговор Беллы, которая собиралась шантажировать Гарри её жизнью. И потом уже, когда всё провалилось, приставила нож к горлу Гермионы… Драко медленно поворачивается. Она снова боится поднять глаза. В них снова слезы. Только их в разы больше. И внутри нарастает паника. От безысходности. Наверное, когда это всё закончится, ей будет легче. Но вот в чем беда — она не умеет жить ни прошлым, ни будущим. И даже в настоящем ей больше не за что ухватиться. Драко смотрит на неё. А она плачет. И чувствует, что он улыбается. Самыми уголками тонких и почти идеальных губ. Милый мальчик, который больше им никогда не будет. Мальчик, который не принадлежал ей, но это не было проблемой. Жаль только того, что, если бы она не была «столь сумасшедшей, чтоб читать журналы вверх ногами», как говорили многие, то их семьи могли бы объединиться в одну. Её пальцы резко отпускают полы его удлиненного пиджака. И снова начинается внутренняя ломка. Та самая, которая была до того, как она ощутила приятную шершавость дорогого материла. Между прошлым и будущим сейчас проведена тонкая черта, которая становится всё ближе. Волан-де-Морт нетерпеливо прохаживается вдоль лестницы, где они стоят. И сейчас словно нет никого, кто рядом. Даже злющий и вместе с тем испуганный взгляд Паркинсон ничего не значит. — Ты мне нравишься, — Полумна наконец произносит три слова, от которых раньше стремилась сбежать в мир иллюзий и фантазий. — Ты мне тоже. Но это пройдёт, — на грани слышимости шепчет Драко, при этом выпрямляясь, и снова становясь надежной «стеной», закрывающей ей обзор. — Ты такая же нормальная, как я. Он произносит её коронную фразу. Откуда он знает её?! — Знаешь, если я и увижу фестралов, то, надеюсь, что не после твоей смерти. — Драко снова улыбается, и на сей раз действительно уходит по ступеням вниз. На него смотрят несколько сотен глаз. Должно быть, он сейчас от этого счастлив. Она знает, как Драко Малфой жаден до чужого внимания. Волан-де-Морт скалится в желтозубой усмешке и распахивает объятия. — Молодец, Драко! Лорд уже готов обниматься, но парень проходит мимо, направляясь исключительно к матери, под ошалевшие взгляды Пожирателей и Орденосцев Хогвартса. Она видит это сквозь слёзы. И ветер резко становится холоднее. Его больше рядом нет. Теперь она всё видит. Мёртвого Гарри, скрюченного героя, лежащего теперь у ног великана. И петлю на шее Хагрида. Такую же, как на Клюворыле когда-то… Она снова видит спину Драко Малфоя, который закрывает мать собой за миг до того, как зелёная вспышка «Авады Кедавры» летит в них. Да, он уже не увидит, слава Мерлину, фестралов, но она теперь она будет видеть по ночам его лицо. Лицо маленького белокурого мальчишки, который улыбался и гордился собой шесть лет назад при словах Распредяющей Шляпы: «Слизерин!» Некоторые вещи нужно успевать запомнить, пока длится миг. Обычная жизнь — длинная, а вот «ослепительный миг» — короток. Но за него многие могут прожить эту самую жизнь. И Драко Малфой, по её мнению, смог. Хоть и не всё всегда получалось.